Читаем Солнце для мёртвых онлайн бесплатно

Сугроб, наметённый за ночь, зашевелился. Луна закатилась, но вдали, за тёмными строениями товарной станции, уже забрезжил чистый оранжевый свет. Человек, поднявшийся из снега, качнулся. Снег посыпался с него, как с новогодней ёлки. Он смотрел вокруг и не узнавал мира, а главное, не узнавал себя. Он даже не мог бы сказать, кто он — мужчина или женщина. Нет, он даже не мог сказать, человек ли он. Он посмотрел вперёд по заснеженной дорожке, туда, где светились фонари трамвайной линии. И назад — на кирпичные заборы, скрывавшие пакгаузы железной дороги. Он не узнавал этого мира. Он видел чёрный снег и синий свет, брезживший на востоке. Он видел свои руки, облитые синим холодным светом, потом взгляд его упал на пятна в снегу. Там, где он только что лежал, на чёрном снегу светились ярко-красные пятна. Такие же пятна на его куртке источали слабое сияние, и разглядывая их, он внезапно понял, что эти пятна как-то связаны с ним. Это красное — невыносимо красное для его глаз — вытекло из него. Цепочка красных следов тянулась по тропинке в сторону трамвайного кольца. Красное притягивало его взгляд, и в груди его рождалось что-то необыкновенное, от чего хотелось взвыть и расцарапать когтями грудь. Он не узнавал это место, но чувствовал, что с ним связано что-то очень важное для него, для его прошлого и будущего. Он покачивался, не решаясь сделать шаг. Казалось, он раздумывал, хотя на самом деле он не умел думать. Он забыл, как это делается. На белом, бескровном его лице промелькнуло выражение удивления. Потом оно сменилось сосредоточенностью. Он выпрямился и зашагал мимо закоченевших стволов и ветвей, мимо пакгаузов, перешёл через рельсы, и углубился в тёмный мрачный переулочек. Здесь тесно стояли деревянные избы, с тёмными или закрытыми ставнями окнами. Казалось, теперь он точно видел свою цель. Он подошёл к одному из домов, толкнул ворота. Ворота были заперты, но он ещё не знал об этом, ещё не помнил. Он толкал их снова и снова, пока не залилась яростным лаем собака. Её лай подхватила другая и вскоре уже весь переулок оглашал неистовый разноголосый лай. Кое-где зажглись окна. Ничего. Это ничего. Он сильнее упёрся в ворота. Они не поддавались. И тогда он навалился на них изо всех сил. Что-то сломалось, заскрежетало, ворота приоткрылись. Тотчас огромная кудлатая тень метнулась прямо ему в лицо — и остановилась ещё в прыжке, рухнула на снег и, заскулив, исчезла. Он тут же вспомнил: когда-то он боялся собак. Но это было давно. Теперь его будут бояться собаки. Он вошёл во двор и увидел свет в окне — весёлый розовый свет за занавеской. На занавеске была тень — женщина готовила завтрак. Она знала, что он придёт. Или, может быть, делала это по инерции, из-за любви к традициям и порядку. Он долго смотрел на её силуэт, не решаясь постучать. Он почему — то знал, что его вид смертельно испугает её. Потом он повернулся и опять оказался за воротами. По переулку шли ранние прохожие. Первый, увидевший его, отшатнулся. Взгляд прохожего не отрывался от его груди. Тогда он тоже посмотрел вниз, увидел порез на куртке и что-то блестящее, торчащее прямо из груди. Это было обломанное лезвие ножа. Прохожий торопливо пробежал мимо. Пусть. Теперь это неважно. Он лишь глубже вогнал лезвие в бесчувственное тело, спрятав предательский блеск. Теперь он уже догадывался, кто он, и зачем. Он повернулся и зашагал обратно — через рельсы, мимо кровавых следов, к трамвайной остановке. Он дождался трамвая и сел — почти незаметный, почти не отличимый от других пассажиров. Он знал, куда ехать. Он вспомнил, он всё вспомнил.

Они, наверное, не хотели его убивать. Они просто следили за ним — от самого магазина. Там, в магазине, они стояли — наглые молодые морды — и следили за одинокими женщинами, у которых кошелёк где-нибудь на виду. В суете, толчее, они крали кошельки и растворялись в толпе, валившей из магазина. А потом возвращались.

Одна молодая женщина заметила, как не очень ловкая рука вора скользнула в её хозяйственную сумку, в которой сверху, на продуктах, лежал кошелёк. И сказала, повернувшись:

— Вы что? Вы что делаете?

На «вы» она называла одну из наглых морд — юного негодяя, который без тени смущения, выдернув руку из сумки, спросил:

— А что?

