Читаем Со спицей в горле онлайн бесплатно

— Ну и дурак ты, Генка! Понял ты? Дурак!

— А чего это я дурак?

— Сам посуди: ты зачем целую банку чернил-то выпил? Вон, до сих пор синее на языке.

— Чтобы забыть.

— Чего забыть?

— Увиденное.

Ангелов, что покидали рай.

Разочарованных Алис, машущих шарфами.

Летающие мясные поезда…

— Какие поезда?

— Мясные. Из Алис. "Куски мраморного мяса противоестественным образом скреплялись меж собой, формируя нечто, напоминавшее о молитвенно сложенных ладонях, и, очевидно, за счет тяги двигателей, скрытых за провалами изящных ртов, вполне уверенно поднимались в воздух".

— М-м.

— Вот мой игрушечный поезд так, конечно, не умеет. Да и вряд ли его можно пересобрать, оснастив подобными миниатюрными двигателями. Видишь ли, для того чтобы соорудить такой, пусть и крошечный…

— Т-с-с! Слышишь?

— Что?

— Снова кто-то наверху заиграл на пианино. Всякий раз, как нажимают на клавиши, его деревянные молоточки будто перемещаются в меня и стучат, так и стучат прямо по ребрам изнутри, что невыносимо досаждает. Сейчас вот платье на себе разорвать аж хочется, а поможет разве? (Топнув ногой.) Да прекратите там, в конце концов!

— Папеньки нет. Маменьки нет. А я ничего не слышу.

— И я не слышу, и я не слышу. Ну и что?

(С надменным видом прикладывает к носу платок. Начинает передразнивать.)

"Папеньки… Маменьки…" Какой ты все-таки!

— Какой?

Какой я все-таки?

(Девочка уходит. Мальчик, нервно усмехнувшись, с деланой вальяжностью, которая, впрочем, бесславно слетает на первых же словах, обращается к смущенным взрослым.)

— Видали? Когда вот у нее идет так носом кровь… Стоит появиться тонкой струйке, как… — и это несмотря на наше с ней близкое родство… Мне как бы становится понятным, что вы… что вы…

Что вы обычно чувствуете.

Официантка

(проходя мимо столика Павла, резко бросает на пол поднос):

— Ха-ха, я фея с обезображенным лицом! Это такое… такое внезапное озарение! Простите, но даже смеяться хочется от счастья…

Павел:

— Подождите…

— …и отчего же раньше я не подозревала? (Павлу.) Ну а ты? А ты? (Сюсюкая.) И кто это на нас так глазенки вылупил? Вы-лу-пил! Но ты не бойся, ты не бойся, слышишь? Все будет… обещаю тебе, все будет хорошо… (Присев, гладит по руке.) Мы с тобой… мы пройдем через всё вместе…

— Да подождите. Я ведь вас видел уже один раз в самолете. Вы были стюардессой, правильно?

[Здесь мы ссылаемся на одну нашу простоватую сценку под названием "Случай в самолете". Выглядит она вот так:

Стюардесса: — Ну да, ну да, на мне черные чулки. Можете смотреть на них своею кровью.

1-й: — О чем вы говорите? Мы что, падаем?

С: — Ну а вам какое дело? Что вы донимаете меня?

1-й: — Мне любопытно.

2-й: — Нам любопытно.

С: — Ах, любопытно… (Откинув голову.) Боже, я прекрасна! Их кровь так и смотрит на меня…

1-й: — Да никто на вас не смотрит. Мы лишь пытаемся уснуть.

С: — Я ни за что не позволю вам уснуть. Вы слышите? Скорее, умру, чем позволю вам уснуть.

2-й: — А вам-то что?

С: — Здесь — дело принципа. И вообще, вот вы, с усами, покиньте самолет. Вы мне наскучили.

1-й: — С чего это? И как я, по-вашему, могу уйти из самолета?

С: — Не знаю, вы же мужчина — придумайте что-нибудь.

