Читаем Собрание рассказов онлайн бесплатно

Папа поднялся за час до рассвета, поймал мула и поехал к Килигрю одалживать тесло и колотушку. Мог обернуться минут за сорок. Но солнце встало, я успел подоить, накормить корову, сам уже сел завтракать, и толь­ко тогда он вернулся — и мул под ним был не то что в мыле, а чуть не падал.

—    Лис травит,— сказал он.— Лис травит. На восьмом десятке, одной ногой в могиле по колено, другой по щиколотку, и всю ночь торчит на горе, говорит, что слушает гон, а сам его не услышит, покуда они не влезут к нему на пень и не гавкнут прямо в слуховую трубку. Тащи завт­рак,— сказал маме.— Уитфилд уже циркулем стоит над этим бревном, с часами в руке.

И он стоял. Когда мы проехали мимо церкви, там был не только школьный автобус Солона Куика, но и старая кобыла преподобного Уитфилда. Мы привязали мула к дереву, повесили котелок с обедом на сук, папа взял тесло и колотушку Килигрю и клинья, я — топор, и пош­ли к бревну, где Солон и Гомер Букрайт со своими теслами, колотушка­ми, топорами и клиньями сидели на двух чурбаках, поставленных на попа,— а Уитфилд стоял в точности, как говорил папа,— в крахмальной рубашке, в черных брюках, в шляпе и гластуке — и держал в руке часы. Они были золотые и на утреннем солнце казались не меньше тыквы.

—   Опоздали,— он сказал.

И папа снова стал объяснять, что старик Килигрю всю ночь травил лис, а в доме не у кого было попросить колотушку, кроме миссис Килигрю и кухарки. Кухарке, понятно, зачем раздавать хозяйский инструмент, а ста­руха Килигрю еще хуже оглохла, чем старик. Прибеги, скажи: «У вас дом горит», а она так и будет качаться в качалке и крикнет: «По-моему, да»,— если только не заорет кухарке, чтоб спустила собак, едва ты рот раскроешь.

—    Вчера могли сходить за колотушкой,— сказал Уитфилд.— Вы еще месяц назад обещали этот единственный день из целого лета на то, чтобы перекрыть храм Господен.

—   На два часа всего опоздали,— сказал папа.— Думаю, Господь нам простит. Он ведь временем не интересуется. Он спасением интересуется.

Уитфилд не дал ему договорить. Он будто вырос даже и как загро­хочет — ну прямо туча грозовая:

—     Он ни тем ни другим не интересуется! Зачем Ему интересоваться, когда и то и Другое — в Его руках? И зачем Ему беспокоиться о каких-то несчастных бестолковых душах, которые даже инструмент не могут во-время одолжить, чтобы сменить дранку на Его храме,—тоже не понимаю. Может быть, потому, что Он их создал. Может, Он просто сказал себе::"Я создал их, сам не знаю зачем. Но коли создал — засучу-ка, ей богу, рукава и втащу их в рай, хотят они или нет!»

Но это уже получалось ни к селу, ни к городу, думаю, он сам понял — понял, что покуда он здесь, вообще ничего не будет. Поэтому он спрятал часы в карман, поманил Солона с Гомером, мы все сняли шляпы, кроме него, а он поднял лицо к солнцу, зажмурил глаза и брови его стали похожи на большую серую гусеницу на краю скалы.

—    Господи,— сказал он,— сделай, чтоб дранка была прямой и хорошей и ложилась ровно, и пусть колется полегче, потому что она для Тебя,— и, открыв глаза, опять посмотрел на нас, особенно на папу, а потом пошел, отвязал кобылу, влез на нее, медленно, тяжело, по-стариковски, и уехал.

Папа опустил на землю тесло с колотушкой, разложил на земле рядком три клина и взял топор.   

—    Ну, друзья,— сказал он,— начнем. Мы и так опоздали.

