Читаем Сны онлайн бесплатно

Старый дом, покрытый одуванчиковой краской. Рядом с ним расположен сад, всë обилие листьев которого ныне лежит на земле, тихо поглаживаемое рукой холодного ветра.

Скопление деревьев без одежды напоминает мне кладбище. Они лишаются жизней и совсем по – людски замолкают, будто вчера вон с той яблоней можно было поговорить, а сегодня еë будто нет. Жаль, что дерево, в отличие от человека, теряет голос на время. Весной оно снова будет смеяться, жаловаться, когда по трескучему радио кто – то объявит о жутком циклоне. Человек же умрëт навсегда. Помню, как в 10 лет стоял у гроба своего почившего деда. Его тело было бледным и пустым, похожим на речную дымку. Тянулся голодный траур. Мир так богат на потери, кажется, можно за день съестных столько света, сколько хватит на остаток жизни, но он снова и снова возвращается с оскаленной пастью. Бабушка плакала. Я смотрел на дымку, находя в ней некий объект культуры. Мне впервые довелось созерцать мëртвого не на экране телевизора, он буквально лежал передо мной. Его странность с небывалой силой тянула к себе, безвозвратно призывала, ещё мгновение, и пальцы оказались бы на его щеке, выписывали абстракные, непостижимые ординарному разуму фигуры, но погружение тела в землю резко оборвало связь с моим идолом. Не могу сказать, что был расстроен, скорее неудовлетворëн незаконченным. Подобно паразиту образ покойника ещё долго не покидал меня, местами становясь абсолютным, уничтожая полноценное восприятие реальности. Скованный с сущностью воедино, я вожделел вернуться, чтобы вплоть до гибели смотреть, смотреть, смотреть. Годами он постепенно слабел и впоследствии утонул в бездне, мастерски созданной богами новых впечатлений, оставив после себя маленькие клочки былого величия.

Большинство присутствующих я не знал и в их окружении чувствовал себя подавленно, как пришелец с другой планеты, вынужденный опасаться каждого чужеродного действия. Я стремился быть ближе к родителям, бабушке и братьям, которым доверял, хотя некоторых из них встретил впервые. Один брат подвергся презрению с моей стороны из – за излишней нежности, обитавшей в его бытие. Вместе мы сидели в машине, и я всячески старался задеть его, заставить чувствовать себя недостойным нашей с другим братом компании. Он обижался, а я продолжал гнусно издеваться над ним, даже хотел нанести пару ударов, видя в нëм маленького кузнечика, не способного должным образом дать отпор. Позже, воспроизводя этот момент в голове, а также моменты убийства лягушек ради забавы из более раннего детства, я плакал от собственной жестокости. Мне было слишком больно представлять себя невинным, чья кожа изрезана желаниями других.

Глубина сада окаймлена прудом с убегающей от него горсткой ручьëв, в который мы с отцом когда – то выпустили ерша. Сейчас водоëм, как и дом, пустует. Лишь редкие гости в виде капель дождя могут бороться с его одиночеством, мерно постукивая по шляпе из кувшинок.

