Читаем Сокровенный храм онлайн бесплатно

Склад изданий В. М. Саблина.

Москва, книжный магазин «ТРУД» 1905.

Я говорю для тех, кто не верит в существование единого Судии, всемогущего и непогрешимого, Который следит день и ночь за нашими чувствами и действиями, поддерживает правосудие в сем мире и пополняет его в ином. Но если нет Судии, то существует ли правосудие? Не то, что организовано людьми, не правосудие их судов и законов, но другое, существующее во всех общественных отношениях, не подчиняющееся положительным суждениям и санкционированное обыкновенно лишь общественным мнением, доверием или недоверием, одобрением или неодобрением тех, кто нас окружает? Нет ли чего-нибудь еще выше этого правосудия? Можно ли привести к понятию об общественном правосудии и объяснить им все то, что по житейской морали кажется столь необъяснимым и принуждает, так сказать, людей уверовать в существование разумного Судии? Обманывая и одерживая победу над нашим ближним, можем ли мы думать, что обманули и победили все силы правосудия? Все ли решено окончательно и можем ли мы забыть все страхи, или, быть может, существует более строгое и менее склонное заблуждаться правосудие, не столь видимое, но более глубокое, более общее и более могущественное?

Кто же станет отрицать его существование? Кто не чувствует, что оно неодолимо, захватывает всю человеческую жизнь и что в центре его стоит разум, не заблуждающийся и не допускающий обмана? Но, похитив правосудие с неба, куда же поместили мы его? Где оно? Где почерпает оно добро и зло, счастие и несчастье? Все это вопросы, которые мы не часто задаем себе. Между тем, они важны, ибо от того, откуда является правосудие карать или награждать нас, зависит его природа и вся наша мораль. Вот почему не бесполезно для нас рассмотреть, каково ныне в сердцах и умах людей истинное положение великой идеи высшего, мистического правосудия, которая столько раз с начала мира принимала различные образы. Не эта ли идея – наша возвышеннейшая и увлекательнейшая тайна, приходящая в соприкосновение с большинством других, и не ее ли колебания особенно глубоко потрясают нас? Возможно, что громадная масса людей не сознает ни колебаний, ни преобразований идеи. Чистая совесть, не всегда и не у всех неразлучна с развитием человеческой мысли. Впрочем, достаточно, если хоть некоторые отдадут себе отчет в происшедшей метаморфозе, а общая мораль почувствует постепенно ее действие.

Мы должны будем, естественно, затронуть правосудие общественное, т. е. то, которое мы взаимно воздаем друг другу в жизни, но не будем говорить о правосудии законном, или положительном, составляющем лишь часть правосудия общественного. Мы обратим особое внимание на то неопределенное, но могучее, неуловимое, но неизбежное правосудие, которое сопровождает и проникает, одобряет или порицает, награждает или карает все деяния нашей жизни. Приходит ли оно извне? Существует ли оно независимо от человека в природе и вещах, как нравственный принцип, непреложный и не допускающий обмана? Существует ли, словом, правосудие, которое бы можно было назвать физическим? Или же правосудие исходит всецело от человека? Скрывается ли оно внутри его, хотя и действует извне, и не существует ли, короче сказать, наоборот, лишь правосудие психологическое? Мне кажется, что оба эти термина: правосудие физическое и психологическое, охватывают различные формы правосудия, господствующие и поныне над правосудием общественным.

