Читаем Софья Леонидовна онлайн бесплатно
КОНСТАНТИН СИМОНОВ
СОФЬЯ ЛЕОНИДОВНА
ПОВЕСТЬ
1
Днем 18 октября 1941 года в одну из квартир дома номер восемь по Воскресенской улице, потом улице Карла Либкнехта, а теперь опять Воскресенской, одной из тихих окраинных улиц Смоленска, кто-то тихо и несмело постучал, сначала один раз, потом, после перерыва, другой. Софья Леонидовна Высотская, врач городской больницы, теперь превращенной в немецкий госпиталь, только что вернувшаяся после суточного дежурства и обедавшая принесенной из больницы подгорелой пшенной кашей, недоумевая, кто бы мог стучать в квартиру в такое время, подошла к двери.
— Кто там? — спросила она.
— Софья Леонидовна Высотская здесь живет? — спросил робкий женский голос.
— Здесь,— сказала Софья Леонидовна и открыла дверь.
Перед нею стояла незнакомая ей, бледная, должно быть, сильно утомленная девушка, на вид лет двадцати, в полугородской-полукрестьянской одежде, с платком на темных волосах, в драповом стареньком демисезонном пальто и забрызганных грязью сапогах. В руках у девушки были кошелка и бидон. Лицо ее сразу Софья Леонидовна как следует не разглядела, только показалось, что оно усталое и как будто миловидное.
— Это вы? — спросила девушка.
— Я, — сказала Софья Леонидовна и внимательно поглядела на нее.
— Здравствуйте, тетя Соня, я Нина,— сказала девушка и, услышав, как в передней скрипнула одна из дверей, секунду помешкав, неуверенно обняла и поцеловала в щеку Софью Леонидовну.
— Здравствуй, — тоже с секундной паузой сказала Софья Леонидовна, — Откуда ты явилась? — Быстро поцеловала в свою очередь девушку в щеку и потянула ее за руку к себе. — Идем в комнату, что же мы тут стоим...
Они вошли в переднюю. Девушка кинула быстрый взгляд на еще раз скрипнувшую и приоткрывшуюся дверь; оттуда вышел большой худой рыжий кот, облизнулся и медленно, важно, ни на кого не глядя, прошел за угол по коридору, в конце которого виднелась кухня. Потом в приоткрывшуюся дверь выглянуло сразу два любопытных детских лица — одно ниже, другое выше, — веснушчатое мальчика и тощенькое, большеглазое девочки.
— Идем, идем,— решительно сказала Софья Леонидовна, взглянув на детей.— Что же мы тут стоим? — И, обняв девушку рукою за плечи, провела ее к себе и закрыла дверь.
Оглянувшись на закрывшуюся дверь, девушка села на стоявший у самых дверей поцарапанный, старый, гнутый венский стул и вздохнула так, что сразу почувствовались и вся ее бесконечная усталость и весь только что пережитый страх.
— Ставь пожитки да раздевайся, что же ты! — громко сказала Софья Леонидовна, тоже взглянув на дверь. И, когда девушка поставила на пол свой бидон и кошелку, стащила с волос платок и сняла пальто, сама взяла у нее пальто и повесила на прибитую к двери вешалку. — Пойдем в ту комнату,— сказала Софья Леонидовна.
Та комната, в которую они прошли, собственно, не была даже комнатой, а была второй половиной той же самой одной, не особенно большой, светлой, в два окна комнаты, отгороженной тонкой, оклеенной обоями перегородкой, с тонкой и плохо прикрывавшейся и тоже оклеенной обоями дверью. Во второй комнате стояла высокая и узкая постель с кружевным покрывалом и несколькими подушками, два креслица и маленький туалетик.
— Садись,— тихо сказала Софья Леонидовна, прикрывая оклеенную обоями дверь и даже немножко нажимая на плечо девушки, чтобы она села.
Девушка села в кресло, а Софья Леонидовна, прежде чем тоже сесть, придвинула штофное креслице поближе к ней, так что они обе оказались сидевшими совсем близко друг от друга, коленки в коленки.
— Отдышитесь пять минут, потом поговорим,— сказала Софья Леонидовна,
— Сейчас я успокоюсь,— сказала девушка.
— Вот именно,— спокойно сказала Софья Леонидовна и тихо и успокоительно погладила ее по лежавшей на коленке и чуть заметно дрожавшей руке.
«Значит, вот она какая, моя племянница»,— подумала она, молча и внимательно разглядывая лицо девушки. И, вспомнив свою настоящую племянницу, которую видела последний раз три года назад в Витебске, подумала, что хорошо, что та не была сама у нее в Смоленске давно, с детского возраста, с одиннадцати лет, а то уж больно не похожа! Не будь такого большого перерыва, досужий глаз старого, еще с тех времен, соседа Ивана Ильича Прилипко, который видел племянницу тогда, десять лет назад, девочкой, чего доброго, мог заметить несходство. Хорошо еще, что хоть обе темненькие...