В осенней меланхолии дом выделяется не только своим цветом, но и опрятностью. Стекло его окон, напоминающее кристальные глаза, и словно вчера купленные доски вовсе не подходят общему небрежному пейзажу. Родители хорошо следили за ним. Они жили в городе, когда я появился на свет, но ближе к старости переехали на дачу, так как пенсий не хватало на оплату квартиры. Огород стал основным источником еды, что, по словам матери, было отнюдь не плохо. "Город – сплошная химия" – говорила она, иногда балуя себя сладостями из магазина. Жаль еë. Возможно, она действительно хотела заботиться обо мне, но иногда путалась в лозах самой себя. Смириться с еë смертью куда тяжелее, чем со смертью отца. В моëм сознании мать всегда выглядела более человечно, хотя порой я не мог объяснить еë поведение. Отец же был для меня чем – то вечно далëким, как фьорд, до которого, даже приложив все усилия, изваяв кровавое месиво из ступней, невозможно было добраться, невозможно было разглядеть в нëм чувственное. Я мало общался с ним из – за его частого пребывания на работе. Редкими часами наших встреч отец представал как совмещëнное отражение самого мерзкого и животного: избивал меня из – за косметики, помогающей скрыть недостатки лица, пил, приставал к матери, скрывая свою похоть желанием отдохнуть. Продолжая терпеть, она тайно рассказывала мне о том, как хочет развода. Разве это семейная любовь? Были ли равны по весу фея его трудолюбия и демоны поступков? Однажды отец ввязался в драку с другим пьяницей. Мне было 5. Мать отвела подальше и пыталась отвлечь, говоря про мультфильм, который мы смотрели вместе, но еë действия не могли унять щупалец ужаса, оплетавших голову. Помню, как с зарëванным лицом обнимал отца и умолял перестать пить, а он безжизненно дышал. Мать сидела рядом. Соседи наблюдали из тëмно – жëлтых окон. В детстве я с платком на глазах стремился получить от него ласку, подобную получаемой от матери. Я хотел, чтобы он полюбил меня так же, но вся моя невинная забота оказалась ему не нужна. Даже уединяясь со мной, он был скуп на эмоции, полностью игнорировал все действия, кроме тех, которые ему не нравились. Отец отталкивал меня, словно пса, ранним утром пытающегося залезть на кровать. Он считал меня недостаточно мужественным, а я не понимал, какого это. В юности стремление хоть чуть – чуть приблизиться к нему переродилось в ненависть.

Дом выстроен чердаком, двумя комнатами и подвалом. Нет ничего, кроме лишëнного сокровищ прикосновения, все органы его и его помещений идентичны. На кровати лежит тетрадь, куда я записывал сны. Мать листала эти уродливые страницы перед смертью.

СОН ПЕРВЫЙ

Неспешно течëт вода, падая под конец пути, как крылья отравленной бабочки. С мокрыми ногами я озираюсь по сторонам. Идущий на восток караван облаков. Мне нужно сделать всего один шаг, принять одно важное за жизнь решение. Кожу разрывает ветер, но душа моя близка к очищению.

СОН ВТОРОЙ

Каньон, обволакиваемый радужным халатом. На камне сидит дед. Цвет его тела отличен от окружения. Я хочу обнять, сказать, что скучаю. Без толку.

Признаться честно, сначала я был ошарашен смертью деда. Утром ко мне подошëл отец и сказал, что произошло несчастье. Первое моë предположение заключалось в убийстве матери. Она работала в скорой, поэтому часто покидала квартиру на ночь. Это было сравнимо с уходом в космос, изгрызающий изнутри неизвестностью. Я не знал, что с ней происходит, где она, ни на что не мог повлиять, чувствуя себя максимально беспомощным. Гнëт усиливали когда – то брошенные слова о притонах и новости, связанные с нападениями на медиков. Существа невозврата каждый раз садились на мои уши, повторяя одно и то же: "Ей конец. Ты больше еë не увидишь", и каждый раз они замолкали, когда материнские пальцы касались входной двери. Отец помотал головой. Следующее предположение оказалось верным. Бал солнечных рыцарей на стене, постель, провожающая к грëзам, – всë было разрушено истошным криком.

Дед перенëс инсульт, поэтому под конец жизни его сознание помутнилось. Он называл меня обезьяной, путал с племянником, носил подгузники. На него было горько смотреть. Этот человек раньше искренне заботился обо мне, несмотря на трудный характер, из – за которого у него случались ссоры с отцом. Как – то раз дело дошло до драки. Меня вывели из комнаты. Последним, что я увидел, был сжавшийся в грозовом замахе кулак отца. Догадаться о произошедшем за мутным стеклом двери не составило большого труда. Мать выставила старика виноватым.

Помню, как дед, выпуская пауков дыма, стриг мои волосы и рассказывал о работе в партии. Я хотел стать таким же важным, каким был он. Сердце пронзила невыносимая боль. В себе я воплощал идею благополучия, но процесс не отличался чистотой. Разум лоснился нескончаемыми мыслями о необратимости его состояния. После второго инсульта дед изменился навсегда, подобно безграничной пучине мгновений, в которой обитает человек. Один момент никогда не сможет приблизиться к идеалу другого, они уникальны, неповторимы. Их жизнь неописуемо коротка. Со смертью мгновения погибает вселенная, чтобы изменëнной возродится в новом. Люди как рабы следуют за ней, погибая и возрождаясь. Но окончание есть у всего. Для человека это духовная смерть, шагающая поодаль чахлого пота, приводящего в величественный собор душ, где младенческое тело впервые касается пелëнок. Она приходит, когда гаснут земные светлячки памяти.