—    Мы с Гомером — нет,— сказал Солон.— Мы были здесь.— На этот раз они с Гомером не сели на чурбаки. Они сели на корточки. Тут я заметил, что Гомер строгает палочку. Раньше не замечал.— Считай, два часа с хвостиком,— сказал Солон.— Так примерно.

 Папа еще стоял нагнувшись, с топором в руке.

—    Скорее все-таки час,— поправил он.— Но, скажем, два, чтоб не спорить.— Дальше что?

—    О чем не спорить? — сказал Гомер.

—    Ну ладно,— сказал папа.— Два часа. Дальше что?

—    Что составляет три человеко-часа в час, помножить на два часа,— сазал Солон.— Итого шесть человеко-часов.

Когда АОР (Администрация общественных работ) появилась в округе Йокнапатофа и стала предлагать работу,харч и матрасы, Солон съездил в Джефферсон и нанялся. Каждое утро на своем школьном автобусе он ехал за двадцать две мили в город, а ночью возвращался обратно. Он занимался этим почти неделю, прежде чем выяснил, что не только ферму свою должен переписать на другое имя, но и этим школьным автобусом, который он сам сделал из грузовика, не может владеть и пользоваться. В ту ночь он вернулся и боль­ше уже не ездил, и АОР при нем лучше было не вспоминать — если, конечно, вы не любитель подраться; однако при случае он не прочь был взять и разложить что-нибудь на человеко-часы, как сейчас.— Недостача —   шесть человеко-часов.

—    Четыре из них вы с Гомером могли бы уже отработать, пока сидели, меня дожидаясь,— сказал папа.

—    С какой стати?—сказал Солон. — Мы обещали Уитфилду два человеко-дня из трех, по двенадцать человеко-часов каждый, на заготовку дранки для церковной кровли. Мы тут с восхода дожидались третью рабочую единицу, чтобы начать. Ты, видать, отстал от современных взгля­дов на работу, которые в последние годы затопляют и оздоровляют страну.

—    Каких современных взглядов?—спросил папа.— Я думал, бывает только один взгляд: пока работа не сделана, она не сделана, а когда она сделана — она сделана.

Гомер снял с палочки длинную ровную стружку. Нож у него был, как бритва.

Солон вытащил табакерку, вытряхнул в крышку табаку, ссыпал с крышки на губу и протянул табакерку Гомеру; но Гомер помотал голо­вой, и Солон, закрыв табакерку, положил ее в карман.

—   Так, — сказал папа,— значит, за то, что мне два часа пришлось ждать, пока вернется с охоты семидесятилетний старик, которому столь­ко же делов в лесу, сколько в ночном ресторане с музыкой, мы втроем должны идти сюда завтра и отрабатывать эти лишние два часа, что вы с Гомером...

—   Я не должен,— перебил Солон.— За Гомера не скажу. Я лично обещал Уитфилду один день. Я пришел к началу, когда солнце встало. Когда солнце сядет, я буду считать, что кончил.

—   Ясно,— сказал папа.— Ясно. Это я, значит, должен прийти. Один. Должен поломать себе утро, чтобы отработать те два часа, что вы с Го­мером отдыхали. Два часа отработать завтра, за те два часа, которые вы не работали сегодня.

—   Утром тут не отделаешься,— сказал Солон.— Тут, считай, весь день насмарку. Недостача — шесть человеко-часов. Положим, ты сможешь работать вдвое быстрее нас с Гомером вместе взятых и тогда уложишься в четыре часа; но чтобы ты работал втрое быстрее и уложился в два часа — это я сомневаюсь.

Папа уже стоял прямо. И тяжело дышал. Нам всем было слышно.

—   Так,— сказал он.— Так.— Он занес топор, вогнал его в чурбак, перевернул и снова замахнулся, чтобы ударить обухом.— Так, значит, я оштрафован на полрабочего дня — я должен забросить все дела, которые накопились дома, и проработать тут втрое дольше, чем вы не работали — и все потому, что я простой работящий фермер, который бьется из по­следних сил, а не миллионер-колотушковладелец, шут бы их взял, по фа­милии Куик или Букрайт.

