Читаем Снежная пантера онлайн бесплатно

Впервые мы встретились как-то на Пасху — после демонстрации его фильма об абиссинском волке. Он говорил, что звери неуловимы и что высшая добродетель — терпение. Он поведал мне о жизни фотографа-анималиста, рассказал, как сидят в засадах. Хрупкое и изысканное искусство: нужно маскироваться под природу и ждать зверя, не имея ни малейшей уверенности, что он появится. Весьма велики шансы вернуться несолоно хлебавши. Он принимал неопределенность, и это показалось мне очень благородным. В нем было, кроме всего прочего, что-то как будто противостоявшее современности…

А вот я, привыкший мотаться по дорогам и по подмосткам, — смог бы я часами сохранять неподвижность и не издавать ни звука?

Мы затаились в зарослях крапивы, и я во всем слушался Мюнье: ни малейшего жеста, ни малейшего звука. Единственное из самых привычных вещей, что разрешалось, — дыхание. Шляясь Болтаясь по городам, я усвоил привычку беспрерывно болтать — труднее всего было умолкнуть. Сигары — под строгим запретом. «Покурим позже, там, на откосе, — будет темно и ляжет туман!» — сказал Мюнье. Перспектива выкурить гавану на берегу Мозеля позволяла переносить лежачую позу наблюдателя.

Птицы рассекали вечерний воздух в грабовой чаще. Вокруг взрывалась жизнь. Птицы не тревожили покоя гения места. Причастные к этому миру, они не нарушали порядка. Царила красота. В ста метрах текла река. Эскадры хищных стрекоз парили над водой. На западном берегу пускался в разбой дворянчик-сокол. Точный, как ритуал, смертоносный полет — пикирующий бомбардировщик.

Но расслабляться было не время: из норы показались два больших барсука.

Спускалась ночь, и под покровом тьмы мы умилялись, как они забавны и вместе с тем — грациозны и мощны. Должно быть, барсуки дали знак: из лаза показались четыре головы, скользнули четыре тени. Начались сумеречные игры. Наша засада была в десяти метрах, звери нас не замечали. Барсучата боролись, карабкались по земляному склону, скатывались в яму, покусывали друг другу затылки, получали оплеухи от взрослого, присматривавшего за этим вечерним цирком. Черные меховые спины с тремя полосами цвета слоновой кости исчезали в листве, появлялись где-то в другом месте. Звери вышли на охоту — рыскать по полям и у берега. Они разминались перед ночной прогулкой.

Случалось, что один из барсуков подходил совсем близко: был виден вытянутый длинный профиль; голова поворачивалась — он превращался в фас. Темные полосы меланхолическими линиями очерчивали глаза. Зверь подходил еще ближе, ступая на всю стопу; можно было различить его скошенные внутрь мощные лапы. Когти этого маленького медведя отпечатывались в земле Франции; какая-то древняя порода людей, не слишком еще осознававшая себя, нарекла их следами зла.

Такое было со мной впервые — спокойно ждать в надежде на встречу. Я не узнавал себя! Я, исходивший и исколесивший пространства от Якутии до департамента Сена-и-Уаза, всегда раньше придерживался трех принципов.

Неожиданное никогда не приходит само — его надо подстерегать.

Движение оплодотворяет вдохновение.

Скука бежит медленнее, чем человек, устремляющийся вперед.

Можно сказать, я был убежден, что значимость события связана с тем, насколько оно далеко. Неподвижность — генеральная репетиция смерти. Моя мать покоится в склепе на берегу Сены; почтение к ней заставляло меня исступленно мотаться: суббота — горы, воскресенье — морские пляжи. Я не обращал внимания на то, что происходит вокруг. И вот — тысячи километров пути однажды приводят вас к откосу над рекой, где вы лежите подбородком в траву…

Рядом со мной — Венсан Мюнье; он фотографирует барсуков. Мускулистое тело, скрытое камуфляжем, сливается с растительностью, но в слабом свете пока виден профиль. Внятно очерченное длинной острой линией лицо, вылепленное, дабы командовать; нос — повод для насмешек азиатов, скульптурный подбородок и очень мягкий взгляд. Добрый великан.

Мюнье рассказывал о детстве: отец брал его с собой в лес, и они прятались под елкой, дабы присутствовать при пробуждении кораля, то есть большого тетерева-глухаря. Отец, рассказывавший, что обещает тишина; сын, открывавший ценность ночей на замерзшей земле; отец, объяснивший, что высшее вознаграждение за любовь к жизни — появление зверя; сын, который начинал подстерегать зверей и постигать секреты устройства мира в одиночку, учился брать в объектив полет козодоя. Отец, открывавший для себя художественные фотографии сына. Сорокалетний Мюнье, что лежит сейчас рядом со мной, рождался теми ночами в горах Вогезов. Он стал фотографом зверей, самым великим для своего времени. Его безупречные образы волков, медведей и журавлей продаются в Нью-Йорке.