Женщина увидела, что за вором стоят ещё несколько — юных, но крепких, хорошо одетых, жующих жвачку. Она постояла, глядя на них. Повернулась, и пошла в следующий магазин. Там она встала в очередь и увидела впереди тех же парней. Один из парней глядел ей прямо в лицо, жевал и ухмылялся.

— Ну? — сказал он. — Спросить чего хочешь?

— И спрошу! — сказала она, и осеклась: парень вытащил из кармана краешек ножа и показал ей — одной ей.

Она поскорее вышла из магазина. Было уже темно и вокруг, как назло, никого не было. Она заторопилась к трамвайной остановке и краем глаза увидела, что четверо парней последовали следом. У неё были дети. И она смертельно испугалась. Но, к счастью, с другой стороны улицы подошёл мужчина. И парни отступили. Правда, потом, когда выяснилось, что на трамвайной остановке больше никого нет, они снова приблизились. Делали вид, что заняты своим разговором. Мужчина быстро оценил обстановку.

— Ну, не бойтесь, — сказал он ей. — Ничего страшного. Сейчас народ подойдёт, магазины вокруг…

И тут парни окружили их. Один ударил женщину, она упала.

— Э, парни, сбесились?.. — только и смог проговорить мужчина, потому что следующий удар свалил и его. Однако он быстро поднялся.

Парни побежали, мужчина погнался, нагнал последнего, сделал подножку — тот упал. Мужчина поднял его, встряхнул и ударил. Парень снова упал.

— В милицию бы тебя, гада, — проговорил мужчина, — да жаль, связываться не охота. — Он наподдал парню под зад. — Ползи, гадёныш. Кто тебя научил женщин бить…

А потом подошёл трамвай. Мужчина и женщина разошлись. Мужчина сел в трамвай, и только через несколько остановок обнаружил, что парни — здесь, едут вместе с ним. Пока народу было много, он не боялся. Потом, перед конечной, в трамвае осталось совсем немного пассажиров и мужчина забеспокоился. Ну, а уж на конечной, когда вышли только он и парни, он и вовсе испугался. Ведь у него тоже были дети. Ему нужно было перейти линию. Как назло, кругом не было ни души — поздно, да и мороз загнал всех в дома. Надо было не выходить из трамвая, подумал он. Но теперь поздно. Трамвай проскрежетал на повороте и умчался. И мужчина остался один против четверых на дорожке среди зарослей тальника.

— Глазастый ты, дядя, узнать можешь, — сказал ему один из парней.

— Куртка у него хорошая, — сказал другой.

— Мне тоже нравится, — сказал третий. — Жаль — никому не достанется… — сказал четвёртый.

Наверное, надо было бежать. С четырьмя такими бугаями ему не справиться. Но бежать было бы позором. Он стоял и ждал, и даже не успел защититься, когда перчатка со свинцом ахнула его в висок. Он не упал, просто удивился силе удара. Он даже ответил — слабо, потому, что парень успел уклониться. Каратист, падла — подумал он.

— Ребята, может, разойдёмся, а? — спросил он, всё ещё отказываясь поверить в происходящее.

— Ага, разойдёмся, старый мудак, — ответили ему.

И новый удар. Он снова устоял, и красная пелена застлала ему глаза, и страх отступил, и он с рёвом кинулся на переднего, на этого гадёныша, который хотел вмешаться в его жизнь, обидеть его детей и жену, обидеть нерожденного ещё ребёнка, поломать всё, что с таким трудом он создал и выстрадал. Потом был удар, и ещё один. Он в удивлении смотрел, как нож погружается в него, выскакивает, как живой, в крови, и погружается снова. И после боли, после удивления — что можно вот так просто взять и решить все, все проблемы — он почувствовал стыд. И уже в самом конце — мучительное чувство жалости ко всем, кого он любил, и кто остаётся здесь, в этом жестоком несправедливом мире.