Человек, даже наиболее склонный к иллюзиям и тайнам, задав искренно и внимательно вопрос своему личному опыту, взглянув на внешние бедствия, слепо поражающие вокруг него и добрых, и злых, не будет в состоянии долго сомневаться в той истине, что в мире, где мы живем, не существует правосудия физического, происходящего от моральных причин, и что это правосудие является в образе наследственности, болезни, атмосферических, геологических, или каких только можно вообразить явлений. Ни земля, ни небо, ни природа, ни материя, ни эфир, никакая из ведомых нам сил, кроме тех, что таятся в нас самих, не имеют ни малейшей связи с нашею моралью, нашими мыслями и намерениями. Между внешним миром и нашими действиями существуют лишь простые отношения причины и следствия. Если я совершаю какую-либо неосторожность или излишество – то подвергаюсь известной опасности и уплачиваю известный долг природе. А так как всякое излишество или неосторожность имеют чаще всего причиною то, что мы называем безнравственным, потому что должны были сообразовать свою жизнь с мелочными требованиями здоровья и безопасности, то мы и не можем воздержаться, чтоб не установить известной связи между безнравственной причиной и пережитой опасностью или уплаченным долгом, и невольно начинаем вновь верить в мировое правосудие – наиболее укоренившийся в нашем сердце предрассудок. Но, начав снова верить, мы упускаем из виду то обстоятельство, что последствия были бы те же и тогда, если бы излишество или неосторожность имели невинный и даже героический повод, выражаясь сообразно с нашим ребяческим словарем. Брошусь ли я в страшный холод в воду, чтоб спасти своего ближнего, или же упаду в нее, пробуя столкнуть туда своего врага – последствия простуды будут все те же, и ничто на земле и под небесами, кроме меня самого или человека, если это ему окажется возможным, не прибавит ни капли к моим страданиям во имя того, что я совершил преступление, точно так же, как не избавит меня ни от одного болезненного ощущения во имя того, что я совершил геройский подвить.

Возьмем другое проявление того же физического правосудия: наследственность. Здесь мы вновь сталкиваемся с тем же неведением моральных причин, с тем же безразличием. Надо сознаться, странно было бы правосудие, вымещающее на детях и правнуках тяжесть проступка, совершенного отцом или прадедом, но оно не было бы противно людской морали, и человек легко бы постиг это: такое правосудие показалось бы даже естественными, грандиозным и увлекательным. Оно продлило бы на неопределенное время нашу индивидуальность, нашу совесть и наше существование и с этой точки зрения согласовалось бы с большим количеством неоспоримых фактов, которые доказывают, что наше существо не ограничено исключительно самим собою, но имеет множество неуловимых, хотя и не вполне выясненных связей со всем, что нас окружает, нам предшествует, или последует в жизни.

Однако, если это и верно в некоторых отношениях, то совсем неприменимо к тому, что касается правосудия физической наследственности. Физическая наследственность не считается с моральными причинами акта, последствия которого оплачиваются потомками. Между тем, что совершил отец, повредивший свое здоровье, и тем, что переносит сын, существует физическая связь, но намерения и побудительные причины отца, причины, может быть, преступные, а может быть и героические, не окажут ни малейшего влияния на страдания, доставшиеся на долю сына. Прибавим к этому, что поле действия предполагаемого физического правосудия, по-видимому, очень ограничено. Отец может совершить тьму ужасных преступлений: убивать, быть низким предателем, преследовать невинных, обирать несчастных, и эти преступления не оставят ни малейшего следа в организме его детей. Достаточно для этого, чтобы он позаботился избежать всего, что повредило бы его здоровью.

Собственно говоря, правосудие наследственности карает почти исключительно два рода проступков: алкоголизм и разврат. Однако, если алкоголизм – порок в достаточной мере отвратительный и часто весьма преступный – он часто бывает также скорее слабостью, чем преступлением, и в некоторых случаях трудно вообразить себе проступок, в котором было бы менее преднамеренности и испорченности. Трудно дать себе отчет, почему всесветная мораль клеймит таким специальным и, можно сказать, ужасным образом на вечные времена сравнительно невинную ошибку, тогда как она нимало не заботится о том, чтобы покарать отцеубийцу, например, отравителя, или истязателя.