«Тессон, — сказал он, — я поведу тебя в лес смотреть барсуков». И я согласился, потому что никто не отказывается от предложения художника посетить его мастерскую. Он не знал, что на старофранцузском тессон означало барсук. В некоторых говорах на западе Франции и в Пикардии их и сейчас еще так называют. Слово тессон возникло в результате деформации латинского taxos. Отсюда же таксономия — наука о классификации животных, таксидермия — искусство делать чучела животных (человек ведь любит сдирать шкуру с того, кому только что придумал имя). На военных картах Франции попадается термин tessonières — открытые луга, пространства, выжженные когда-то прежде огнем жертвоприношений. Ибо в сельской местности барсука ненавидели и неизменно уничтожали. Зверю вменялось то, что он роет землю и делает дыры в изгородях. Его выкуривали и убивали. Заслуживало ли это тихое ночное животное озлобления со стороны людей? Одинокий зверь стремится быть незаметным, царит в сумраке и терпеть не может гостей. Он знает, что свой мир приходится защищать. И он вылезает из убежища ночью, чтобы на рассвете скрыться опять. Вот человеку и приходится сносить существование этого таинственного тотема, соблюдающего дистанцию и гордо хранящего безмолвие. Биологические описания сообщают, что барсук — «моногамное и оседлое» животное. Этимология связывает меня с этим животным, но по природе своей я на него непохож.

Спустилась ночь, звери разошлись по чаще, откуда раздавалось шуршание. Мюнье, должно быть, заметил мою радость. Эти был один из самых прекрасных вечеров в моей жизни. Я повстречался с абсолютно свободными живыми существами. Они не вели неустанной борьбы, чтобы вырваться из обстоятельств. Вдоль берега мы возвращались на дорогу. Я раздавил в своем кармане сигары.

— В Тибете есть зверь, за которым я гоняюсь шесть лет, — сказал Мюнье. — Он живет на плато. Чтобы его увидеть, надо забираться очень далеко. Зимой я отправляюсь туда опять. Давай со мной.

— Что за зверь?

— Пантера горных снегов[1], — ответил он.

— Я думал, она исчезла, — сказал я.

— Это она хочет, чтобы мы так думали.

Пантеры снегов занимаются любовью на белоснежных просторах, как тирольские проводники. Период течки у пантер наступает в феврале. Укутанные в меха, они живут как будто внутри кристалла. Самцы дерутся, самки отдаются, партнеры призывают друг друга. Мюнье предупредил: этого зверя можно встретить лишь на высоте четырех-пяти тысяч метров над уровнем моря и посреди зимы. Наградой за тяготы предприятия, может быть, станет радость явления. Примерно как Бернадетте Субиру в Лурде. У маленькой пастушки в пещере, надо думать, мерзли коленки, однако лицезрение Девы Марии в ореоле божественного света стоило, наверное, всех страданий.

Слово «пантера» звенело, как драгоценность. Ничто не гарантировало встречу с ней. Подстерегать зверя — рискованная задача: может не повезти, и вы никого не встретите. Некоторые не обращают внимания на эту формальность и находят удовольствие в ожидании. Однако, дабы удовлетворяться надеждой, нужно обладать духом философа. Я, увы, не той породы. Я желал во что бы то ни стало увидеть зверя, хоть такт и не позволял мне признаться Мюнье в этом горячем нетерпении.

На горных пантер повсеместно охотятся браконьеры; этот промысел — еще один довод совершить путешествие. Можно было оказаться у тела раненого.

Мюнье показал мне фотографии из предыдущих экспедиций. Мощный, грациозный зверь. Электрические блестки — по меху, лапы внизу — как блюдца, длиннющий хвост — балансир. Пантера приспособилась жить в местах, непригодных для жизни, и карабкаться по утесам. Дух гор, снизошедший на землю, пантера царствовала до тех пор, пока беспредельная прыть человека не заставила ее отступить и спрятаться.

Этот зверь напоминал мне о женщине, отказавшейся следовать за мной. Дочь лесов, царица источников, подруга зверей. Я любил ее и потерял. Инфантильный внутренний взгляд бесплодно ассоциировал воспоминания о ней с недостижимым существом. Весьма банальный признак: когда вам кого-то недостает, мир вокруг принимает его форму. Если мне уготована встреча со зверем, я скажу ей потом, что это именно ее я увидел там, зимним днем на заснеженном плато. Такая магия… Боясь показаться смешным, я не говорил тогда об этом ни с кем из друзей. Но думал без конца.

В путь отправлялись в начале февраля. Для облегчения багажа я нацепил высокогорное снаряжение на себя и уселся в электричку до аэропорта в арктической куртке и в китайских армейских ботинках для длительной ходьбы. Вряд ли следовало так поступать. В вагоне ехали два парня народности фульбе — два прекрасных рыцаря печального образа, и молдаванин, терзавший на аккордеоне Брамса, однако все уставились на меня, одетого в нелепый костюм. Я выглядел экзотичнее всех.