2-й: — Возможно, в самолете есть какой-то аварийный люк… Подскажите ему тогда.

С: — Я не собираюсь делиться с вами этой информацией. Вам это знать совершенно ни к чему.

1-й: — Хорошо, я просто перейду в другой салон. (Встав с места.) Надеюсь, вас это успокоит.

С: — Нет, прошу, останьтесь! Ну куда вы? (2-му.) Он ушел, а жаль…

2-й: — Даже не знаю, что сказать на это…

С (укрывая его пледом): — Не волнуйтесь, мы уже скоро упадем.]

— Нет, ты не можешь так говорить. (Встав.) Нет… Нет-нет, только не это… Неужели и ты меня не понимаешь? Я полюбила тебя, а ты теперь крадешь мое лицо… И ты туда же. (Смеясь.) Ну скажите, ну как же мне, ха-ха, каким это образом мне следует извернуться — и шею при этом не свернуть — чтобы посмотреть хоть раз, один единственный раз, на одно малюсенькое… ма-лю-сень-кое, черт возьми, мгновение, посмотреть на свое собственное лицо своими же собственными глазами? Ха-ха! Ну это же… Да откуда мне знать? Ну откуда мне знать, кто я такая?

— Для этого существуют зеркала. Так вас из стюардесс уволили? Или сами?

— Глупенький, какие зеркала? Ты про отражения? А ты видел мое отражение в ложке с того подноса? Посмотри, оно до сих пор на ней. До сих пор ведь. Ну вранье же, ну оно же краденое, как ты не поймешь… О! Скажи мне лучше — если любишь, твои глаза не соврут, — какое у меня лицо? А? Какое?

— Что, какое? Нормальное. Широкие скулы. Подбородок симпатичный…

— Ну хватит, хватит уже! Да что же ты несешь? Вор! Ты вор! Ты… Нет-нет, я напугала, я обидела тебя. Просто ты не понял, не понял еще ничего, ты не хотел ведь, правда? Я могу быть какой угодно, и ты тоже, раз все равно не видим своих лиц… (Снова гладит по руке.) Все будет хорошо… Мы с тобой, мы вместе уйдем странствовать по свету: ты — нарядившись ослом, а я состригу волосы, чтобы походить на мальчишку, и солнце… солнце… Оно не сможет нас достать…

(Встав.)

Вот послушай: ты же не видишь сейчас его, это солнце, больше похожее на уродливый шар, которое сшили из бледно-желтых лохмотьев, с глазами-впадинами и кривым ртом, населенным несколькими ожившими зубами, не менее хищными и отталкивающими на вид; и как оно мерзко пускает слюну, сотрясаясь от злобы, покуда буравит нас преисполненным ревностью взглядом.

Оно же, ха-ха, оно же теперь ничего нам не сделает! Мы скроемся, мы устроим маскарад! Ну что, идем? Идем?

(Присев.)

Нам нужно спешить, ведь Король ярмарок уже воцарился в моих лимфоцитах, и смеются суставы, и мрак бродит по обездоленным позвонкам, с благодарностью припадая к коленям; а из всепожирающей улыбки солнца вот-вот хлынет дождь, чтобы стекать по моей золотистой груди, усеянной плеядой веснушек.

И вот я буду в дороге об этом петь, а ты будешь играть на сделанной из тростника панфлейте…

Кстати, а ты знаешь, что такое trobar clus?

— Значит так, моя дорогая.

Существует такое особенное время суток — которое, впрочем, и не время суток вовсе, — но когда ни на один, в том числе и на самый заслуживающий того предмет, не падает тень, и когда все вокруг застывает, все в покое, и даже чертик, только что в страхе цеплявшийся за маятник старинных часов, силясь забраться по его скользкой поверхности обратно в убежище, из которого он во сне выпал, — даже он вдруг прекращает свою потешную борьбу, с тем чтобы, обо всем позабыв, обрести мышцами небывалую твердость и теперь безмятежно висит, не думая ни о чем;

так вот, именно в этом времени суток я пребываю с самого утра — а потому меня не смутят никакие ваши выходки, и ничто не выбьет меня из колеи — как бы вы там ни старались.

