Читаем Солноворот онлайн бесплатно

Есть два солноворота: зимний и летний. После зимнего, хотя вначале и по воробьиному скоку, а все-таки неуклонно дни начнут прибывать, и больше станет в природе света, тепла, и больше радости на сердце у человека — впереди весна… А летний солноворот таким же „воробьиным скоком" откроет начало движения земли к тусклой, осенней поре… О каком же „солновороте" идет речь в новом произведении Аркадия Александровича Шилева?  И почему он вынес в заглавие романа именно это просторечное слово?

Есть и две зари: утренняя и вечерняя. Но ассоциируется в сознании человека заря прежде всего с рассветом, постепенно наливающимся красочной силой, золотом и багрецом. Вместо „суток" равнозначно говорится „день", а не „ночь". Говорят: „двадцать лет", а не „двадцать зим" человеку. Людям свойственно стремление к светлому. И „Солноворот" Аркадия Шилева — это, конечно, тот, с которого зима повернула на лето, исторический момент, с которого жизнь колхозная повернулась к лучшему.

За последние годы опубликовано немало интересных, правдивых книг, посвященных современной деревне. В этом ряду стоит и роман А. Шилева, продолжающий напряженный писательский поиск нового в судьбах советского села после знаменательных решений сентябрьского Пленума ЦК КПСС. При этом особое достоинство филевского романа заключается еще и в том, что он написан человеком, непрерывно и тесно связанным с землей, с колхозным укладом жизни. Он ни в чем не ошибется, изображая подробности сельского быта, исследуя думы и чаяния хлебопашца, — вся родословная Аркадия Шилева исконно крестьянская, и сам он родился (в 1915 году) в деревне Анциферова Курья той именно нынешней Кировской области, о людях которой преданно и любовно он пишет вот уже четвертую свою книгу. Он не ошибется, изображая и сельскую интеллигенцию,—закончив заочно Вологодский учительский институт, девять лет он проработал преподавателем в сельских же школах. Знает Шилев в точности и что такое руководитель района, области, — он сам десять лет находился на советской и партийной работе, от заведующего отделом райисполкома до первого секретаря райкома. Да и после, когда Шилев стал писателем, он жил среди героев своих произведений, жил не как гость, а как свой человек, с которым любому его односельчанину покалякать душевно приятнее всего не в рабочем кабинете писателя, а где-нибудь на этаком обсиженном бревне, у въезда в родное село, покуривая и неторопливо кроша в горсти ком земли.

Именно так вот, среди своих героев, среди привычной ему обстановки, и были созданы А. Шилевым романы „Елена Русанова" (1952), „Свои, талицкие" (1957), „Мать-мачеха" (1960), а теперь и предлагаемый вниманию читателей „Солноворот".

Во всех этих книгах в фокусе зрения писателя неизменно стоят труженики села, хлеборобы. И это понятно, и это оправдано. А. Шилев исподволь развертывает исторически широкое полотно прилежной крестьянской жизни на скудных от природы полях Вятчины, Вологодчины. Первые годы Советской власти, Великая Отечественная война и, наконец, после XX съезда КПСС, деревня на новых путях своего развития — вот масштаб взятых в едином плане всех четырех филевских романов. И, разумеется, рельефнее всего предстает эпоха, когда она видится через сквозные судьбы отдельных личностей. Так прослеживали мы историю семей Суслоновых и Русановых в романах „Елена Русанова" и „Мать-мачеха". Так прослеживаем мы становление характеров Сергея Дружинина, Веры Михайловны Селезневой, Вали Щелкановой и еще некоторых персонажей, пришедших в „Солноворот" из романа „Свои, талицкие".

