Читаем Sophia Isla. Доблесть маленькой души онлайн бесплатно

В море было неспокойно: вода то подкидывала, то нарочито прибивала своей мощью хлипкую старую лодочку, подгоняя ее все ближе к центру планеты. На палубе был лишь одинокий странник – без еды, воды и багажа.

– Почти на месте…

Он достал из складок тряпичной накидки малый компас – на исхудавшем лице заиграли желваки.

Вода рвала воздушные потоки, предупреждая смертного об опасности, старалась оградить от глупой гибели – но страннику был не страшен гнев морской, его успокаивали соленые пучины: они дарили ему надежду.

– Он здесь!

Волна захлестнула лодочку, но мужчина сохранил спокойствие. Он верил, что если и умрет, то точно не из-за воды – возможно, из-за своей наглости, дерзости, но точно не из-за благородных соленых волн.

– Глупец…

Пелена обступила странника со всех сторон, ослепляя его – обезоруживая. Белый дракон испускал пар, извивался, скользя чешуей по воде, сливался воедино с волнами: дыша под водой, паря в небесах, пылая огнем и ползая по земле – он и был Сансарой[1].

– Ты бы мог прожить долгую счастливую жизнь… Зачем ты пришел ко мне? – прорычал он, внимая смертному из-под толщи пенистой воды.

– Я хочу посвятить свою жизнь другим – дарить помощь. Стольким людям не хватает наставника, духовного помощника – они отступают, разворачиваясь в нескольких шагах от верного, плодородного решения, пути, выбора… Прошу, одари меня вечностью, и я не разочарую, не подведу – я не хочу вновь родиться в незнании, я хочу взрастить и спасти человечество.

Бурлящее море то и дело захлестывало лодочку, погружая отважного путника под воду, отнимая возможность дышать. Как только вода отступила и голова смертника оказалась на свежем влажном воздухе, он продолжил свою речь, а белый дракон внимательно слушал.

Он слушал, но не его слова, а его сердце…

– Твоя душа чиста, но далека от истины – ты сам нуждаешься в наставнике…

– Так стань моим наставником, и я не разочарую тебя, о, Великий белый дракон!

Вода почернела, а небо залило ртутью – метка была поставлена, а душа отважного Сникки покинула грешную землю.

Наутро эхо от последней капли дождевой воды подарило жителям прощальную ноту. Неспокойная ночь сменилась новым днем, но не уступила ему.

Спросонок родители не застали в постели именинника и, обыскав весь дом понапрасну, решили, будто Джим, имея подобную склонность, проснулся пораньше и вышел поиграть с друзьями перед началом празднества. Сегодняшний день для семьи Крафтов был особенно важен: 3 июля – пятилетие маленького Джим-Джима.

Не успев и выйти за порог, супруги Крафт застыли в безмолвном ужасе: всего в метре от них, облокотившись на ссохшуюся периллу, в полном одиночестве, подобно обмякшей куколке, сидел их потерянный сын. Восковая фигурка под призрачными лучами лунного света.

Да, именно лунного: восемь часов утра, а на небе луна – дождя нет, лишь всепоглощающее звёздное небо… Синий бархат, усыпанный драгоценными камнями, – это не обычные звезды.

В минувшую ночь сама Вселенная благословила своей ладонью Черапунджи: приподняв полотно жизни, она позволила смертным заглянуть за привычный ландшафт, увидеть плоть и кровь бытия – всю нежность и хрупкость, всю смертоносность и невинность скромного механизма времени.

После неизбежного крушения в точке невозврата наступают всеобъемлющее созидание и покой. Именно этот покой сложил высокие ноты страха и безумия горожан наземь, заставив покорно проживать происходящее до конца – без тени трусости, ведь если это конец, важно принять его с достоинством.

Сон не отпустил детей домой, ночь обрела оттенок безумия.

В Черапунджи июль, а в июле все жители Черапунджи стараются не покидать свои уютные дома, и этому есть веская причина. На каждый год здесь, в Черапунджи, в среднем приходится 180 дождливых дней, ударная мощь которых выпадает именно на второй летний месяц[2].

Вести хозяйство здесь так же сложно, как и жонглировать кинжалами, однако нельзя сказать, что это невозможно. Почва здесь не совсем бесплодна: пару месяцев она успевает дарить хороший урожай, но затем неизбежно приближается сезон дождей. Небесная вода не дает фермерам засеивать плантации, а любое семя, которому посчастливилось оказаться в земле, – гибнет.

