Читаем Соль жизни онлайн бесплатно

Исихара Синтаро — человек не совсем обычной судьбы. Он родился в 1932 году в городе Кобэ, сделал себе имя как писатель, получив престижную премию Акутагава за повесть «Время солнца» (опубликована в 1955 г.). Но потом через какое-то время занялся политикой. И здесь тоже преуспел, став в 1968 г. депутатом верхней палаты парламента от правящей Либерально-демократической партии. Сейчас он является мэром столицы Японии — огромного Токио. Такое с писателями случается редко. Но еще большая необычность заключается в том, что Исихара продолжает быть действующим и весьма популярным писателем.

Здесь не место разбирать его политические взгляды, которые временами отдают нетерпимостью. Однако будем откровенны — для писателя это зачастую не недостаток, а достоинство. Потому что стопроцентная политкорректность убивает литературу. Потому что почти любой откровенный отзыв о людях и вкусах не является политкорректным. И с точки зрения политкорректности почти всю мировую литературную классику стоило бы отменить. Поэтому скажем несколько слов о том, что Исихара за писатель, и почему у него так много почитателей.

Итак, перед нами сборник рассказов «Соль жизни». Он не слишком типичен для японской литературы. Нетипичен прежде всего потому, что его главным героем является не столько «человек переживающий», сколько «человек действующий». Рассказы написаны от первого лица, и это «лицо» находится в беспрерывном движении — оно плавает на яхтах, пересекает океан, участвует в регатах, занимается подводной охотой, играет в футбол, мчится на бешеной скорости в автомобиле… Традиционная японская литература предпочитает героя менее мобильного, у него движется не тело, а душа. Это литература чрезвычайно тонкая, но поскольку ее жизнь намертво заключена в оболочку тела, то нашему читателю бывает там интересно, но все-таки иногда хочется открыть форточку и сделать вдох, чтобы легкие наполнились воздухом и ветром из какого-то другого измерения.

Исихара — писатель не слишком традиционный, его герой преуспевает скорее в действии, нежели чем в рефлексии. Война и трудное послевоенное время оставили глубокий след в душе Исихара, но нынешняя японская жизнь обеспеченна, размеренна и аккуратна, опасность не подстерегает тебя за каждым углом. Тому, кто желает острых ощущений, следует искать приключений в одиночку и самому. Так, собственно, и поступает автор-герой, странствуя но морям и океанам. Герой Исихара — это японский вариант «мачо». Несколько надуманного, придуманного, но оттого не менее любопытного. Современное общество стремится к максимальной предсказуемости, людям с авантюрным складом остается реализовывать свои несбывшиеся фантазии во время отпуска. Для многих людей чтение — это тоже своеобразный отпуск и приключение. Раскрыв эту книгу, такой читатель получит то, что он хочет получить.

А. Мещеряков

Он одним из первых в Японии стал плавать с аквалангом, и получилось так, что он стал профессионалом.

Хотя, что значит — профессионалом? Тогда еще не существовало такой профессии — «инструктор», а потому деньги он зарабатывал совсем на другом. Уж и не знаю, правда это или нет, да только слышал я от него такую историю. Будто бы неизвестно откуда взявшийся китаец попросил его поработать ночью у самой оконечности пирса в порту Иокогамы. Ныряльщику было предложено достать со дна три вещички — сантиметров по тридцать в длину — обернутых в промасленную бумагу. Ну, ныряет он, ныряет, но только ничего разглядеть не может, наощупь работает. И попадается ему то кошка дохлая, то велосипед поломанный. Только на третью ночь достал два свертка. А китаец подумал, что он третий утаил, стал угрожать, денег не платит. Пришлось самому ныряльщику воспользоваться незаконными методами: стал он за китайцем по пятам ходить и пугать. В результате все-таки получил свои денежки — по тридцать тогдашних тысяч за сверток! Так что сам он предполагает, что в свертках наркотики были или что-то в этом роде.

Дед ныряльщика происходил из аристократической семьи, и когда он приезжал в Хаяму, где у них когда-то была вилла, его старинные знакомые конфузили его обращением «милый мальчик». На жизнь он зарабатывал по преимуществу покером и другими азартными играми. В лучшие времена он держал небольшой ночной клуб в токийском районе Сибуя. Иногда вдруг заявлялся ко мне, уговаривал поехать на охоту в горы или порыбачить в море, но я неизменно вежливо отказывался. Его дружки не были настоящими бандитами, но от многих из них несло криминальным душком, да и в нем самом было что-то не то. Не знаю уж, объяснялось ли это хорошим воспитанием или чем-то иным, но только был он человеком мягким и в каких-то своих проявлениях вполне симпатичным.

Помню, как он несколько раз без всякого предупреждения заявлялся ко мне с уловом, состоящим из множества рыб вполне приличного размера. Это всегда случалось ночью, и я просто не мог изобразить на лице радостную улыбку. Хотя рыбин он дарил мне хороших, чувства благодарности я не ощущал. Поболтав в дверях несколько минут, мы расставались.