Говорилось уже, скудны от природы вятские, вологодские земли. Ясно, не сравнишь их, к примеру, с благодатной Кубанью. А все же в умелых, честных, хозяйских руках и они способны отдарить труд крестьянский в достатке. Нет плохой земли—есть плохие земледельцы. В этом накал борьбы резко не схожих во взглядах на жизнь двух партийных руководителей: Жернового, секретаря Краснолудского обкома, и Сергея Дружинина — секретаря одного из райкомов области. Самоуверенная, самовлюбленная сила и власть Жернового столкнулись с подлинно партийной честностью, правдивостью Дружинина и многих его сотоварищей. И дело тут не только в том, что, пользуясь лишь силой да властьк}, подобно Жерновому, легко наделать множество непоправимых хозяйственных ошибок, скатиться вообще на скользкий путь личного карьеризма, дело в том, что шила никогда в мешке не утаишь, народ все видит, понимает, и коль худое творится вопреки разуму — теряется и вера в таких руководителей, у тех, кому пахать и сеять, опускаются руки. А тогда, именно тогда, становится и земля скудной и во всем виноватой.

Аркадий Шилев в своем романе строго судит Жернового, без всякой запальчивости, спокойно и объективно разбирается он в причинах, приведших к моральному краху этого в общем-то работящего и не бездарного человека, но заблудившегося, безнадежно заблудившегося. Возможно ли для него нравственное возрождение? Десятки лет прожитой жизни за спиной, а надо теперь все начинать с начала…

Жерновой—это печальный „солноворот" на зиму. Но Шилев писал свой „Солноворот", имея в виду прежде всего другую пору, ту, когда „как-то сразу кругом становится больше света и больше тепла, а с крыш проклевываются первые серебристые сосульки". Сергей Дружинин, профессор Штин, Вера Селезнева, второй секретарь обкома Шедор Янтарев, Валя Щелканова, Степан Волнухин, Игорь Порошин, Николай Кремнев — в этих людях олицетворено будущее. Им отдано самое пристальное, любовное внимание писателя. И мы, читая роман, с доверием протянем этим людям руку.

Для данного издания роман „Солноворот" автором значительно доработан: углублены характеры героев, сняты второстепенные линии, улучшен язык произведения. И это еще раз доказывает, насколько требовательно А. Шилев всегда относится к своему писательскому долгу.

Сергей САРТАКОВ.

1

Пурга не унималась. Вторые сутки металась она по верходворским полям, сдирала с холмов снег, поднимала вверх и со свистом вихрила огромными белыми жгутами. Предчувствуя близость весны, она бушевала, будто напоследок хотела насладиться своей суматошной удалью.

Вера Михайловна Селезнева возвращалась из Краснолудска. Кутаясь в тулуп и поторапливая лошадь, подбеленную снегом, она думала о доме, о Танюшке — обещала ей вернуться еще вчера, но по такой дороге разве быстро доберешься. Придется заехать в Верходворье и переждать непогодь. Может, удастся встретить и Сергея… Последнее время она старалась не вспоминать о нем, да разве сердцу прикажешь?

Вскоре ветер немного поутих, и впереди, в снежной замяти, показались маленькие приземистые домики. Вера Михайловна разыскала

Дружинина в районном клубе. Здесь только что закончилась комсомольская конференция, и все толпились в фойе, ожидая кино. Дружинин стоял у окна в пальто, в пыжиковой, чуть надвинутой на лоб шапке и, закуривая, собирался, видимо, уходить. Увидев Веру Михайловну, он просиял, по-мужски неуклюже схватил ее за руку и принялся расспрашивать обо всем сразу — р о диссертации, и как относятся к ней в институте, и о сроках защиты.

— Эх, Сергей Григорьевич, знал бы ты, сколько мороки с ней, — неожиданно для себя пожаловалась она. — Прежде чем защитить, надо еще кое-что опубликовать.

— У тебя уже есть статья в журнале, и не плохая, — стараясь успокоить ее, сказал Дружинин. — Хотя Жерновой вряд ли будет доволен, когда узнает, что ты ратуешь за клевер. Впрочем, что же мы стоим здесь? — И он пригласил ее к себе в райком.