Надеюсь, однажды такое время наступит и для вас. Уважаемая…

(Вглядываясь в ее бейджик.)

…Саломея?

(Выходят двое участников и соревнуются друг с другом.

В конце зрители голосуют за более мудрого, и победителя награждают грамотой.)

1-й: — Кто у женщины на уме, тот и на языке.

2-й: — Много болтает тот, кто меньше знает.

1-й: — Необходимо горячее сердце, чтобы броситься в огонь.

2-й: — О ком не вспоминают, о том не говорят.

1-й: — Если кто-то мокрый, то он, похоже, побывал в воде.

2-й: — Не подходи к огню, чтобы не обжечься.

1-й: — У змей нет ух.

2-й: — Волк кусает, даже когда ластится.

1-й: — Прага — столица Чехии.

2-й: — Уточки говорят: кря-кря.

1-й: — Голем — это… такой там… из еврейской мифологии…

2-й: — Если ты споткнулся, то, значит, ты идешь.

1-й: — Если ты не спотыкаешься, то, значит, ты лежишь.

2-й: — Можно спорить о правах, а можно на права сдавать.

1-й: — Вишневое варенье варится из вишни.

2-й: — Иногда вишню от черешни отличить довольно тяжело без специального исследования.

1-й: — После долгого пребывания во мраке, свет невыносим.

2-й: — Если кто-нибудь поёт, то это вовсе не значит, что он счастлив.

1-й: — Женщина без бороды — скорее всего, женщина.

2-й: — Пироги не разговаривают, но и не молчат, ведь для того чтобы молчать, прошу заметить, нужно уметь и разговаривать.

и обронил монокль.

Большой недом. Входит Роберт.

Роберт: — Я дома, я дома. (Бросает пальто на диван.) У нас на бирже все как с ума посходили. И такое, представь себе, уже второй день. (Отрубает на столе ладонь.) Жозефина, где ужин?

Жозефина: — О, здравствий! (Указывая на ладонь.) Это что, сченок? Сченочек?

Роберт: — Нет.

Жозефина: — А я подумать, что сченок. Маленький собачьонка, который светски львицы носят в своих сумках. Я такую давно хотеть, думай ты мне принес в подарок.

Роберт (преисполнившись антигуманизмом): — К черту светских львиц! Их самих нужно носить в сумках или же в портфелях!

Жозефина: — Или же в мумусорных мешках.

Роберт: — Мумусорных?

Жозефина: — Да, потому что их делай коровы.

Роберт: — Ясно…

(Слышится тявканье. Роберт обнаруживает, что вместо отрубленной ладони у него вырос белый щенок. Чуть привыкнув к нему, молодой человек идет выгуливать его в парке, где встречает Монтгомери — тучного господина, попыхивающего сигарой.)

Монтгомери:

— Ну здравствуй, Роберт! Смотри-ка, разве я не пароход?

(Выпускает дым из ушей.)

Я отправляюсь на Корсику, Роберт. Давай на борт! Бьюсь об заклад, что ты еще не бывал в этом чудесном краю. Какие нас ждут сокровища, только представь! Любовь, драгоценности, золото? А может быть, смерть в виде прекрасной смуглянки?

(Отчаливая.)

Корсика, кто сказал, что ты остров?

