Читаем Сны из пластилина онлайн бесплатно

* * *

Едва заметно остывала земля в преддверии сумерек угасающего дня, августовский зной спадал. Змеею ползли струйки листьев, мелких плодов и насекомых, как умерщвленных, так еще пребывающих в предсмертной агонии, уносимые непоколебимой волей, пожалуй, самых могучих и многочисленных существ на планете, – муравьев. Они спешили в свои муравейники; впрочем, как всегда. Редко кто мог наблюдать бесцельно слоняющегося муравья, да и тот едва ли слонялся бесцельно. Гонимые бесподобным коллективным разумом, миллионы душ объединены одной лишь мыслью – служить королеве, родительнице своей. Миллионы лет их существования, а лучше сказать, процветания, доказали состоятельность выбранного ими, или Матерью-Природой, пути. Спеша в служении своем, их вид повидал на своем пути много лап, конечностей, копыт и ног существ, как давным-давно канувших в лету и уже не встречавшихся, так и видоизменных в процессе эволюции во имя выживания. А они всё спешили.

Кроме земли их объединяло немногое с ногами, сопровождавшими их жизнь на протяжении многих тысячелетий; с ногами, поначалу давившими их босыми, потом укутанными во всевозможные материалы, а в последние века зачастую и вовсе не ступавшими на грешную землю. Но немногое их все же объединяло. И те, и другие, были членами высокоорганизованного сообщества со сложной системой коммуникаций и высокоразвитой организацией взаимоотношений. И те, и другие, пусть каждый по-своему, служили королеве – родительнице своей…

Мир всегда принадлежал женщинам.

Во всяком случае, с тех времен, когда можно отследить существование человечества. Современные археологические находки уже не будоражат научные круги новизной в этом вопросе, лишь подтверждая в той или иной мере выводы, сделанные еще столетия назад историками, археологами и антропологами разных стран. И если в этом ученые умы и сходились, то причины, приведшие к доминированию женщины уже в первобытном обществе, часто их разъединяли. Вместе с тем, абсолютное большинство сходилось во мнении, что именно репродуктивная роль женщины привела ее на пьедестал.

Природный инстинкт сохранения чада своего толкнул первобытную женщину сделать все для его выживания, подчиняя все вокруг себя служению этой цели, и в первую очередь – мужчину. На заре человеческого существования, в те далекие и, как любят повторять современники, темные времена, разумеется, не знанием она пришла к этому, но природным инстинктом, а то и слепой интуицией, подсказавшей, что первоочередная задача и главная война, которую нужно выиграть во имя выживания рода человеческого, не за горами и реками, а совсем рядом, – на расстоянии вытянутой руки. И она ее выиграла. Не было ни крови, ни битв, ни противостояний, но безмолвная победа. Поглаживанием головы чада своего, убаюкиванием и нашептыванием теплых материнских речей была достигнута она. Во взрослую жизнь мальчик вступал уже воспитанным матерью, отцом, да и всем окружением – боготворить и служить женщине. Вся его физическая сила и неуемная энергия были направлены вовне; покорять внешний мир во благо рода своего было его призванием, занятием и утехой. В этом находил он свое удовлетворение.

Таково было матриархальное начало, по мнению многих.

Эволюция терпеливо делала свое доброе дело, доведя homo sapiens до его нынешнего состояния. Течение истории человечества сопровождалось стремительным, по историческим меркам, развитием сознания и мировоззрения, научными открытиями, техническим прогрессом и такими неотъемлемыми спутниками жизни человеческой как эпидемии, природные и общественные катаклизмы, в том числе, разумеется, и войны. Войны были самые разные: за территорию, за власть, из гордости или мести, во имя любви и, наконец, войны ради самой войны.

Жизнь на планете Земля текла своим чередом.