Когда они вышли из клуба, пурга все еще не унималась, разгуливала по площади, по узеньким кривым улочкам, но Вере Михайловне теперь было все нипочем. Украдкой взглянув на Дружинина, она чуть-чуть коснулась его плеча и в который раз пожалела, что так стремительно бегут годы. Но вдруг, вспомнив о Танюшке, подосадовала: надо бы ехать, а пурга все не стихает…

— Ничего, успеешь еще, — сказал Дружинин.— Переночуешь у нас, и завтра утречком…

— Меня же дела ждут, Сергей…

— Знаю, но давай условимся, — не будем вспоминать сегодня о них. •

— Устроим семейный вечер?—усмехнулась Вера Михайловна. — А чай найдется?

— Конечно же! Буду сам угощать…

У крыльца райкома Вера Михайловна варежкой смахнула с валенок снег и первой стала подниматься по лестнице.

Сергей Дружинин работал не в том большом кабинете, который когда-то занимал бывший секретарь райкома Матвей Глушков, а в маленьком. Новенький, блестящий, отполированный шкаф с книгами, два мягких кресла, диван для посетителей, — вот и вся обстановка. Да еще — на одной стене картина «Ходоки у Ленина», на другой — карта почв района, раскрашенная цветными карандашами. Сняв меховую шубку и размотав серый шерстяной платок, Вера Михайловна подошла к книжному шкафу и, смотрясь в стеклянные створки, начала приводить в порядок волосы. Хотя ей и было за тридцать, но она все еще оставалась по-девичьи стройной. Тяжелый узел темных густых волос, уложенных на затылке, слегка оттягивал голову и придавал ее фигуре непринужденную живость.

Поправив волосы, Вера Михайловна открыла шкаф, взяла первую попавшуюся под руку книжку и, увидев на полях какие-то пометки, вопросительно взглянула на Дружинина.

— Удивляешься? — по-мальчишески озорно блеснул глазами Сергей. — Нашему брату надо не только знать о кукурузе, но и о космонавтике, и о многом другом…

— Полетишь на Луну—прихвати и меня,— засмеялась Вера Михайловна и вдруг, прервав себя, спросила: — В новую квартиру так и не перебрался?

— Зачем мне одному квартира?

«Должно быть, с Валей все еще не помирились, — подумала она. — А ведь я-то считала, что у них все будет иначе… Хотя в любви готовых рецептов нет. Говорят, надо верить в любовь, но это хорошее пожелание — и только. Вот и я хотела бы любить и быть любимой… Но любовь требует уступок и, может, жертв. Не так ли и у него с Валей? Впрочем, они еще молоды, помирятся, а мне даже и мириться не с кем, и ждать некого».

— Не бережешь ты, Сергей, себя, — вздохнув, упрекнула Вера Михайловна.

Широкое улыбчивое лицо Дружинина с летним крутым загаром стало задумчивым, он склонился к столу, принялся доставать из ящика стаканы, сахар. «Может, ты, Вера, и права, — втайне согласился он и, вспомнив размолвку с Валей, опять подосадовал: — Не Валя, а сам я во всем виноват, сам…»

— Разве можно так-то, одному жить?

— Ничего не поделаешь. — И Дружинин, вспомнив о чайнике, который уже вовсю кипел, схватил его за дужку, обжегся, шутливо добавил: — Видишь, даже с чайником управиться не могу, а надо районом руководить…

2

Вера Михайловна ночевала в угловой комнатушке, где обычно останавливались работники обкома: на этот раз никого из приезжих не было. Пожелав ей спокойной ночи и пообещав проводить утром, Дружинин ушел домой.