И вот теперь, в холодном утреннем трамвае, он, белый, как снег, и такой же холодный — даже холоднее — ехал на поиски. На остановках входили люди, вагон наполнялся, все места заняли, и только одно — рядом с ним — оставалось свободным. Он не думал об этом. Он не думал о людях, стоявших вокруг. Он знал, что не зря поднялся с кровавого снега, не зря вернулся в этот мир. Это ведь что-то значило, зачем-то это было нужно — оживить его замороженное сердце, поднять его на ноги и толкнуть вперёд, вдохнув жизнь в мёртвое тело. Он сошёл на той же самой остановке, где всё это началось. Было ещё рано, магазины закрыты, и он знал, что убийц здесь нет. Наверное, они ещё спят после пьяной ночи. Он видел голубоватые фигуры людей, торопившихся по делам, детей, которых взрослые вели в детсады и ясли, он узнавал этот мир, но не принадлежал ему. Он был холодный, как фонарный столб. Или как пешеходная «зебра» под слоем голубого льда. Но ведь он и не хотел сюда возвращаться. Чёрный снег скрипел под его ногами, когда он прохаживался взад-вперёд вдоль остановки, за коммерческими киосками. Скрипел снег и скрипело его мёртвое тело, которое не разлагалось только благодаря морозу, ударившему ночью. Нет, разложение уже началось — очень медленно, пока не заметно. Он должен был избегать мест, где разложение пойдёт быстрее. Например, он не должен долго находиться в помещении. Или в переполненном транспорте. И ещё он понял, что должен торопиться. Он должен отыскать их до того, как превратится в набор первоначальных элементов, до того, как вечный Хаос притянет его к себе и вольёт в себя. Камень к камню, тьма к тьме. Он потёр руки, не чувствуя их. Потёр лицо. Что-то рождалось в нём, какое-то неведомое прежде чувство, что-то, что доступно лишь мёртвым. Он понял, что ни время, ни расстояние для него теперь не играют никакой роли. Он огляделся. Синее солнце разгоралось над девятиэтажками, заливая призрачным светом весь город. Этот город в синем свете теперь тоже был городом мёртвых. Теперь он не был для него лабиринтом, в котором можно заблудиться. Он видел под чёрным снегом, в каменной промороженной земле, мёртвые кости и корни. Там, за переездом, на старом кладбище, лежало множество таких же, как он, бывших когда-то живыми. Они и сейчас никуда не делись, наполовину разложившиеся, наполовину мумифицированные, они существовали вопреки этому грохочущему назойливому миру живых. Он слышал их ободряющие голоса, они знали, кто он, куда идёт, и зачем. И, прислушавшись, он понял, что они хотят помочь ему. В холодном свете холодного светила он ясно увидел свой путь. Он дошёл до трамвайного кольца. Отсюда шло несколько дорог в разные стороны: одна к мосту, другая в заводской микрорайон, третья — в пригородный посёлок, четвёртая — в аэропорт. Он постоял, прислушиваясь. Потом шагнул на проезжую часть. Он не знал, видят ли его водители, может быть, для них он не существовал. Но он всё равно не боялся. Он слишком долго боялся в своей предыдущей жизни. Машины тормозили. Он пересёк проезжую часть, автобусную площадку, прошёл мимо экспресс-кафе, глухого и тёмного в этот ранний час, свернул на тропинку и вскоре выбрался на шоссе, ведущее в аэропорт. Слева, в сосновом лесу, были лыжные трассы, частично освещённые, и по ним то и дело пробегали лыжники. Он двигался быстро и уверенно, не обращая внимания на лыжников, мелькавших за деревьями, на проносившиеся справа машины.

Двое из четверых проснулись от холода. Они спали в садовом домике недалеко от города — рукой подать — где их приютила женщина по имени Галя. С Галей они познакомились вчера. Печурка в домике остыла. Они растолкали Галю и, пока она разводила огонь, опохмелились. Вчерашнее веселье ушло и обоим было муторно. Хотелось вернуться в город, заползти в самое тёплое место и отлежаться, пока в перепутанных мыслях не образуется хотя бы некоторый порядок. Гале было много лет. Это вчера ночью она могла сойти за молодую женщину. Сегодня они увидели её безобразное лицо, старые, много видевшие глаза и седину в давно немытых волосах.

— Галя, сука, ты кто? — спросил младший, которого звали Андреем, и который направлял всех четверых.

— Ты же вчера спрашивал, Андрюша, — ласково ответила она.

— А я забыл.

Она глядела на него снизу вверх, сырая штакетина была у неё в руке — она хотела сунуть её в печку.

— И я забыла, — сказала она.

Андрей налил в кружку от чайного сервиза водки, выпил и сказал:

— Врёшь.

— Андрюха, ты чего? — спросил старший, которого звали не по имени — Виктор — а просто Бэ-Вэ; он был туповат, и «бэ-вэ» было его любимым выражением, означавшим, в зависимости от ситуации, всё, что угодно. А вообще-то «бэ-вэ» значило «без возражений» — так выражался наставник Бэ-Вэ в детской колонии.

— Всё она помнит, — мрачно сказал Андрей. — Всё, что ты тут вчера болтал.

— Я болтал? Да ты же сам…

Андрей отшвырнул из-под себя колченогую пластиковую табуретку, встал и ударил Бэ-Вэ. Бэ-Вэ вообще был мальчиком для битья, ещё с детства. А когда Андрей перехватил опустевшую бутылку Петроффа за горлышко, Галя всё поняла.