Иной раз, живой ум, не лишенный воображения, навещает шальная мысль: «А если бы на земле царил патриархат, что было бы тогда?» При одном слове «патриархат», столь непривычном слуху, такого фантаста внутренне передергивает; невольная, снисходительная улыбка причаливает к ее лицу, голова весело начинает вертеться, а воображение рисует сцены апокалипсиса, и со словами: «Слава Матери, что все так, как есть!» она оставляет эти «поистине безрассудные» мысли, попутно оглядываясь на пекущее солнце и притрагиваясь к макушке головы, проверяя, не перегрелась ли она, что всякая несуразица лезет на ум.

* * *

Едва заметно остывала земля в преддверии сумерек угасающего дня. Муравьи спешили, и как это часто бывает, цепочка их дружной колонны с отрегулированным двусторонним движением была вероломно прервана, но в этот раз не поступью млекопитающего, а налетевшим мячом, оставившим расплющенными несколько муравьев. Следом за ним послышался топот бегущей за мячом ребятни. Но вдруг вся ватага резко свернула, удаляясь от траектории полета мяча, и гурьбой понеслась в другом направлении, стараясь, при этом, опередить друг друга.

– Я первый! – победоносно крикнул один из них, припав к земле, готовый уже утолить жажду из маленького родника, как вдруг налетевший сзади второй, не справившийся с инерцией, задел его так, что тот плюхнулся в этот самый родник, инстинктивно уперев в него руки и замутив его поднявшимся со дна илом.

– Сакен! Что ты сделал! – взревел первый и, вытащив руки из родника, сильно пихнул второго, оставив на его взмокшей от пота футболке грязные пятна. Негодование было столь велико, а жажда так мучительна, что юный Батыр, имя которого было прямо противоположно его строению, вечно получающий тумаки от крупного Сакена по поводу и без, не ожидал от самого себя такой реакции и даже не сразу понял, что он сделал! Да и изнывающий от жажды и сухости в горле Сакен, чувствуя себя виновным и проклиная свою неуклюжесть, пропустил мимо эту дерзость, прикидывая в голове, сколько же займет время, чтобы облако коричневого ила осело на дно.

Подоспевшие ребята с разочарованием уставились в родник, к которому гнала их жажда. Один из них попробовал пить со струйки, впадающей в родник, но поток был настолько мелок и тонок, что он тут же оставил эту идею, выплевывая попавшую в рот грязь.

Разумеется, никто не был в состоянии ждать, когда вода станет вновь кристально чистой, и по очереди, согласно некой негласной иерархии, стали пить чуть просветлевшую, но все еще мутную воду.

– Дамир, а ты что не пьешь? – спросил Сакен, теперь довольный, но все же пытающийся определить ртом насколько грязная была выпитая вода.

– Она еще грязная.

– Он у нас городской, неженка! – язвительно сказал Батыр, вызвав хихиканья других.

– Ну, никто тебя ждать не собирается, пей давай или пошли, – почти хором рявкнули другие.

– Вода как вода, она еще почище будет, чем из крана у вас в городе, – наставнически заметил Адиль. – Мне мама сказала, что в ту воду добавляют всяких химикатов, чтобы очистить, а она от этого еще вреднее становится.

Но и это не убедило Дамира, который так и стоял, уставившись в родник, колеблясь.

– Ладно, жди сам, а мы домой пошли! – сказал третий. – А вратарь ты что надо. Приехал бы пораньше, сыграл бы за нас против сауранских, мы бы тогда точно уделали их! – Другие закивали в знак согласия, немного с досадой, так как те теперь ходили и везде в округе хвастались, что обыграли местных второй раз подряд.

И вся гурьба поплелась в сторону аула.

– А мяч? Где мяч? – стал кричать Дамир, вспомнив про него.

– В те кусты улетел! – сказал Адиль, полуобернувшись, указывая направление.

Сакен, видимо вспомнив про дерзость Батыра, на ходу так схватил того за шею, что последний съежился до микроскопических размеров, и, сильно пнув того, отпустил, сопроводив все это действо парой нецензурных фраз.