Получив раз пять такие вот сувениры, я так и не привык к ним, считая, что в те времена, когда никто еще не занимался подводным плаванием, его демонстративные приходы со здоровенными рыбинами были проявлением «мачизма». Только потом, когда я сам занялся этим делом и попробовал охотиться с ружьем, я понял, какой ценной добычей были те кампати и хирамаса, которых он приносил мне.

Потом он женился на полукровке — дочери известной всем в Сёнане красавицы. Как-то раз я повстречал его на улице с симпатичным мальчишкой на руках. Я спросил, как он назвал ребенка, а он ответил, что ему неохота было мучиться, и потому он назвал его так же, как и тогдашнего кронпринца. Я еще подумал, что это вполне в его стиле.

Когда я сам занялся подводным плаванием, я вспомнил одну его историю.

Не знаю, когда это было, но только вместе со своим приятелем — таким же балбесом — отправились они порыбачить в Осима, на полуостров Идзу. Хозяином катера был кореец по фомилии Канда. За ним числился, кроме прочего, и вооруженный налет на гостиницу конкурентов. В общем, сомнительная личность.

И вот вышли они в море к северу от Мотомати. Наплававшись, все уже поднялись на поверхность и забрались в катер, мой же приятель плавал, пока не кончился воздух. Наконец он тоже поднялся наверх — вместе с рыбинами, которых у него хватило сил дотащить. Смотрит — а катера-то и нет. Оказалось, что подводное течение отнесло ныряльщика от места стоянки катера чуть ли не на километр.

Море было неспокойным, он заметил искавший его катер с наветренной стороны, когда взлетел на гребень волны. Стал кричать, но из-за ветра его не услышали. Тут, похоже, люди на катере ошиблись в своих расчетах, и катер стал удаляться. Они поискали ныряльщика еще какое-то время, но потом, отчаявшись обнаружить его, скрылись.

«Я потерял надежду на катер и поплыл к берегу. Ты тоже на яхте ходишь и должен знать, что течение там сильное, к берегу не пристанешь. Я решил избавиться от всего лишнего и первым делом выбросил — как сейчас помню — четыре здоровенные рыбины — судаков и кампати. Помню, подумал: не в последний раз в море, еще наловлю. Но только берег становился все дальше и дальше. Тогда я выкинул пояс с балластом. Человек — существо жадное. Когда выбрасывал пояс, все думал: он дороже или рыба? Потом выкинул акваланг. Потом ружье. В конце концов у меня осталась только трубка.

Пронесло меня мимо мыса Тикасаки, потом мимо Кадзэгуса… А течение там, между прочим, проходит мимо мыса Ядзима, что в префектуре Тиба, а потом уже к берегу не приближается, в открытый океан несет. Небо было еще голубым, но волны понизу уже становились темнее, и меня стало одолевать отчаяние. Меня несло в сторону Токийского залива. Я было понадеялся, что там много кораблей и с них, может быть, меня приметят, но солнце клонилось все ниже, небо темнело. Надежда таяла.

Когда я увидел первый корабль, было так темно что человека в воде уже было не заметить. И тогда я подумал, что, наверное, меня так вот и занесет куда-нибудь в Тихий океан, где я стану кормом для рыб. Не знаю уж, сколько времени прошло, но только вдруг я заметил рыбацкий катер. Я понял, что это мой последний шанс. Словно сумасшедший, я прямо-таки выпрыгнул из воды и заорал. По зеленым бортовым огням я увидел, что катер, который уже проплыл было мимо меня на расстоянии тридцати или сорока метров, сменил курс; рядом с зелеными огнями зажглись красные, они стали приближаться. Это было спасение!.. Когда я поднялся на борт, то спросил, как рыбаку удалось заметить меня. Он рассказал, что в наступавших сумерках принял мою голову за оторвавшийся от сети буй и хотел подобрать его, но тут услышал крики. Вообще-то катер был из Мотомати, но сегодня рыбак собрался навестить своих родственников и направлялся в Окада.

Рыбак сказал, что мне повезло. Я знал это и сам. Я не ощущал ни особой благодарности, ни счастья, я просто думал, что мне сегодня крупно повезло.

Надо было как-то отблагодарить рыбака, но у меня ничего не было. Вместо этого мне пришлось занять у него тысячу иен. Из здания кооператива рыбаков я вызвал такси. Прибыв в порт Мотомати, своих дружков я там не обнаружил. Тогда я отправился дальше, в Хабу. Там-то я их и застал. Они пили на кокпите. Я молча приблизился к ним, швырнул на стол регулятор подачи воздуха. Этот подлец Канда поднялся со своего места: „Ты чего, живой что ли?“

Не произнеся ни слова, я что было сил вмазал Канде по челюсти. Он упал на стол. Его дружки надвинулись на меня, кто-то выхватил нож.

— А вы думали, что я привидение?

При этих словах Канда остановил своих дружков и сказал: „Ладно, извини, так уж вышло“.

Я хотел высказать им кое-что еще, но потом решил, что это ни к чему».