И они принялись за работу — колоть чурбаки и щепать из выколков дранку для Талла, Сноупса и других, которые обещали, что завтра сни­мут с церкви старую дранку и начнут набивать новую. Они сидели круж­ком на земле, поставив выколки между ног, и у Солона с Гомером работа шла ровно, легко, без натуги, как часы тикают, а папа садил так, слов­но каждым ударом убивал мокассиновую змею. Если бы быстроты в его ударах было хоть вполовину столько, сколько силы, он нащепал бы дран­ки не меньше Солона с Гомером вместе взятых: он заносил колотушку над головой и, продержав там порой чуть ли не минуту, обрушивал на обух тесла так, что не только дранка улетала прочь, но и тесло втыка­лось в землю по проух, а он сидел и выдергивал его, медленно, упрямо, с силой, словно только и дожидался, чтобы оно попробовало зацепиться за камень или корень.

—    Эй-эй,—  сказал Солон.— Пожалей себя, а то эти лишние шесть человеко-часов у тебя завтра уйдут на отдых.

Папа даже головы не поднял.

—    Не лезь под руку, — он сказал. И хорошо, что Солон послушался.

Не убери он этого ведерка с водой, папа так бы и разнес его вместе с выколком, а дранка просвистела мимо ноги Солона, как коса.

—    Знаешь, что тебе нужно? — сказал Солон.— Нанять кого-нибудь вместо себя на эти шесть человеко-часов сверхурочных.

—   На какие шиши?—сказал папа.— Я ведь в АОР'е не обучался отлынивать от работы. Не лезь под руку.

Но на этот раз Солон отошел заранее. А то папе либо самому при­шлось бы пересесть, либо заставить дранку лететь по кривой. Так что она пролетела все же мимо Солона, и папа принялся выдергивать тесло из зем­ли — медленно, упрямо, с силой.

—   А не обязательно за деньги нанимать,— сказал Солон.— Мо­жешь — в обмен на собаку.

Вот когда папа действительно остановился. Я сам это заметил не сра­зу, а Солон — еще позже меня. Папа сидел, занеся колотушку над головой и наставив тесло на выколок, и глядел на Солона.

—   Собаку? — переспросил он.

Это был пес смешанных кровей — кое-что от шотландской овчарки, кое-что от лягавой и понемногу, наверно, от всех остальных пород, но по лесу умел ходить тише тени и, напав на беличий след, гавкал раз— если знал, что ты его не видишь, а иначе крался по следу все равно как человек на цыпочках и голос подавал только тогда, когда след поднимал­ся на дерево, а ты отстал и потерял его из виду. Хозяевами пса были папа и Верной Талл, на пару. Уил Варнер отдал его Таллу щенком, а папа его вырастил за половинную долю; мы с папой натаскивали его, спал он со мной в постели, пока не вырос такой, что мать выставила его на двор, и вот уже полгода Солон пытался его купить. У Талла он стор­говал его половину за два доллара, а с папой, за нашу половину, они разошлись в цене на шесть: папа сказал, что пес стоит никак не меньше десяти, и если Талл не хочет выручить свою законную половину, то папа сам выручит ее для него.

—   Вот оно что,— сказал папа.— Тут, значит, вовсе не человеко-часы. Тут — собако-часы.

—    Это просто для примера,— сказал Солон.— Просто по-дружески хочу тебя выручить, чтоб завтра утром эта приблудная дранка не отвлекла тебя на шесть часов от личных дел. Ты мне продашь свою половину вашего уродистого блоходава, а я за тебя развяжусь с дранкой.

—    Включая, само собой, шесть известных тебе единиц под названием доллар.