Взлетели. Покрыть за десять часов расстояние, которое Марко Поло преодолевал четыре года, — вот оно, определение прогресса (а стало быть — печали). Мюнье очень по-светски представил нас друг другу в воздухе. Я приветствовал друзей, с которыми собирался провести месяц: гибкую Мари, невесту Мюнье, снимающую кино про животных, влюбленную в дикую жизнь и в скоростные виды спорта, и дальнозоркого Лео, полного сумбурных мыслей, глубокого и потому молчаливого. Мари сняла один фильм о волке, другой о рыси — о зверях-охотниках. Теперь она летела снимать новый — о двух объектах своей любви: пантерах и Мюнье. Лео же два года назад забросил диссертацию по философии и стал адъютантом Мюнье. Тому нужен был в Тибете усердный помощник — сооружать засады, налаживать аппаратуру, коротать вечера. Что до меня, я не представлял себе, какая роль может стать моей… Я неспособен носить тяжести из-за травмы позвоночника, совсем не умею фотографировать и ничего не понимаю в выслеживании животных. Моей задачей было не тормозить других и не чихнуть ненароком, появись вдруг пантера. Мне преподносили Тибет на блюдечке. Я отправлялся искать неуловимое животное, и моими спутниками были чудеснейший из художников, женщина-волчица и задумчивый философ.

— «Банда четырех» — вот мы кто, — произнес я, когда самолет шел на посадку в Китае.

Зато умею пошутить.

Мы приземлились на крайнем востоке Тибета в провинции Циньхай. Серые линии домов Юйшу карабкались на высоту 3600 м. Землетрясение 2010 года стерло этот городок с лица земли.

Меньше чем за десять лет китайцы с их невероятной энергией разобрали завалы и подняли из руин практически все. Фонари, подвешенные к проводам, освещали идеально гладкую бетонную клетку. Автомобили медленно и спокойно циркулировали по линиям, строгим, как на шахматной доске. Город-казарма — образ будущего как непрекращающейся всемирной стройки.

Три дня мы пересекали Восточный Тибет на автомобиле. Мы направлялись на юг Куньлуня по краю плато Чангтан. Мюнье знал тамошние степи, богатые дичью.

— Мы доберемся до железнодорожной линии Голмуд-Лхаса, — сказал он еще в самолете, — и поедем на поезде до городка Будунцюань.

— А потом?

— Будем двигаться вглубь на запад, к подножию Куньлуня, до Долины яков.

— Она так называется?

— Так называю ее я.

Со мной была черная записная книжка. Мюнье взял с меня обещание не указывать никаких названий мест, если я буду писать книгу. Те места нужно хранить в тайне. Раскрой мы секрет, туда бросились бы охотники-опустошители. Дабы не наводить на след браконьеров, мы взяли за правило обозначать места вымышленными именами из личной поэтической географии; достаточно образные, они выходили точными: «долина волков», «озеро Дао», «грот муфлонов». Тибет превращался для меня в карту воспоминаний, не объективную, как в атласах, а способную пробуждать грезы и хранящую тайны безопасных убежищ зверей.

Мы катили на северо-запад через резаные ступени горного массива. Одно за другим мелькали ущелья, утесы на высоте 5000 метров над уровнем моря, обчищенные стадами. Зима наслаивалась на склоны редкими белыми пятнами; свирепствовал ветер. Фирны едва оттеняли обнаженную породу.

Надо думать, с хребтов за нами следили глаза диких зверей, однако из машины ничего не разглядишь, кроме собственного отражения в стекле. Волка не было видно; завывал ветер.

У воздуха был жесткий запах металла, что не располагало ни к прогулкам по горам, ни к возвращению.

Китайское государство осуществило свой давний проект контроля над Тибетом. Пекин перестал преследовать монахов. Есть более эффективный способ удерживать территорию, чем принуждение: гуманитарное развитие и благоустройство. Центральная власть несет комфорт, и протест утихает. А в случае какой-нибудь местной жакерии начальство удивляется: «Вы еще возмущаетесь? Мы же строим вам школы». За сто лет до китайцев подобные эксперименты ставил Ленин с его «планом электрификации». А Пекин принял эту стратегию, начиная с 80-х годов. Революционная логорея уступила место логистике. Цель при этом остается неизменной: подчинение населения.

Дорога пересекала водные потоки по новеньким мостам. Над вершинами торчали телефонные вышки.

Государство затевает все новые стройки. С севера на юг старый Тибет разрубила линия железной дороги. От Пекина до Лхасы, города, вплоть до середины XX века закрытого для иностранцев, теперь сорок часов на поезде. Портрет китайского президента Си Цзиньпина красуется на плакатах. «Друзья мои, я несу вам прогресс — кончайте с этим!» — говорили лозунги. «Человеком повелевает тот, кто его кормит», — утверждал Джек Лондон еще в 1902 году.

Мелькали деревни поселенцев, где цементные кубики служили прибежищем китайцам в хаки и тибетцам в синих комбинезонах. Их копошение воочию подтверждало, что современность есть утрата корней.

Перед такой перспективой боги отступали, а вместе с ними и звери. Можно ли встретиться с рысью в долинах отбойных молотков?