Читаем Собачье сердце онлайн бесплатно

‹…› Первые годы жизни в Москве, несмотря на тяжелые бытовые условия, были для писателя исключительно плодотворными. Работал он одновременно над несколькими произведениями, из которых выделяются его крупные повести «Дьяволиада», «Роковые яйца» и «Собачье сердце». ‹…›

Не завершив еще доработку третьей части романа «Белая гвардия» для «России», Булгаков приступил к написанию повести «Собачье сердце» («Чудовищная история»). Буквально на одном дыхании, за три месяца, он закончил эту работу. Получилась вещь неслыханная, смелая, дерзкая. Исследователи до сих пор гадают о том, как писатель мог решиться на такой «безумный» шаг. ‹…›

Повесть «Собачье сердце» отличается предельно ясной авторской идеей. Коротко ее можно сформулировать так: свершившаяся в России революция явилась не результатом естественного социально-экономического и духовного развития общества, а безответственным и преждевременным экспериментом; посему необходимо страну возвратить, по возможности, в ее прежнее состояние.

Эта идея реализуется писателем в аллегорической форме посредством превращения незатейливого, добродушного пса в ничтожное и агрессивное человекообразное существо. При этом в действие вплетается целый ряд лиц, при столкновении которых выявляются многие проблемы общего или частного порядка, чрезвычайно интересовавшие автора. Но и они чаще всего прочитываются аллегорически. Более того, сами аллегории нередко многозначны и требуют многоаспектной расшифровки. Не так легко по тем же причинам поддаются распознаванию и прототипы героев повести. Словом, политическая направленность произведения облечена писателем в великолепную литературную форму.

Многие исследователи подметили, например, что Шарик родился на Преображенской заставе, а Клим Чугункин был там убит. Профессор, осуществляющий превращение пса в человека, носит фамилию Преображенский. А само действо происходит в дни, совпадающие с празднованием Рождества. Между тем, всеми возможными средствами писатель указывает на противоестественность происходящего, что сие есть антитворение, пародия на Рождество, бесовское действо. И внимательный читатель несомненно отметит, что в «Собачьем сердце» уже просматриваются мотивы будущего романа о дьяволе.

Изображение описываемых событий в «перевернутом» виде встречалось у Булгакова и в других его сочинениях (например, в «Роковых яйцах»), но наиболее рельефно это выразилось в «Собачьем сердце». ‹…›

Конечно, высказать в повести сокровенные мысли Булгакову было трудно, особенно в отношении творцов революционных потрясений.

С одной стороны, профессор Преображенский и доктор Борменталь олицетворяют собой вроде бы вполне добродетельную российскую интеллигенцию. В этом качестве они необходимы писателю для противопоставления пролетариату и результатам его деятельности. Особенно хорош в этом качестве профессор Преображенский, списанный Булгаковым со своего дяди профессора медицины Николая Михайловича Покровского. Преображенский, придерживающийся старорежимных взглядов, обличает и революцию, и пролетариат, и действия новых властей. Это, по сути, булгаковский «отбойный молоток», с помощью которого сокрушается противоестественно народившийся новый общественный строй в России. Его человеческие и профессиональные качества, как и Борменталя, не могут не вызывать симпатий.

Вместе с тем они выполняют и другую роль — роль творцов антипреображения, то есть революции, в ходе которой над народом была проведена зловещая кровавая «операция», в значительной степени насильственная (выделено мною.— В. Л.). «И Шарика заманили и заперли в ванной… Внезапно… вспомнился… двор у Преображенской заставы, ‹…› вольные псы-побродяги… Потом полутьма ванной стала страшной… померещились отвратительные волчьи глаза… И он поехал лапами по скользкому паркету, и так был привезен в смотровую… В белом сиянии стоял жрец… Руки в черных перчатках… Пес здесь возненавидел больше всего тяпнутого… за его… глаза. Они были настороженные, фальшивые, и в глубине их таилось нехорошее, пакостное дело, если не целое преступление… «Злодей…— мелькнуло в голове.— За что?»… Затем весь мир перевернулся кверху дном…» Эта операция описана Булгаковым как кровавое злодеяние:

