Читаем Собачий лаз онлайн бесплатно

В. ДОБРОВОЛЬСКИЙ

СОБАЧИЙ ЛАЗ

I.

Вдруг заполыхала весна. Солнце пристально всматривалось в землю, всматривалось, но не видело. Если б видело, то пожалело б всякую тварь, которая не знала куда деваться от жара, пожалело б и поля, и траву, которая карежилась, но хотела еще улыбаться худенькими цветами.

Все мучается, все недовольны. Даже жабы оглушительно орут по вечерам, - изнывают в жабьей тоске. Люди, как вареные, выползают из домов только по вечерам. Если в такие дни тяжко на душе, - думается, - до смерти минута.

Жарко и нехорошо. Мне восемь лет. Зовут меня Еремей. За мать заводскую, за имя в училище, что стоит на горе возле собора, ученики смеются и дразнят, как собаку, - Еремей-Онуча. Ну, ничего, - и со смеху люди бывают.

Рядом с нами, через двор, живет Наташа Шведова - дочка казначея. Она уже невеста - ей шестнадцать лет. Наташа тоже смеется, как и все, и хотя не говорит ничего, а, вижу, улыбается, когда иду мимо, улыбается, - что у меня латаные штаны и сзади два окошка: штаны синие, а окошки рыжие. А то и не замечает вовсе, а раз так даже обидела. Может, потому и обидела, что стоял истуканом и смотрел ей прямо в рот. Она шмыгнула носом, как малыши, и высунула язык.

Есть человек, который часто смотрит на Наташу, - псаломщик из собора - Конон Иванович. По вечерам, в тесном воротнике, который душит, как петля, и в зеленом галстуке, вроде большой жабы, Конон Иванович прогуливается возле крыльца Наташиного дома и еще посвистывает, а Кольку, - Наташиного брата, кормит конфетами. Конону Ивановичу язык не показывают.

Солнце притиснуло синюю тень к самой стенке сарая и наложило горячую лапу на мою стриженую макушку. Надо забраться в прохладу, да нет сил двинуться:

"Пускай печет. Буду держать голову на зло, пока не умру".

Вот уже все двоится в глазах, сердце болтается где-то у самого горла. Жалко погибать так, но пусть потом подумают, поплачут, опомнятся. Почему - Еремка? Других зовут по-настоящему - Сашка, Митька, Степка. Иван Ванька - и то можно терпеть. В сказках вон, Иванушка катается на сером волке, волк говорит по-человечьи и привозит Ивана прямо к царевне. Царевна стоит в окне смирно, не смеется, не высовывает язык, как Наташа. Ивану - мед, пряники, сахарные уста, отваливают полцарства тоже. За что отваливаются-то? Что он дурак? Бабушка говорит, "за простоту Бог посылает". А Еремеи весь свой век толкут воду в ступе и ковыряют старые лапти. Им Бог за простоту ничего не посылает.

"Утоплюсь в Кубани. Сложу руки на животе и пойду ко дну".

И вижу, как опускаюсь на дно реки со сложенными на животе руками, как кругом в желтой воде зубастые сомы страшно шевелят огромными усами, слышу над собой, на берегу, плач бабушки и сам начинаю тихо повизгивать.

"Сомы - они норовят прямо за икру. И лучше бы сперва Ванька Бочар утопился".

Ванька Бочар и Наташа постоянно путаются в мыслях. Наташа - непонятная, а Бочар - весь тут. Каждый день с ним режусь в суски*1 и каждый день дерусь. Ванька - пузатый, раскосый, с приплюснутым носом. Хуже всякого людоеда. Вот хорошо - мной будут угощаться сомы и всякая подводная тварь, а Ванька будет всех драть!

"Сперва бы Ванька Бочар... Посмотреть бы, как он на том свете..."

Бабушка часто говаривала, что все дети ангелы и после смерти идут прямо в рай. Она еще не знает, какой Ванька Бочар душегуб. Посмотреть бы, как он в раю стал матерщинить и драться. Его бы сейчас ангел огненным мечом по шее. Наклал бы ему, как Адаму...

Сквозь звон и шум в ушах доносится козлиный вопль:

- Еремка, Еремка!

Крепко зажимаю голову между коленями.

- Еремка, Еремка! Ону-у-ча. О-ну-у-у-ча-а!

Если не пойти, будет орать целый час, а в шведовском дворе все слышно. Бегу. Дорожка жжет босые ноги, как пламенем облизывает. А Ванька хоть _______________

*1 Суски - коровьи бабки. бы - что! Ходит колесом по пыльной дороге, орет дурацкое: "Онуча, онуча! Га-га! Онуча-а!..".