У девушки были каштановые, кажется, вьющиеся, но сейчас свалявшиеся под платком волосы, неумело, неровно и некрасиво подстриженные сзади до половины шеи и заколотые за ушами двумя пластмассовыми заколками; тонкие, строго сдвинутые брови, карие, большие, с желтой искоркой глаза, маленький мальчишеский курносый нос и губы с чуть-чуть сердито и упрямо загнутыми вверх уголками. Если смотреть на нее спереди, по лицу ее можно почти принять за мальчишку, но вся маленькая, стройная, точеная фигурка ее была чисто женская — с круглой красивой шеей, округлыми плечами, высокой маленькой грудью и тонкой талией, тонина которой угадывалась даже под надетой на нее неуклюжей, старушечьей, на пуговицах, серой старой шерстяной жакеткой.
Сейчас, вглядевшись в лицо и фигуру гостьи, Софья Леонидовна подумала, что, пожалуй, эта молодая женщина старше, чем показалось на первый взгляд из-за ее мальчишеского лица. Пожалуй, на самом деле ей не двадцать, а, может быть, двадцать три или даже все двадцать пять!
«Так вот она какая, моя племянница»,— еще раз подумала Софья Леонидовна и спросила:
— Сколько вам лет? — и сама поправилась: — Сколько тебе лет? Давайте сразу на «ты», надо привыкать.
— Двадцать пять,— в знак согласия кивнула девушка и, чуть помедлив, застенчиво улыбнувшись, добавила: — Тетя Соня.
— Запомни, что тебе сейчас двадцать!
— Я знаю,— сказала девушка.
— А как тебя на самом деле зовут, я и не буду спрашивать,— сказала Софья Леонидовна,— чтобы даже и в душе не путаться.
— Правильно, так лучше,— сказала Маша, в свою очередь внимательно разглядывая женщину, с которой предстояло жить под одним кровом и от которой теперь вполне зависела не только ее жизнь, но и успех всего того, для чего ее сбросили этой ночью с самолета в лесу в двадцати километрах западнее Смоленска.
Женщина, которую она должна была звать тетей Соней, была такого же, как она сама, маленького роста, но только очень широкая в кости, плотная, даже круглая. У нее были почти совершенно седые, с редкими черными островками волосы, зачесанные на косой пробор, широкий лоб с крупными морщинами, сильное простое крестьянское лицо с большим, неуклюжим носом картошкой и маленькими, глубоко спрятанными под седыми лохматыми мужскими бровями внимательными глазами. Похоже, что у этой немолодой, почти старой женщины был несговорчивый и неуживчивый характер, от нее веяло силой и прямотой.
«Наверное, трудно ей с таким характером и служить у немцев, и обманывать их, как только это у нее выходит», — подумала Маша.
— Это креслице мы вынесем,— сказала Софья Леонидовна после молчания,— а вам... тебе, — сердясь на саму себя, поджимая губы, поправилась она,— поставим здесь парусиновую раскладушку. Ты на ней уже спала здесь, когда приезжала ко мне маленькая... — И женщина чуть заметно улыбнулась одними уголками губ.— Хорошо, что ты пришла днем, — перед каждым «ты» она теперь делала паузу, самолюбиво не желая больше ошибаться,— когда соседи на работе. Я тебе коротко расскажу про них, чтобы ты заранее знала.
И Софья Леонидовна действительно коротко, с той непривычкой к многословию, которая образовалась у нее вместе с тридцатилетней привычкой властно распоряжаться сестрами, няньками и санитарами, рассказала Маше о своих соседях.
Один сосед жил здесь столько же, сколько она сама жила в этой квартире, больше двадцати лет. Это был, по ее словам, человек немолодой и одинокий, звали его Иван Ильич Прилипко, и он, как заметила Софья Леонидовна, и был самым настоящим прилипкой — за кем сила, к тону и прилипал! Сейчас он прилип к немцам. Служил раньше делопроизводителем в горкомхозе, а теперь, с первых дней как пришли немцы, остался на той же должности в городской управе. Немцев любит или не любит, сказать трудно, наверное, и не любит, но боится их до крайности и служит им старательно. Когда-то, в ту войну, был интендантом, офицеришкой военного времени, в пятнадцатом году попал где-то в немецкий плен, просидел у них четыре года, выучил немецкий, из-за чего и нужен им сейчас больше, чем другие. Немцев не только боится, но со времени плена очень уважает за порядок. Иногда, когда теперь не видит у них порядка, доверительно сравнивает тех и этих немцев в пользу тех, прежних, но осторожно, ласково. Человек не злой и, пока будет ее считать за племянницу, для нее нисколько не опасный, даже напротив, хорошо, что живет в квартире, потому что немцы на него вполне полагаются.
И, закончив характеристику Прилипко, Софья Леонидовна добавила, чтобы ее собеседница не забыла, что она уже видела его, когда приезжала сюда в одиннадцать лет. Пусть скажет: «А я вас помню, Иван Ильич, и вы даже почти не постарели», — это не повредит.
— Нам всем, старым хрычам,— улыбнулась она,— приятно, когда нам говорят, что мы не постарели. Но я постарела с тех пор, как ты меня видела, имей в виду, была черная, а стала белая.