Всего лишь год, как Вера Михайловна узнала Дружинина, а сколько волнений, сколько невысказанных тревог…

Началось это с того памятного вечера, когда отмечали день рождения Вали Щелкановой. Хотя в тот вечер отец Вали, подвыпив, вступил в спор с Селезневой и даже немного обидел ее, однако Вера Михайловна не жалела, что поехала на праздник… Расходились шумно. Вера Михайловна вышла на улицу вместе с Дружининым. Стояла морозная ночь с высоким небом, усеянным звездами, как белыми ромашками. Упруго скрипел под ногами снег. Где-то в стороне выли волки. А им вдвоем было совсем не страшно. Вера Михайловна уже поняла, что Дружинину нравилась Валя. Почему-то ей тогда стало чуточку грустно, и в то же время она вдруг почувствовала, как ее охватило теплое, безотчетно сладкое чувство. Она радовалась этому новому чувству и боялась его, скрывала от других, тем более от Вали. Но Валя словно угадывала все это и, угадывая, страдала. Страдала по-своему и Вера Михайловна. Вот и сейчас она думала о Вале, о себе… «Будь на месте Вали, я бы так не поступила, — уверяла она себя. — Я бы пошла навстречу Сергею… В любви надо идти на жертвы… А почему бы и мне не пойти? Ведь я его люблю. Да и не старуха я еще… А дочь уже не маленькая девочка, она все поймет. И тогда двадцать километров — не расстояние. Чего же стыдиться своих чувств? Но нет… нет… похорони в себе это, Вера…»

Вконец измучившись раздумьями, она еле дождалась рассвета и, не простившись с Дружининым, уехала.

Домой Вера Михайловна вернулась к обеду. Встретив у крыльца Степаниду, хозяйку дома, она попросила ее, чтобы та отвела лошадь на конюшню, а сама, взяв чемоданчик, направилась в сени. Сбросив тулуп на перильца, вошла в комнату и удивилась: не было и полудня, а Танюшка уже дома.

— Не заболела ли? — с тревогой склонилась она к дочери.

Тоненькая и хрупкая, с двумя русыми косичками, девочка нахмурилась и опустила глаза.

— А я ушла с урока, — помолчав, несколько виновато ответила она и принялась теребить пальцами кончик пионерского галстука.

— Почему? — еще больше удивилась мать.

Полные губы Танюшки дрогнули, она подняла голову и с обидой сказала:

— А чего они неправду говорят! Мы играли, а один мальчишка сказал, что дядя Сергей — мой будущий папа. Какой же он мне папа? Ведь правда же? Он просто дядя Сергей — и все. — Танюшка вскочила со стула и, подбежав к комоду, схватила фотографию отца и прижала ее к груди. — Вот мой папа! Мне никого не надо, кроме своего папы! Понимаешь, никого, никого! — упрямо твердила она, а потом опустилась на кровать и заплакала.

Вера Михайловна изумилась. Свою любовь она скрывала ото всех, даже от Сергея. «Со временем это у меня все перегорит. Я сама сумею заглушить свое чувство», — думала она. И вдруг

об этом заговорили люди. Узнала Танюшка и вот — предъявила свои права…

Едва Вера Михайловна успокоила дочь, как в комнату заглянула Степанида и сказала, что в конторе ждут ее какие-то люди. Вера Михайловна собралась было позавтракать, но лишь выпила стакан молока и, все еще думая о своем, направилась в контору.

Там ее действительно ожидала необычная делегация. Пять здоровенных мужиков из соседнего колхоза «Земледелец», чинно рассевшись по скамьям, нещадно курили. Лишь председатель колхоза Роман Вессолицын, или попросту «Безалкогольный», как его окрестили колхозники за пристрастие к водке, был на ногах. Щупленький, юркий, с выбритыми до синеватого отлива щеками, он топтался около бухгалтерского стола.

Когда в контору вошла Вера Михайловна, Безалкогольный поздоровался с ней за руку и, поправив на носу очки, не без достоинства сказал:

— От имени и по поручению всего нашего правленского состава прошу выслушать наш разговор о жизни вверенного мне самой судьбой колхоза. — И он повел издалека длинный и сбивчивый свой рассказ.