Из-за угла вывернулась рота солдат. Как у гусеницы щетка - штыки на спине. Ванька вывалил язык перед барабанщиком, заложил правую руку под мышки, левой пукает под барабан. Ефрейтор недоволен, косится, сердито шевелит острыми усами.

"С саблей, а боится... Я бы прямо пырнул саблей. Тут бы ему и конец".

- Дяденька, дай ему, д-да-ай!..

Ефрейтор фыркнул, как кот, и ткнул саблей в воздухе.

- Но, куда!..

Ванька отскочил, задрал линючую кумачевую рубашку, кажет голое брюхо и взбивает пыль:

- Ать, два! Ать, два.

Прошли солдаты, и Ванька, надувшись жабой, стоит передо мною в упор.

- Ты что? А?

- А что?

- Что, - "а что?"?

- "Дяденька, дай ему"?

- Лучше не лезь!

На Ваньке, как на кабане щетина, вздыбилась рубашка.

- Дать в морду?

- А ну, дай!

- Дать?

- Дай!

- Ну, дать?

- Дай, чорт!..

Ванька знает, что я слабее. Но ничего, - достанется. Вцеплюсь - не отцепишь. Отходит. Встряхиваясь, вздергивая сползавшие штаны, отбежал к шведовскому забору и подхватил камень на ходу. Сердце все перевернулось, - а что я мог сделать? Ванька ухнул в шведовский забор камнем, выпятил живот, заорал такое, что и сказать нельзя:

- Еремка зовет, - а?.. Иди... Наташка!..

Скрылся от всех во дворе, а сердце трепыхается:

- А-яй, яй, что же будет?.. А-яй-яй, а-яй-яй...

Взношусь на столетнюю акацию, что раскинулась у самого дома. Вот выше и нельзя. Вижу городской сад, шведовский двор, как на ладони. Все спокойно. С крыльца сбежала крикливая Ганьзя с тазом и, размахнувшись, выплескивает помои на кур и гусей. Гусак гонится за Ганьзей, норовит щипнуть за пятку... Не слыхали...

"Распустить руки и полететь вниз... вдребезги... Умереть..."

И разное мельтешит в уме: как прошлым летом утонул Сивоконихин Андрюшка, как сама Сивокониха выла на берегу, а Андрюшка лежал спокойно, весь синий, и губы синие, а в щелочку между ними выглядывали желтые зубы.

"Отчего у живого Андрюшки белые зубы, а у утопленника - желтые?.."

Теснее прижимаюсь к теплому стволу акации, не упасть бы: слезы щекочут горло. Мне жаль Сивокониху, по правде сказать, жаль и Ваньку Бочара, еще больше себя жалко. Стряхиваю с носа капли слез, чтобы увеличить ручеек, который сполз со щеки и пробирается уже по гладкой коре.

Всего обидне, что нет у меня зеленого галстука, как у псаломщика, вида такого нет и еще, что зовут меня Еремеем, и еще, что мать моя - заводская.

II.

Когда идет дождь, хорошо тоже забраться в большую из-под рафинада бочку и сесть на кучу синей и серой бумаги. Бумага как пахнет-то! - так бы и ел. Сверху, по крышке, барабанит дождь, а в бочке и душно, и хорошо.

Вот мы и сидим с Колькой, Наташиным братом. Надо мне ему сказать такие слова, что и начать стыдно, а сказать нужно, - в бочку влезли для того.

- Коль, а Коль?

У Кольки губы большие, никак не может подобрать их. Меня он не слушает и старательно обкуривает толстую сигару из сахарной бумаги.

- Коль, а Коль?

- Ну?

- Любит она духи?

- Кто?

- Наташа.

- Наташка?

Я молчу, - стыдно.

- Она... любит...

Колька выжимает дымные слезы кулаками, оживляется:

- Она любит. Раз у матери пузырек целый вылила, а сказала на меня... Ей блузу за то чернилами вымарал, а отчим драл вечером ремнем, - только не очень больно, ему больше досталось: в живот ногой саданул. Здорово! Х-хо! Аж рот раззявил!

Колька помолчал и добавил:

- А то идет мимо и дернет за ухо или за волосы потянет... Забродчик... Пан Твардовский...

Колька дерет бумагу на полоски и грустно решает:

- Убегу я от них... от отчима...

- Куда?