Маша знала, что эта женщина ждала прихода кого-то, кто должен был явиться к ней под видом ее племянницы, но сейчас Маша почувствовала, что она не только ждала, но, кажется, много думала об этом приходе и тщательно подготовилась к нему.
— Вот еще что,— сказала Софья Леонидовна,— я тут соседке нарочно сказала недавно, что после начала войны написала тебе с матерью в Витебск, что, может быть, приехали бы ко мне, соберемся в черный год под одной крышей, так что имей в виду, что вы получили это письмо. Так будет лучше, удобнее тебе будет объяснить, почему явилась.
И Маша снова с уважением посмотрела на Софью Леонидовну.
— Теперь давай договоримся, как с матерью,— сказала Софья Леонидовна,
— Мать погибла во время бомбежки и пожаров в Витебске,— сказала Маша.
— Так, договорились,— сказала Софья Леонидовна и, помолчав, напряженным голосом, — видно, спокойствие этого вопроса далось ей с трудом, — спросила: — А как на самом деле, не знаешь?
— Знаю,— тихо сказала Маша,— и на самом деле так.
Софья Леонидовна помолчала и, преодолевая свои чувства, которые ей, должно быть, не хотелось сейчас выражать, сердито пристукнула кулаком по ручке кресла.
— Почему-то так я и думала, что сестры нет на свете, — сказала она после молчания, — А Нина? — с еще большим напряжением спросила Софья Леонидовна.
— Жива,— сказала Маша. — Я не видела, не знаю, но мне сказали, что жива, кажется, где-то в больнице после всего пережитого.
— Ну да,— понимающе сказала Софья Леонидовна,— легко ли! Она жиденькая, некрепкая.— Она сказала это одновременно и с любовью и в то же время с оттенком природного пренебрежения к людской слабости.
С минуту помолчав и за это время, кажется, вполне справившись с собою, она стала рассказывать о второй соседке. Зовут ее Ольга Сергеевна, или просто Оля. Это хотя человек и куда лучше Прилипко, даже просто несчастный человек, но опаснее его, потому что все время откровенничает, жалуется, кается, что работает у немцев, заводит жалкие разговоры, и хотя все это без дурного умысла, но опасно, потому что она глупа, слезлива и болтлива. Сегодня наплакав лужу на столе у тебя, завтра пойдет к другой и расскажет, что она тебе плакалась, а ты ее жалела. Лучше с нею вообще поменьше разговаривать. Муж был коммунист, хороший человек, директор школы, ушел политруком на фронт, где теперь, неизвестно. Она была когда-то машинистка, комсомолка, потом родила троих детей — двух старших ты в передней видела,— жила при них и при муже, из комсомола механически выбыла, когда пришли немцы, стала голодать, и Прилипко по-соседски устроил ее машинисткой в управу.
— Ну и работала бы, что делать, детей-то кормить надо,— сказала Софья Леонидовна,— а то все сопли распускает. «Как же я, бывшая комсомолка, как же муж, политрук, что он подумает про меня, когда вернется...» Противно просто! А что он подумает, если вернется? Если не дурак, то подумает, что троих малых детей кормить ей надо было или ему отступать не надо было, одно из двух!
Машу с ее взглядами на жизнь покоробили эти, совершенно неожиданные для нее слова, тем более в устах женщины, которая работала в подполье и сейчас, принимая ее в племянницы, рисковала своей жизнью. Маше показалось, что то, что делала ее хозяйка, никак не соответствовало тем странным словам, которые она только что сказала о своей соседке, но вслух и тут же возражать ей Маша не решилась, отложив это на потом. В то же время она почувствовала, что резко не понравившиеся ей слова Софьи Леонидовны, однако, не вызвали у нее чувства недоверия, даже напротив, ее резкие слова вызывали какое-то особое доверие к ней. Человек, так говоривший, не может быть двоедушным. «Просто она ошибается,— самоуверенно подумала Маша.— Подходит к себе с одной меркой, а к другим людям — с другой. А так нельзя, неправильно, я ей это лотом объясню».
— Да, еще Шурик,— вдруг сказала Софья Леонидовна.— Этот иногда только приходит. Он племянник Прилипки. Ну, это настоящий фашист.
— Как фашист? — спросила Маша, у которой до сих пор слово «фашист» сочеталось только с немцами,
— Самый обыкновенный фашист,— уверенно и спокойно сказала Софья Леонидовна.
— Он с немцами пришел? — начиная соображать, откуда мог появиться самый настоящий фашист, спросила Маша.
— Почему с немцами? — сказала Софья Леонидовна.— Не с ними пришел, а навстречу им вышел с цветочками.
Слова «с цветочками» Софья Леонидовна сказала с такой злостью и ядом, что Маша подумала: наверное, эта старая женщина, если надо, сумеет — и не только сумеет, а захочет быть беспощадной.
— Как же, почему так? — вслух задала Маша тот вопрос, который ей каждый раз хотелось задавать, когда она слышала о предателях. Она знала, что они есть, но никак не могла реально, житейски представить себе, как люди, прожившие ту же жизнь, что она, вдруг становились такими, о которых говорят это слово.