Что же касается до разврата, то наказание, страшнейшее между всеми и наиболее роковое для потомства, часто поражает его. Но и здесь со стороны вещественного правосудия то же игнорирование моральных причин, то же оскопление. Разврат может быть чудовищен с точки зрения нравственности, может являться следствием ужасных интриг и быть запятнан превышением власти, отчаянием и слезами. С другой стороны допустимо, что он бывает безразличен и даже невинен; но вещественному правосудию нет до этого дела; оно карает лишь принимая в соображение принятые или забытые предосторожности, частое повторение ошибки, карает часто наудачу, но никогда не дает себе отчета в душевном состоянии своей жертвы. Притом можно бы и относительно разврата сделать то же замечание, что относительно алкоголизма: за что такое – специальное и почти неограниченное наказание за часто невинную ошибку? Есть виды разврата, которые в глазах холодного и возвышенного разума, каковой должен составлять неотъемлемую принадлежность высшего правосудия, несравненно менее преступны, чем многие низкие мысли и дурные чувства, которые незамеченными живут в глубине нашего сердца. Наконец, чтоб закончить эту главу, нетрудно будет вообразить или подыскать такой случай, где дети и внуки безусловно честного человека были бы беспощадно поражены в своем разуме и здоровье потому только, что их отец получил неизлечимую болезнь, исполняя то, что считал, справедливо или нет, исправлением причиненного зла, самоотвержением, жертвой, или долгом чести.

Таково естественное правосудие относительно физической наследственности. Что же касается наследственности моральной то она действует, руководясь, по-видимому, теми же принципами, но так как дело идет здесь об изменениях в уме и характере, несравненно более сложных и неуловимых, то и проявления правосудия менее ярки и отчетливы. Наследственность моральная есть ни что иное, как духовная разновидность наследственности физической – по крайней мере в области патологической, и единственной характерной для произведения решающих наблюдений; одна есть принцип другой, так же как другая составляет продолжение первой; таким-то образом в происхождении первой находим, с точки зрения правосудия, ту же индифферентность, то же ослепление. Потомки алкоголика или развратника могут быть поражены зараз как в разуме, так и в здоровье, какова бы ни была виновность или невинность первоначальной причины алкоголизма или разврата. Умственные способности будут неизбежно поражены, если даже спасется физическое здоровье. Будут ли они сумасшедшими, идиотами, эпилептиками, явятся ли они обладателями неодолимых преступных инстинктов, или же им будет угрожать лишь легкое расстройство умственных способностей – все равно: душа, пораженная одновременно с телом, должна вынести ужаснейшую моральную пытку, на какую лишь способно высшее правосудие (если здесь хоть на минуту возможен был вопрос о правосудии), пытку, карающую действия, причиняющие гораздо меньшее зло, чем сотни других, на которые природа не обращает и внимания. Добавим еще, что кара эта применяется слепо, не считаясь нисколько с извинительными, быть может, безразличными, а то так и прекрасными побудительными причинами этих действий.

Значить ли это, что лишь алкоголизм и разврат принимаются в расчет моральною наследственностью? Никоим образом, да это было бы и странно. Тысячи более или менее известных факторов приходят в соприкосновение. Некоторые моральные качества передаются, по-видимому, как и некоторые физические особенности. В известной расе можно встретить более или менее постоянно одни и те же, вероятно, благоприобретенный добродетели. Какова же в этом случае роль примера, среды и наследственности? Вопрос так усложняется, факты так часто противоречат друг другу, что было бы невозможно проследить какую-либо определенную причину в толпе других бесчисленных причин. Достаточно констатировать, что мы не находим и следа вполне ясных, разительных и решающих случаев, в которых могла бы высказаться преднамеренность физической или нравственной наследственности. Если же мы не находим следов здесь, то в чем-либо другом найти их еще труднее.

Итак, мы не видим и тени преднамеренности правосудия ни на небе, ни на земле, ни под землею, ни в этой жизни, ни в другой, т. е. жизни наших детей.