Дамир же поплелся в кусты за мячом, мысленно негодуя на то, что как поиграть в футбол, так и придут домой, и позовут, и попросят, а как поиграют – иди и ищи свой мяч сам. Хотя подобное происходило часто, он все равно негодовал. Быстро найдя его, он вернулся к роднику, посмотрел в него и, не став пить, бросился догонять толпу.

По пути мимолетом бросал взгляды на свои кроссовки, купленные накануне приезда сюда, меньше месяца назад, теперь совсем пыльные и грязные, да и швы уже кое-где расходились. Вспомнилось, что поначалу, когда ему их только купили, он старался ухаживать за ними, но после первой же игры в футбол на аульском поле, которое и вовсе-то не поле, оставил это дело, поняв тщетность такого занятия и смирившись, что как прежде они уже не станут.

Придя домой, залпом опорожнил чайник воды, стоявший у колонки с водой, после чего совершил свой вечерний ритуал: окунулся в бочку с водой, которую набирали для полива огорода, намылился абы как, опрокинул на себя пару ковшиков уже чистой, почти горячей воды из рядом стоявшего бидона, изрядно нагревавшегося от солнца, и, вытираясь огромным махровым полотенцем, забежал домой, где застал своих за ужином. Точнее за чаем после ужина.

Так было на протяжении последних недель. Никто уже не ждал его, ибо знали, что убегал он играть с аульскими ребятами и поди узнай в футбол ли пошли играть, на реку ли купаться или еще где-то носятся. Главное, что с соседским Адилем шатался, а значит не пропадет, вернется. Да и в ауле знали, чей он сын.

Не было только Айки за столом. Видимо уже поела и ушла к себе, мелькнуло у него в голове. Потрогал казан.

– Остыл уже, – не оборачиваясь, сказала апашка.

Наложив себе плова, уселся за стол и принялся жадно есть, мимоходом слушая беседу взрослых. Последние почему-то обсуждали разрушительное землетрясение, случившееся еще в конце прошлого года в Армении, сравнявшее с землей армянский город Спитак. Усердная работа челюстей мальчика привлекла всеобщее внимание и на него посыпались вопросы: где они были и что делали. Особенно доставал расспросами аташка, вечно подтрунивавший над внуком, что он-де городской, а здесь ребята аульские, спуску не дадут.

– Ну, сколько голов забил? – улыбаясь полубеззубым ртом, ожидаемо спросил тот.

– Три! – ответил Дамир, в очередной раз соврав, чтобы избежать ухмылок старика.

Тот как услышал, что первые дни внучок вратарем был, так все уши ему прожужжал, что мол дашь слабину, так все лето во вратарях и простоишь. Так, собственно, и было. Как бы он не договаривался вначале, когда те приходили просить у него мяч, что вратарем он не будет, по ходу игры он и сам не замечал, как оказывался в воротах. И даже щупленького Батыра не мог заставить сменить его.

– О-о, молодец! – протянул старик.

– А Айка уже поела? – поинтересовался он.

– Она вообще не кушала, – ответила мама, – ей немного нездоровится… Может попозже поест.

– Съела что-то немытое, наверное, вот живот и заболел, – подхватил аташка.

– Она немытое не ест, ата… Все моет и меня заставляет, – ответил Дамир, добавив тут же: – Хотя волосатые персики я люблю немытые. Мне нравится их кушать с ворсинками, так вкуснее и пахучее, а помоешь их – совсем другой фрукт получается.

Быстро поев и положив посуду в раковину, он бросился в сторону комнаты Айки, но мама его остановила, попросив оставить ту в покое.

– Может ей что-нибудь нужно, – промолвил Дамир.

– Нет, оставь ее. Я уже спрашивала, она просто хочет отлежаться. Может уже спит. Садись пить чай.