Меня всячески ограждали от тьмы, запретами, бегством создавая шприцы морфина, уколы которых влекли помешательство. Тогда, на кладбище, я хотел лишь вернуться.

СОН ТРЕТИЙ

Небо застыло в масляном актёрстве. Оно ненастоящее, просто неумело подражает живости. Я смотрю на двор, накрытый темнотой. Тихим ропотом идёт Виолетта. Как бы выделяясь из окружающего, её волосы похожи на умилённую светлой тиарой рожь, тело – маленькая подушка, к которой хочется прижаться, почувствовать нежность, доверить себя; и платье с еловыми ветвями на ней прекрасно. Она скрывается за дверью подъезда, унося с собой нечто незабываемое.

СОН ЧЕТВЁРТЫЙ

Я в комнате. Лошади, похожие на лампы, бегут из прихожей, создавая безмолвный ужас. Пространство словно растягивается специально для них. Они нападают, я не могу противостоять их жестокости. Белоснежный пластик раскалывает череп. Свет выжигает лицо. Я жалок, я уродлив, как волосатая гусеница.

До сих пор пытаюсь понять, что такое любовь. Нет, это не просто привязанность. Привязанностью можно назвать что угодно: ненависть, увлечение книгой с библиотечной полки, желание показать себя лучшего. Любовь – это волшебная, ни чем не навеянная чистота. Любовь не временна, не периодична, как любое иное чувство серого мира. Невозможно перебить её сладкий голос. Ах, до чего мало поблёскивает она. Люди готовы назвать именем тёплой, уютной, словно летняя ночь, любви что угодно, даже убивающее другого плетью стремления. То – пошлость, грязная, с чёрными глазами; бесовской эгоизм, титаническим оврагом отделённый от нежности, по – детски обожающей каждую лозу человека.

Семья является обителью, где впервые познаётся она, где нет боязни осуждения, презрения, где можно чувствовать себя, и с какой же искорёживающей болью ускользает сегодняшнее идиллическое благородство. Наполненными кровью глазами глядишь на улыбки, опошляя их прекрасы. Они добивают твоё и без того униженное существо. Тебя предали. Без совершенно крошечного сожаления предали. Убили в тебе человека. Ты вспоминаешь золотистые дни и все вещи рядом, всё, чего ты можешь коснуться дрожащей от судорог рукой, бьёт. Не сдерживаясь бьёт, наотмашку. Ты встать пытаешься, так оно снова бьёт, приговаривая: "Тварь! Не живая, не мёртвая тварь! Ленивая тварь!". До чего некрасиво лицо моё! Оно покрыто шрамами, ожогами, как будто сигареты тушили, будто пепельницей был лоб. Нет, любовь в семье блистала и красителем растворилась. Шуты – выдававшие гравий за чудеса!

Бабушка защищала меня от матери, когда та, вставая на сторону отца в конфликтах, применяла силу. В детстве она гуляла со мной во время пребывания деда в тире, где тот работал, дарила конфеты, игрушки. Отрывком развевается воспоминание: оглушительный, почти колокольный звон, бабушка подходит ко мне, мать со злобой кричит: "Отойди от ребёнка!". Я тоже ругал её. За доброту ругал. Охровый гипсокартон её маленькой кухни, пахнувший рассадой, прожённый линолеум, чай и бутерброды с маслом строили атмосферу неповторимого уюта, безопасности, которую не хотелось оставлять. Мать называла меня провокатором, осыпая разной мерзости прочими оскорблениями, клеймя синяками, в ином месте.

Страшно думать об одиночестве. Да, тогда я мог поговорить с родственниками, но хотелось чего – то большего, совсем как у сверстников. Мне доводилось смотреть на их прогулки, совместные фотографии, объятия. Я завидовал, я чувствовал себя пришельцем, когда без всякого бродил по городскому парку.