Чтобы выжить в сезон дождей, людям приходится ездить в другие города, нужно обеспечить себя самым необходимым. Перекупая больше половины щедрого урожая соседей, люди сводят концы с концами.

Черапунджи находится в низинах и обрамлен прекрасными горными породами, лесами и холмами. Вода остается здесь как в бассейне, лишь испарения помогают жителям не утонуть, лежа в своих теплых постелях.

История народа Черапунджи повествует нам о чудесных, но незримых, пленяющих и роковых Воздушных Дивах – хранительницах природного благополучия и равновесия, торжествующих в этих землях со своими агнатами[3] ровно столько, сколько льет дождь[4].

Согласно данной легенде, именно любовь к истокам и домашнему очагу вызывает столь сильные аномалии, и до тех пор, пока прекрасные существа восстанавливают свои силы в лоне родного города, в других уголках планеты сухо и не происходит ничего примечательного.

Выступать в качестве укрытия от неземных хлопот для Небесных духов, невзирая на неудобства, для местных не бремя, а честь! Как только Небесные Стражи решают завершить свое торжество, все обитатели Святого Подземелья и Омута Леса – существа куда менее благородные и куда более опасные – вылезают из своих мрачных окислившихся от зависти лачуг.

Вечные жители теней питаются чистой дождевой водой в надежде приблизиться хоть на толику к величию Воздушных Див, но вместо долгожданного преображения дарят местным жителям парадоксальную засуху. Буквально за неделю крошки с барского стола полностью исчезают!

Это поверье существует уже слишком долго: перебираясь из поколения в поколение, оно лишь глубже пускает свои корни.

На момент нашего путешествия город с таким обилием влаги страдает от парадоксальной засухи. И что самое интересное – здесь никогда, даже в зимнее время, столбик термометра не опускался ниже нуля! До недавнего времени…

Парадоксально и то, что все переплелось в одночасье. В чьей власти оказались планы природы, и куда исчезает так спешно вся вода?

Именно по этой причине зияет старый, напоминающий о самых темных временах шрам. Такой шрам остается лишь на чудовищных и богомерзких вехах истории человечества. И речь пойдет о юноше, обманувшем смерть.

Дождь лил со страшной силой, и все жители предпочли укрыться от непогоды, задвинув все рутинные дела теплым угощением да питьем.

Маленький Джим-Джим сидел у окошка и наслаждался любимым зелёным чаем. Краткими волнами жидкость разливалась по телу мальчика теплом, а пар от чаши согревал его замерзший от непогоды носик.

Комната хранила полумрак, из-за приоткрытой двери доносились еле слышные голоса родителей. Джим-Джим приложил к своему покрасневшему замерзшему уху свободную ладонь и продолжил наблюдать за темным, пугающим его лесом.

Джиму казалось, если он будет старательнее следить за лесом, то тот позволит услышать свой голос, который сейчас бесцеремонно заглушают звуки дождя и очередной родительский спор. Но шум, смешивающий умиротворение и покой с реальностью, вернул Джим-Джима на землю. Как бы он ни пытался настроиться на голос леса, мысли о грядущем дне заставляли его сердце биться чаще, отвлекая от столь важной, вовсе не навязчивой мысли.

Несмотря на тщетные попытки родителей оградить сына от невзгод, тот лишь покорно оправдывал их надежды своим образцовым незнанием. Никто не видел ни переживаний, ни печали, но порой глаза Джим-Джима невольно выдавали безупречное понимание тягостей взрослого мира.

Для его шестого чувства не существовало преград – маски слетали, и Джим без труда отличал ложь от недомолвки, а горькую правду – от неловкого вранья.

Столь заметное отличие в ребенке не оставляло ему шансов даже на одну безобидную детскую шалость. В бремени одиночества, неизбежной сосредоточенности на фактах не было места для радости – вот что формирует его изо дня в день: одиночество и факты. И в этом его истина, именно таким он будет сквозь временные изменения вокруг своего острова надежды, именно так он проживет свою жизнь – от первого до последнего вздоха.

Такие дети, как Джим, обречены пронести сквозь жизнь нечто неосязаемо драматичное, но вместе с тем не заменимое ни одной эмоцией беззаботного детского счастья: нечто, доступное не всем в этой жизни, – и это делает нас неумолимо сильными и богатыми, не так ли?