— Это как же? — спросил я своего приятеля. — Люди говорили, что если уж этому Канде кровь бросится в голову, он готов тебя в порошок стереть. Так отчего же в тот раз он утихомирился?

— Знаешь, на море часто такое бывает.

С тех пор прошло немало лет, я теперь часто отправляюсь в море на собственном катере и иногда вспоминаю эту историю. Я выхожу в море в абсолютном одиночестве: мне совсем не хочется остаться брошенным в волнах и потом гнаться за каким-нибудь кораблем. Не хочется мне и покорно подставлять физиономию под кулак какого-нибудь приятеля.

При упоминании об «угре Окино-эрабу» люди представляют себе нечто из ряда вон выходящее — какого-то чудовищного толстенного гротескного угря, но на самом деле это страшно ядовитая морская змея.

Наблюдать за змеями в море — занятие еще более неприятное, чем следить за ними в лесу. Помню, как я участвовал в первой регате по Южно-Китайскому морю. Мы стартовали в Гонконге, но весь следующий день простояли на месте из-за тумана и штиля. Когда же туман рассеялся, оказалось, что вода вокруг моей яхты кишит бесчисленными змеями и змейками. Это было отвратительно. Самые крупные экземпляры были с корабельный багор, то есть больше трех метров в длину.

Окино-эрабу — змея не очень большая. В самых крупных экземплярах не будет и метра, но вид этих змеек отвратителен. Утверждают к тому же, что яда одной змеи достаточно, чтобы убить пять быков.

Поговаривают, правда, что у этой твари атавизм: зубы так круто загибаются внутрь, что возможности укусить человека у нее практически не остается.

Может быть, зубы у нее и загибаются, но сила яда у нее все равно чудовищная.

Я не видел эту змею на поверхности воды. Она всегда оставалась на глубине. Когда я впервые заметил ее, то сразу понял, что змея ядовитая, хотя никто меня об этом раньше не предупреждал. Этот ярко-желтый окрас с черными полосами может быть только у ядовитой твари. Название змеи происходит от названия одного южного островка Окино-эрабу, и, действительно, эту змею можно часто видеть у побережья Окинавы. Впервые я повстречал ее в море у острова Яэяма.

Поскольку у змеи отсутствуют жабры, она не может дышать в воде и потому, проплыв какое-то расстояние под водой, вынуждена выныривать на поверхность. Сделав вдох, она снова уходит под воду. Когда я ходил на яхте, мне приходилось плавать по бурному морю, куда рыболовецкие суденышки не решались выходить. В эти минуты мне казалось, что вся крупная рыба залегла на дно и никто, кроме нас, яхтсменов, не видит пугающей пустыни моря; однако занявшись подводным плаванием, я смог убедиться, что на самом-то деле эту картину могут наблюдать и морские змеи, которые показываются на поверхности как во время шторма, так и в штиль, — для того, чтобы набрать воздуха.

Не знаю уж почему, но только мне никогда не приходилось наблюдать, как поднявшаяся на поверхность морская змея снова уходит под воду. Змеи покрупнее, случается, подплывают к ныряльщику, касаются акваланга, обвиваются вокруг шланга. Эрабу не делает так никогда — она устремляется прямо наверх. Однако я никогда не видел, как морская змея снова уходит под воду после того, как набрала воздуха. Похоже, что и Эрабу находит удовольствие в том, чтобы совершать обратный путь в одиночестве.

Когда я впервые увидел Эрабу, я подумал, что Конан Дойль не врал.

Сразу после окончания войны, когда радио было основным видом семейного досуга, Токугава Мусэй своим чудесным голосом озвучивал известные литературные произведения. Был там и цикл передач, посвященный Шерлоку Холмсу. Больше всего холодил мою детскую душу рассказ «Пестрая лента».

Действие происходит в усадьбе — используя вентиляционное отверстие и шнур, преступник скрытно засылает ядовитую змею в соседнюю комнату, где она убивает свою жертву. Дыхание девушки прерывается, перед смертью она выкрикивает: «Пестрая лента!»

Я не испытываю особого интереса к змеям, но рассматривая картинки с животными, не раз ловил себя на мысли о том, что ничего подобного «пестрой ленте» там не изображалось. Но вот Эрабу, которую я имел возможность наблюдать в мутном подводном мире, Эрабу с ее черными полосками на ярко-желтом теле, если вдобавок учесть ее размеры, — вполне могла послужить орудием убийства, описанного Конан Дойлем.

Уже само нахождение под водой вызывает чувство неуверенности. К нему добавился и страх, испытанный от «Пестрой ленты»… В общем, когда я видел извивающееся тело Эрабу, спешащей наверх, к своему глотку воздуха, я испытывал еще больший трепет, чем при встрече с акулой, и почтительно уступал дорогу. Пусть зубы у нее и загибаются внутрь, но на силе яда это никак не сказывается. Только представлю ее извивающееся желтое тело с черными полосками — и сразу становится не по себе. Рыбы, вероятно, ощущают то же самое. Так что пускать зубы в ход не было никакой необходимости — вот они и загнулись.