«Тут шевельнулся жрец… Нож!.. Борменталь… вынул маленький брюхатый ножик и подал его жрецу. Затем он облекся в такие же черные перчатки, как и жрец… Зубы Филиппа Филипповича сжались, глазки приобрели остренький колючий блеск, и, взмахнув ножичком, он метко и длинно протянул по животу Шарика рану. Кожа тотчас разошлась, и из нее брызнула кровь… Борменталь набросился хищно, стал комьями марли давить Шарику рану… Филипп Филиппович полоснул второй раз, и тело Шарика вдвоем начали разрывать крючьями… Выскочили розовые и желтые, плачущие кровавой росою ткани… Затем оба заволновались, как убийцы, которые спешат… лицо Филиппа Филипповича стало страшным. Он оскалил фарфоровые и золотые коронки и одним приемом навел на лбу Шарика красный венец… Один раз ударил тонкий фонтан крови, чуть не попал в глаза профессору и окропил его колпак. Борменталь, ‹…› как тигр, бросился зажимать… Филипп Филиппович стал положительно страшен… И вот на подушке появилось на окрашенном кровью фоне безжизненное потухшее лицо Шарика с кольцевой раной на голове. Тут же Филипп Филиппович отвалился окончательно, как сытый вампир… Зина появилась на пороге, отвернувшись, чтобы не видеть Шарика и кровь… Жрец снял меловыми руками окровавленный клобук…»

Так кто же эти «злодеи», Преображенский и Борменталь, совершившие «целое преступление»?

Исследователи почему-то ищут (и находят!) конкретных прототипов. Чаще всего это Ленин и Троцкий. Возможно, какая-то доля правды в этом есть. Но Булгаков, видимо, смотрел на проблему шире. Преображенский и Борменталь — это та часть интеллигенции России, которая готовила революцию, имея в виду прежде всего свержение самодержавия и установление демократической республики. Но когда свершилась пролетарская революция, эта интеллигенция содрогнулась. Писатель тем самым подчеркивает несомненную ее вину в разыгравшейся в России трагедии.

Но Булгаков смотрел еще дальше. Он предвидел, что трагические события в России развернутся с еще большей силой, если не произвести «возвратной» операции. Опасность он видел прежде всего в том, что швондеры, полностью овладевшие шариковыми, принесут еще множество бед. А остановить победное шествие швондеров могут, по мысли писателя, как это ни парадоксально, именно шариковы! Это ясно видно из следующей реплики профессора Преображенского:

«Ну, так вот, Швондер и есть самый главный дурак. Он не понимает, что Шариков для него еще более грозная опасность, чем для меня. Ну, сейчас он всячески старается натравить его на меня, не соображая, что если кто-нибудь, в свою очередь, натравит Шарикова на самого Швондера, то от него останутся только рожки да ножки!»

Булгаков одним из первых увидел, что невежественная, одурманенная часть народа легко может быть использована как орудие насилия в интересах той или иной политической группировки власть имущих. Если вначале мнимый «гегемон» ловко использовался для подавления «буржуазных элементов», то после рассеяния «буржуазии», по мнению писателя, неминуемо должна последовать междоусобная схватка в победившем швондеровском лагере, которая закончится новой волной террора. Предвидения писателя, к сожалению, впоследствии сбылись.

О творческой истории повести известно слишком мало. Сам автор датировал ее январем — мартом 1925 года. Между тем, не исключено также, что писатель работал над повестью уже в декабре 1924 года.

О том, как создавалась эта повесть, можно узнать лишь из писем и записок издателей и писателей. 14 февраля 1925 года сотрудник издательства «Недра», которым руководил Н. Ангарский, посылает Булгакову открытку с напоминанием о предстоящем 15 февраля литературном чтении и просит принести с собой рукопись «Собачьего сердца». Через непродолжительное время Б. Леонтьев вновь напоминает о необходимости срочно заканчивать работу над повестью, с тем чтобы успеть «протащить» ее через Главлит. 7 марта Булгаков с успехом читает первую часть повести на «Никитинских субботниках». 8 апреля В. Вересаев сообщает М. Волошину в Коктебель о том, что булгаковскую «чудесную» повесть «Собачье сердце» зарезала цензура. Между тем, Н. Ангарский 20 апреля пишет Вересаеву о трудностях с «Собачьим сердцем» в цензуре. Об этом же информирует Булгакова 2 мая Б. Леонтьев. И лишь 21 мая тот же Леонтьев сообщает Булгакову о фактическом запрещении повести. «Вещь в целом недопустима»,— такое заключение сделал Главлит.