- Уйду в кочегары на пароход. Уеду в другой город, через море, и потом поступлю в музыканты.

Слышал уж и это по сту раз. Отчим у Кольки рыжий: все рыжие - черти. Конон - тоже рыжий.

"Сказать Кольке сразу... или не сказать?"

- Коль, а Коль!

- Ну?

- Что, как я ей подарю?..

- Кому?

- Ну, - "кому", ну, - Наташе...

- Что подаришь?

- "Что", "что", "что", - духи подарю.

Кольку это мало удивило. Сверля пальцем ноздрю, он басовито ответил:

- Рубель стоит.

- Семьдесят пять!

- Рубель.

- Не "рубель", а - рубль, не рубль, а - семьдесят пять: сам спрашивал.

- Семьдесят пять - вонючие.

- Не твое дело, какие хочу.

- Какие хочу - учох еикак. Давай навыворот.

- Передашь Наташе? Ладно?

- Ондал.

- Дурак ты!

- Ыт каруд...

Лучше Кольки нет никого. Он друг до самой смерти. Бросился на него, опрокинул, подмял под себя. Сам стал на голову и вытянул ноги под самую крышку.

И вот крышка над нами поднялась. Вижу над собой лицо Наташи. Русая коса скользнула вниз.

"Вот так, вот так..."

Дрыгнуть ногами, - еще ей в лицо попадешь.

"Вот так - так".

А она смеется:

- Ах, Еремей, Еремей...

"Все слышала, все"...

III.

Прямой, как палка, слепой дед-баштанник греется на закате. Уставился сыч-сычем в солнце, которое краем врезалось в вишняк, и сидит... Бабушка распрямила сгорбленную спину, прижалась к стене хаты, вяжет она. А дед очень хитрый. Он и не дед мне, а так - живет у нас в сарае, Христа ради. Прищурил один глаз, подмигивает солнцу:

- Быдто вижу иной раз корону такую... красную...

"Быдто, быдто, быдто"... Ему вовсе и не жаль мученицу... Все видит, а притворяется... чтобы больше давали.

- Ты слушай, а не мешай другим.

Бабушка тоже недовольно покосилась. Посмотрел, много ли осталось до конца книги. Читаю я хорошо, без запинок, со знаками препинания. Очень много только запятых, - где и не нужно - наставили.

"В иной день инок, взяв веревку из финиковых ветвей, крепко препоясался, так что веревка впилась и перерезала тело его даже до костей. А засим преподобный взошел на самую вершину горы и, решившись более не сходить оттуда, прикрепил себя к скале железной цепью..."

Закрыл глаза и подумал:

"Согласился бы терпеть тоже. И пошел бы на казнь. Пускай поджаривали бы на сковороде, опускали в кипяток, только бы зажмурился, - пускай... А чего они зря мучатся? Лучше б в порту макуху грузили, - печенку надсажали..."

Закрыл глаза и передо мной, будто из тумана, вышли - скала с железной цепью, помост со свинцом и, кругом, эфиопские воины. Они держали самого меня в цепях. Тут подходил царь эфиопский, выкатывал глаза, величиной с фонари, кричал и брызгал слюной: "Откажись от Наташи!". Цепи резали тело, но было так сладко. Отвертывался от царя. Дурак он, - хоть и царь. Царь пуще сучил кулаками, скрипел зубами, как скрипят наши большие ворота, и орал очень сердито: "В котел!". Ну, что ж!.. Шел к котлу и улыбался. Одна мысль одолевала - будет от меня вонять противно горелым жиром, как от сусок. Свинчатки всегда здорово воняют и шкварчит жир в них от свинца.

Бабушка зевнула и перекрестила рот:

- Царица небесная, и за что мучения такие?

Посмотрел, как слезятся у бабушки глаза и сладостно подумал:

"За Наташу. Еще и не то... Только бы перед котлом поцеловать ее, как святой Евстафий целовался с женой. Потом все равно... Пусть узнают все, что Еремей Онуча - совсем другой человек... И ничего не боится..."

- Еремушка, ты плачешь?

- Бабушка!

- Ну, иди, иди, - вытру глазки.

Сердито вскочил:

- Сорок мучеников не плакали, и я тоже... подавно...

Бабушка качала головой, соглашалась, но дед насмешливо заводил бельмы:

- Ерой!

- Скопидом... Бабушка! Найду... вот найду твой гаман... Схоронил, а!..

Ехидный он и, верно, где-то по ночам хоронит деньги.