Ты — дикий плод, в своих недрах хранящий нектар; плод, брошенный в воду одним из титанов. Твои земли носят цвет персика в летнее утро и в полдень; вечером — сливы. Но когда черноусый фонарщик (усы его с проседью, но столь подходящей, что, кажется, он их нарочно подкрашивает серебряной краской), когда черноусый фонарщик, не дождавшись захода, зажигает свои фонари, то отблески света ластятся к выщербленным тротуарам меланхоличным оттенком, который я даже не берусь описать из опасений сбить его смутные чары, перемолов ненароком грубым своим языком, которым бы только стегать обывателей и презренных мещан с материка по соседству, — так всюду загораются огни, и чем больше темнеет небосвод, тем глубже проваливаешься внутрь плода: мякоть сдавливает тебя, и от его дурманящих соков некуда скрыться, пока декорации города меняются как по щелчку: столики на террасах как бы сдувает ветром, взамен, словно полные звона и гама шкатулки, распахиваются ночные кафе, в которых мужчины меняют белые льняные костюмы на черные фраки, а в одеяниях дам теперь фигурируют бесстыдные красные цвета — и каждый постоянно твердит: "Что за ночь, что за ночь", как если бы эти фразы были паролем, какими обмениваются участники тайного общества, знаменуя начало оргиастической мессы (желательно такой, в центре которой — покойные девы из крестьянок, чьи тела украшает цветы, а лица — наложенная искусным мастером косметика. Все же смерть всегда придает благородство их простым чертам и грубоватым формам, замечательно сочетаясь с их природной красотой и даже ее усиливая — пусть и на совсем короткий срок. Тогда как в роли зачинщика — этот безумец в маске оленя, который, подняв кубок с вином, говорит: "Мы должны символически соединиться со смертью, чтобы познать темных муз и приблизиться к их мистическим прелестям. Хотя бы на пару неловких шагов, сделанных словно в бреду").

Роберт, ты слышал? К их мистическим прелестям!

***

Белый щенок еще долго лакал океан, вовремя разбивая лапами начинавшие набирать в размерах волны, что хищно бросались в сторону уплывавшей фигуры с явным намерением ее прибить; но, благодаря стараниям щенка, если те и добирались до нее, то, скорее, рябью, нежели грозными валами, — рябью, от которой никому не было никакого вреда.

Краем глаза щенок то и дело поглядывал в сторону тучного господина, уже превратившегося в точку на горизонте, и думал:

"Интересно, океан так бушует когда бодрствует или же когда спит?"

(«Йоркширские куролесы»)

1-й: — Ну вот и все. Мой граммофон накрылся.

2-й: — Бульк…

1-й: — Залил в него виски, совсем чуть-чуть. И теперь мне говорят, что его не починить.

2-й: — Бульк-бульк. Бульк.

1-й: — Во всяком случае, он в состоянии просто украшать мой интерьер. В некотором смысле, стакан наполовину полон.

2-й: — Вы должны были спросить меня, что означает мое бульканье. А я бы вам ответил: "Тону в вашей глупости".

1-й: — Бульк…

2-й. — Что?

1-й: — Бульк-бульк. Бульк.

2-й: — Но что это значит?

1-й: — Не знаю… Не знаю, что со мной. (Прикладывает руку к голове.)

2-й: — У вас жар. Я сделаю вам компресс, присаживайтесь.

1-й: — Я совершенно измотан. Силы оставили меня…

2-й: — Многим сложно вынести современный образ жизни.

1-й (сидя с холодным компрессом на лбу):

— Друг мой, с давних пор все во мне отзывается чем-то горестным — катализатором служит всякая тень или смутное подобие мысли. С момента смерти моей воображаемой жены Элизабет минул почти что год — более трехсот дней, наполненных скорбью и скорбью. Три сотни дней, нанизанные на тонкую нить моего еще относительного целого и способного думать рассудка… Словно стеклянные бусы, в которых заключены безрадостные огоньки — огоньки вроде тех, что встречаются в болотистой местности, так пугая малознакомых с этим явлением людей… Говорят, твердая память — есть дар; но что делать, когда самые светлые воспоминания, оскверненные каким-либо событием, оборачиваются против нас самих?

2-й: — Очевидно, нужно вдохнуть в себя новые. Вы когда-нибудь слышали про сад распятых актрис? Невероятно прекрасное место.

1-й: — Не слышал о нем ничего. Да и сады меня никогда не прельщали.