По интонации сказанного он понял, что вопрос не обсуждается. Вернулся за стол, слегка озадаченный. Раньше, даже если ей сильно нездоровилось, ему позволяли заходить и справляться о ней, даже где-то поощряли, а сейчас нельзя. Видимо плохо ей или действительно спит уже, подумал он, но аташка отвлек его расспросами про то, где же еще их сегодня носило.

Вечер за столом так и проходил в тривиальных разговорах о том о сем, апашка с аташкой щедро делились своими историями из далекого прошлого, когда они были молодыми, часто повторяя их. Дамир столько раз их уже слышал за этот месяц, что мог не только пересказать, но и предугадать целые предложения, которые будут ими сказаны, порой дословно. И если поначалу он бурчал, что мол они уже слышали ту или иную историю, то теперь не утруждал себя этим, понимая, что это ничего не изменит и слушать все равно придется. А в последнее время даже находил в этом небольшое развлечение, стараясь угадать про себя то, что ими будет поведано в этот раз.

Так заканчивался этот день, – день, за неделю до их возвращения домой в преддверии начала нового школьного года.

Войдя в спальню, где Айгуль, сидя на кровати, готовилась ко сну, Икрам присел рядом и, помедлив немного, молвил:

– Ну, выкладывай, – тоном голоса давая понять, что он догадывается, что дочери не просто нездоровится. Он заметил, что в последние пару дней она больше закрывается у себя в комнате, ища уединения, ест меньше и в целом ведет себя необычно. От него не ускользнуло и вдумчивое настроение жены, особенно сегодня.

Полдня у них не ладилось из-за ссоры, причиной которой, в очередной раз, были ее родители, но проявлявшаяся в нужные моменты проницательность и чуткость обезоруживали ее. Не всегда расшифровывая их, ему, тем не менее, удавалось уловить их, безошибочно разделяя ее простое, ничего не значащее молчание, от другого – оглушительного молчания.

Под натиском импульса, она невольно притянула его к себе и напечатала на губах чувственный, долгий поцелуй. Потом еще один.

– У нее начались месячные, – прошептала она, немного просияв, – вчера. В не самое подходящее время, я бы сказала, а точнее в не самом подходящем месте; здесь тебе ни биде, ни ванны нормальной, а нам здесь еще неделю. В общем, вот.

– Ух-ты, уже?! – выпалил он, тут же поймав себя на мысли, что, пожалуй, так бы отреагировал и через год, через два или даже через три. Увидев снисходительную улыбку жены, понял, что и ее видимо посетила та же мысль. – Но ведь ты… ее подготовила, правда?

– Разумеется! – немного оскорбившись вопросу, ответила она. И немного погодя, как будто перебирая свои воспоминания, уже спокойно добавила: – Но к этому невозможно быть вполне готовой, как не объясняй заранее и не успокаивай, это застает тебя врасплох, как эмоционально, так и физически. Как будто твое тело тебе не принадлежит, как будто оно само по себе, а ты только наблюдаешь за ним со стороны; по крайней мере, вначале.

Молчание подвисло на мгновение.

– Так что, уже большая девочка наша, – бойко заключила она, мягко похлопав его по коленям.

В этой фразе, в ее интонации и в этом легком, но многозначительном похлопывании, он уловил все. Словно невидимая линия теперь разделяла его дочь надвое: первая – до этого момента, которую он хорошо знал, и вторая – после, которую только предстояло узнать. Так ему думалось.

Он вышел во двор, охваченный диким желанием закурить, хотя свою одну сигарету в день (он бросал курить) он сегодня уже выкурил. Приехав к родителям жены чуть больше недели назад, он все эти дни держался хорошо, тогда как в городе в этом плане дисциплина хромала. Глубоко вдохнув вечернюю прохладу, сдержался. Забросив в рот жвачку, потом еще одну, уселся на скамейку, подышать, подумать.