Но Ангарскому повесть, видимо, очень понравилась, и он решил действовать через Л. Каменева. Леонтьев попросил Булгакова выправленный экземпляр отправить Каменеву, а с ним и слезное сопроводительное письмо.

Экземпляр «Собачьего сердца» был отправлен, но написал ли Булгаков при этом «слезное» письмо — неизвестно. Видимо, надежд на положительный исход оставалось мало. К тому же писатель прекрасно понимал, что нужно посылать новый вариант рукописи — либо вовсе без Швондера, либо переделать эту часть текста заново. Тем не менее, сгладив наиболее острые места, Булгаков не изменил ни одного слова, касающегося Швондера. Поэтому отрицательный вердикт Л. Каменева от 11 сентября — «это острый памфлет на современность, печатать ни в коем случае нельзя» — Булгаков воспринял как естественную реакцию на свое произведение одного из самых ярких швондеров того времени.

Между тем, интерес к повести в литературных и театральных кругах не угасал, и Московский художественный театр предложил писателю инсценировать ее. 2 марта 1926 года был заключен договор. Однако через год (19 апреля 1927 года) договор по взаимному соглашению сторон был расторгнут. Причина ясна: рукопись «Собачьего сердца» (два экземпляра) с 7 мая 1926 года, когда был произведен обыск на квартире Булгакова, находилась в ОГПУ (изъяты были и дневники писателя) и не возвращались автору, несмотря на его неоднократные заявления в различные инстанции. После изъятия повести агентами ОГПУ Булгаков уже не делал никаких попыток к ее публикации.

Рукописный вариант повести не сохранился. Но, к счастью, в архиве писателя имеются два машинописных экземпляра, один машинописный экземпляр сохранился в архиве Н. Ангарского.

Особую ценность представляет самый ранний вариант из архива Булгакова, в котором отразилась не только работа автора над текстом, но и многочисленные пометы Н. Ангарского и других, пока неизвестных нам «благожелателей» писателя.

В верхней части первого листа сохранилась надпись (тщательно зачеркнутая фиолетовыми чернилами, очевидно, при возвращении рукописи автору), сделанная, видимо, сотрудником ОГПУ: «Обнаружено при обыске у Булгакова в мае 1926 г.» Ниже — размашистая запись Булгакова синим карандашом: «Экземпляр, взятый ГПУ и возвращенный». Еще ниже — три надписи, связанные с посвящением Любови Евгеньевне Булгаковой, тщательно зачеркнутые.

О работе писателя над текстом данной рукописи и о многочисленных пометах «цензоров» мы сообщаем в комментариях. Заметим лишь, что при чтении особое внимание обращалось на те места в тексте, которые касались Швондера. Ох, как не нравился он «цензорам»!

Этот ранний вариант мы условно называем «первой редакцией» и впервые его публикуем.

Представляет интерес и более поздний вариант рукописи (из архива Н. Ангарского) с обширной авторской правкой. Этот ли вариант был отправлен Л. Каменеву— сказать трудно. Во всяком случае, правка текста осуществлялась Булгаковым по замечаниям, которые были сделаны Н. Ангарским при прочтении раннего варианта повести (первой редакции). Но автором внесена также и другая правка, не относящаяся к замечаниям Н. Ангарского. В этом особая ценность данного машинописного экземпляра, который мы называем условно «второй редакцией». На первом листе этого экземпляра синим карандашом начертано Н. Ангарским: «Нельзя печатать» И далее — его подпись. Дата, к сожалению, отсутствует.

Наименее значительным представляется третий машинописный экземпляр повести (из архива Булгакова). Это перепечатка с раннего варианта (первой редакции но, к сожалению, с купюрами и ошибками в тексте. Мы его обозначили как вариант первой редакции. ‹…› Данный текст был опубликован в собрании сочинений писателя [1] ‹…›.