Калиткой хлопнули; на дорожке показался Колька. Он несется вприпрыжку, на ходу сосет шоколад. Должно быть, именинник у них. Мчимся в сад.

- Колька, полезем на акацию!

- Давай навыворот.

- Сперва с'едим арбуз. Ладно?

- Ондал.

Добыли арбуз, обвязали веревкой, втащили за собой на акацию. На большом суке, у самой верхушки, прилажен помост из дощечки. Полоснули ножом по арбузу. Колька выложил конфеты. Хорошо! Стреляем друг в друга скользкими арбузными семечками. Отсюда вижу псаломщика. Оттопыривая зад, он идет мимо шведовского двора и вертит тросточку мельницей.

- Стрельнуть бы ему в нос.

- Чего ходит... рыжий?..

Колька хихикает. По двору прошла Наташа и прильнула к заборной щелочке. На крыльцо вышла Колькина мать, а Наташа отошла от забора, что-то говорит матери и вьет косу на плече. Псаломщик все ходит по улице, по самому припеку, крутит задом и тросточкой.

- У ваших именины?

Колька смеется:

- От псалома полтинник...

- Псалома?.. Полтинник...

- Ну, да.

- За что?

Колька постучал скибкой о ветку.

- Перехватил на улице и говорит: "передай письмо сестре, чтобы никто не видал, - дам полтинник"... Вот и купил на весь у Семикобылина.

- Ты... передал?

- Ладереп.

Колька засунул палец в рот, достал комок шоколада, осмотрел, засунул поглубже:

- А что, жалко? Письмо розовое.

- И передал?

- Ладереп.

- "Ладереп"!.. Почтальон!.. Ско-от!..

Дал скибкой арбуза в морду, в раскрытый рот.

- Ты... а... а...

- Пошел, пош-шел!

Схватил за шею, тряхнул. Колька позеленел со страху, скользнул вниз, с ветки на ветку, с ветки на ветку... Вместе с ним летели куски арбуза, конфеты... С нижней ветки Колька сорвался, плюхнул. Отбежал к калитке и оттуда показал кулак:

- Посиди, посиди... Всем расскажу... Посиди... Ону-ча-а!..

"Вот чего Конон крутит по улице. Спустить бы его с акации! Покрутил бы! Письма пишет с духами. Только и знает перед попом - "госмил-госмил-госмил"... Такой святой, а здесь... Покрутил бы..."

IV.

Близки уже голоса. Забиваюсь в угол сарая, за старое корыто. Дед сидит на кровати и медленно жует сухарь, а белые глаза будто смеются. Голоса у двери. В щелочку корыта видно, как в сарай входит рыжий псаломщик, а за ним сердитая мать.

- Здесь жених?

Обмираю. Выдаст слепой, выдаст ли? Дед, медленно разжевывая, молча тычет пальцем в корыто. Мать поспешно запирает сарай изнутри, пронзительно кричит:

- Господин псаломщик, что же это такое? Что же делать остается, что-о!.. с этим божьим наказанием? Что-о? Копилку разбил... Копилку, а?..

Конон, как на клиросе, вытянул шею, отставил зад и козлетоном орет:

- Ухажор, - а!.. Ухажор, - а!..

Дурацкое слово действует на мать, как кипяток; она багровеет и визжит:

- Паршивец!.. Пар-ши-ве-вец!..

Дольше сидеть нечего. Вскочил и - головой в юбку:

- Мои деньги, не украл, - мои! Сама дала копилку. Сама!

- Духи по-ку-пать?.. Ду-у-хи?.. Сичас давай!

- Убей... ну... убей... Ну...

Мать взвизгивает, как свисток заводский:

- Во-ор!.. Коли его!.. Приколи...

Голова псаломщика, по-бычачьи, нагибается, глаза наливаются кровью. Страшен, как эфиопский царь. Усы вырастают, шевелятся, норовят вонзиться мне в живот. Хватаюсь за концы усов руками, стараюсь сломать, согнуть, но они, как железные, как остроги для щук. Увильнул, отскочил, взлетел по лестнице на балку, под самую крышу. Конон тоже вырастает под самую крышу, а усы медленно направляются мне в грудь.

- Бабушка, бабушка!..

Глухо. Если нырнуть в собачий лаз, под дверью, то спасусь. Думать некогда, - прыг! - вниз, мимо ног матери, в дырку... Уже воздух пахнул в лицо, но в спину вонзается ус медленно, насквозь.

- Бабушка, бабушка!..