Это право наблюдать за вселенной, стать ее партнером – ведь она тоже в какой-то степени одинока. Но наша истина не в одиночестве и не в веренице тоскливых событий – наша истина в том, что Джим не обрел свое окружение, но оно его все равно настигнет рано или поздно – и в этот миг одиночество покинет его…

Ничто не будет напрасным, ведь дары, привитые жестокими годами, будут всегда в Джиме, всегда внутри – ведь это и есть подарки вечности. И пусть сейчас местная детвора отталкивает Джима своим непониманием и жестокостью, жизнь не ограничивается соседскими детьми и тем более одним двором.

В отличие от босоногих детей, старшее поколение при виде маленького иностранца, напротив, заманивает его в зыбучие пески дискуссий, затягивающие больше их самих, чем Джима.

Всему отмерено свое время. На все его хватит.

Школы же здесь как таковой не было, лишь редкие занятия элементарной арифметикой на языке Кхаси[5]. Языке, которым Джим владел даже не на треть!

Зато на центральном рынке можно было услышать симфонию хитросплетений различных языков – безграничных ампул знаний. И, в тайне от чрезмерно заботливых родителей, Джим стал ходить туда, как в школу.

Преодолевая каждый день по 15 километров в одиночку в незнакомой местности, четырехлетний мальчишка заметно возмужал, что дома вызывало у матери сильный прилив гордости. К слову, Джим-Джим никогда не врал родителям – он лишь изредка недоговаривал.

Пока отец представлял себе, как его сын играет в салочки с местными оборванцами и лазает по деревьям, Джим учился говорить на пяти диалектах кхаси, осваивая отныне и впредь свой родной – сохру.

Несмотря на старания и упорный труд, плоды учения созрели не сразу. Поначалу мальчик не понимал, о чем говорят торгаши, затем стал наблюдать то, как они говорят, исходя из того, чем те торгуют. Привыкнув к разнообразию звуков, он начал закрывать глаза и, опираясь на слух, пытался выплыть из самого эпицентра неизвестного.

Штурмующий галдеж рынка превращался в бешеного зверя, поднимающего смышленого Джим-Джима на рога изо дня в день – уроки новому языку превращались в неистовую схватку с собственным разумом.

Пусть не сразу, но он научился чувствовать язык и различать диалекты, а вместе с тем пришло и понимание.

Помимо учения, он нашел себе приятных собеседников, с которыми весело проводил время вдали от дома. Конечно, такие знакомства очень часто начинались одинаково: кто-то пытался уличить Джим-Джима в воровстве, а кто-то пытался нагнать страху.

– Уж слишком ты, парнишка, много времени здесь проводил, не тратя при этом ни гроша! – оправдывались его новые друзья.

Центральный рынок порывист и непоседлив – вайшьи[6] сменяют друг друга каждый месяц: кто-то обязательно вернется, а кого-то Джим больше не увидит – и лишь некоторые остаются безучастны к любым переменам. Кочевые торговцы всегда приносили с собой великое множество историй, которые успели заменить ребенку глаза и уши – стали компасом его сердцу.

Сегодня необычный день для учения – сегодня Джим бежит от собственной проницательности, он знает наверняка: ожидания родителей превратятся в бессильное огорчение. Слишком много времени и сил вложено в грядущий праздник, слишком много сделано для самого Джима.

Вот только если бы Мия знала, что своими друзьями Джим называет лишь кочевников с Центрального рынка, она бы впустила их в свой дом? Если бы Даниэль знал, чего Джим успел натерпеться от дворового отребья и что ему еще предстоит пережить на улицах лишь из-за того, что он чужой – то продолжил бы мастерить для них игрушки и зазывать в гости? К чему хлопотать над искусственными проблемами, когда настоящие обступили со всех сторон?

Именно поэтому, спасаясь от непогоды и изо всех сил упираясь ногами в глиняную массу, Джим прокладывал себе дорогу к Центральному рынку, как вдруг его левая нога соскользнула с травяной тропы, утягивая за собой в глубокое болото из глины и шумных потоков дождевой воды – в самую настоящую яму!

В тщетных попытках ухватиться за торчащие корни деревьев Джим утоп ногами в вязкой глине – на его ладонях проступила первая кровь. Как только ему удается высвободить одну ногу – та намертво застревает в чем-то более цепком!