—    Нет, нет, сказал Солон.— Я дам тебе за твою половину собаки те же два доллара, которые плачу Таллу за его половину. Завтра утром ты придешь сюда с собакой и сразу можешь отправляться домой, или где там у тебя скопляются срочные личные дела, а про церковную кров­лю — забыть.

Секунд десять после этого папа сидел, держа колотушку над головой и глядел на Солона. Потом еще секунды три он не глядел ни на Солона, ни на что другое. Потом опять стал глядеть на Солона. Прямо как будто через две и девять десятых секунды он спохватился, что перестал смот­реть на Солона, и сейчас же как можно быстрее посмотрел. «Ха»,— ска­зал он. Потом начал смеяться. Смеяться-то он, конечно, смеялся — и рот был открыт, и звук получался похожий. Но смеялся только для них, а в глазах смеха не было. И «берегись» он на этот раз не сказал. Он быстро передвинулся на заду, хватил по теслу колотушкой, и тесло рас­секло выколок, ушло в землю, а дранка еще долго вертелась в воздухе, пока не хлопнула Солона по ноге.

Они снова принялись за работу. До сих пор я не глядя мог отличить папины удары от ударов Солона и Гомера — и не потому, что он бил сильнее и ровнее — Солон с Гомером тоже работали ровно, а тесло, врезаясь в землю, никакого особого шума не делает,— а потому что он бил редко: Солон с Гомером тяпали легонько, аккуратно и успевали по пять-шесть раз, прежде чем раздавалось папино «жах» и дранка, крутясь, уле­тала куда-то. Но теперь папа постукивал так же легко, аккуратно и быст­ро, как они, может даже чуть быстрее, и я еле поспевал складывать дран­ку; к полудню наготовили столько, что Таллу и другим на завтра хватило бы с лихвой, и когда звякнул колокол на ферме Армстида, Солон поло­жил тесло и колотушку и сверился со своими часами. И хотя я был со­всем рядом, к тому времени, когда я нагнал папу, он уже отвязал мула и сидел верхом. И если Солон с Гомером думали, что оставили папу в дураках, как я грешным делом подумал, то им стоило бы посмотреть сейчас на его лицо. Он снял с сука котелок с обедом и протянул мне.

—    Иди ешь,— сказал он.— Меня не жди. Ишь ты — человеко-часы. Если спросит, куда я — скажи, забыл что-то дома, поехал взять. За лож­ками, скажи, поехал — есть нечем. Нет, не говори. Если скажешь, поехал за чем-то нужным, хоть за инструментом для еды, все равно не поверит, что поехал домой — хозяйство у него, мол, такое, что даже ему там не­чего одолжить.— Папа повернул мула кругом и ударил пяткой в бок. И тут же опять остановил.— А когда вернусь, что бы я ни говорил — не обращай внимания. Что бы ни делалось — молчи. Вообще рта не рас­крывай, слышишь?

Он уехал, а я пошел назад, к Солону и Гомеру, которые обедали на подножке пассажирского грузовика, и Солон действительно сказал в точ­ности так, как говорил папа.

—    Прекрасно, конечно, когда человек не унывает, только зря он прока­тится. Если ему нужен инструмент, которого собственная рука или нога не может заменить, то домой ему за этим бесполезно ехать.

Едва мы взялись за работу, приехал папа — слез, снова привязал мула к дереву, подошел, взял топор и всадил его в чурбак.

_  Ну, друзья,— сказал он.— Я подумал хорошенько. Я все-таки ду­маю, что это несправедливо, но ничего другого не придумал. Кто-то должен отработать два часа, потерянные утром, и поскольку вас, приятели, двое против меня одного, выходит, что отрабатывать придется мне. Но дома у меня завтра прорва дел. Кукуруза моя сейчас уже криком кричит. А может, не в этом дело. Может, все дело в том — вам по секрету я могу признаться,— что меня обвели, но будь я неладен, если появлюсь тут завтра и признаюсь в этом при всем честном народе. Словом, не желаю. Так что меняемся, Солон. Твоя собака.

Солон поглядел на папу.