Читаем Снесла Баба Яга яичко онлайн бесплатно

Баба Яга (др. возмож. варты: Baba Yaha, Baba Roga, Stará baba, Ježibaba и т. п.) — популярный персонаж славянского фольклора, старуха, наделенная магической силой. С этой страшной и ужасной «бабулей», живущей в избушке на курьих ножках и летающей в ступе, знаком каждый ребенок, но даже он ее не боится! Наоборот, над Бабой Ягой принято смеяться и бесцеремонно показывать пальцем на ее физическое уродство… А разве это справедливо? Разве можно к женщине, тем более пожилого возраста, относиться с насмешкой и без уважения?

Баба Яга является неотъемлемым персонажем народных сказок, и именно с ее помощью все эти Иваны-дураки, царевичи да девицы, безуспешно слоняющиеся по волшебному лесу, выпутываются из самых сложных ситуаций. Но несмотря на такие заслуги, Бабе Яге никогда не отводят главную или хотя бы почетную роль…

Дубравка Угрешич решила искоренить царящую на протяжении веков несправедливость. В книге — жанр которой трудно охарактеризовать одним словом, переполненной юмором, самыми невероятными сюжетными коллизиями и неожиданными идеями женского верховенства, — переплелись истории матери и дочери, трех подруг, не утративших вкус к жизни даже после 80-летия, и одной очень дотошной славистки… Смесь гремучая и экстраординарная!

ДУБРАВКА УГРЕШИЧ

Сначала вы их не видите. А потом вдруг в поле вашего зрения, как заблудившаяся мышь, вползает случайная деталь: допотопная дамская сумочка, чулок, сползший до деформированной, утолстившейся лодыжки, нитяные перчатки на руках, старомодная шляпка на голове, редкие седые волосы, отливающие фиолетовым цветом. Обладательница прически в фиолетовых тонах подергивает головой, как игрушечная механическая собачка, и улыбается бледной улыбкой…

Да, сначала они невидимы. Проходят мимо вас, как тени, поклевывают воздух перед собой, семенят, шаркают туфлями по асфальту, передвигаются мелкими мышиными шажками, тащат за собой сумку на колесах, опираются на металлические ходунки — они обвешаны множеством бессмысленных пакетиков и сумочек наподобие все еще полностью вооруженного дезертира. Попадаются и такие, которые пока «при параде»: в декольтированном летнем платье с кокетливым боа из перьев на шее, в древней каракулевой шубе, наполовину съеденной молью, с растекшейся потаявшей косметикой на лице (а впрочем, кто сумеет остаться аккуратно накрашенным, когда на носу очки?!).

Они катаются вокруг вас как высохшие яблоки. Что-то бормочут себе под нос, разговаривают с невидимыми собеседниками, как индейцы. Они едут в автобусах, трамваях и метро, как забытый кем-то багаж: спят, опустив голову на грудь, или же испуганно озираются вокруг, спрашивают себя, на какой остановке им выходить и нужно ли им вообще выходить? Иногда вы на мгновение (только на мгновение!) останавливаетесь перед домом престарелых и смотрите на них через стеклянную стену: они сидят за столами, ощупывают пальцами, как шрифт Брайля, оставшиеся после обеда хлебные крошки и посылают неизвестно кому свои невнятные послания.

Маленькие, прелестные старые дамы. Сначала вы их не видите. А потом, смотри-ка, в трамвае, на почте, в магазине, в поликлинике, на улице, вон одна, вон другая, вон напротив четвертая, пятая, шестая — ох, надо же, да сколько же их?! Рассматриваете детали: ноги в тесных туфлях, отекшие и похожие на оладьи; предплечья, провисающие с внутренней стороны; ороговевшие ногти, кожа, испещренная капиллярами. Внимательно всматриваетесь в лицо: ухоженное или запущенное? Отмечаете серую юбку и белую блузку с вышивкой на воротничке (не вполне чистом!). Блузка застиранная, посеревшая. Пуговка застегнута неправильно — она пытается ее расстегнуть, не получается, пальцы плохо сгибаются, кости старые, легкие и полые, как птичьи.

Две другие ей помогают, и вот совместными усилиями воротничок застегнут. Так, укутанная до горла, она напоминает девочку. Две другие пальцами гладят скромную вышивку на воротничке, восхищенно восклицая: «Надо же, какая старинная это вышивка». — «Да, эта блузка еще моей мамы». — «Ах, как же все было раньше красиво и благопристойно». Одна из них, плотная, с вздувшейся шишкой на затылке, похожа на состарившегося бульдога. Вторая более элегантна, но кожа у нее на шее вся в складках и красная, как у индюка. Такой небольшой компанией они куда-то направляются, три курочки…

Сначала они невидимы. А потом вдруг вы начинаете их замечать. Они перемещаются по всему миру, как армия состарившихся ангелов. Одна заглядывает вам в лицо. Пристально смотрит на вас широко открытыми глазами, выцветшим голубым взглядом, и излагает свою просьбу гордым и одновременно заискивающим тоном. Просит вас о помощи, ей нужно перейти улицу, а сама не может, или войти в трамвай, а колени плохо сгибаются, или найти улицу и номер дома, а очки забыла… Вас переполняет сочувствие к состарившемуся созданию, разжалобившись, вы делаете доброе дело, вас согревает удовлетворение от того, что вы выступаете в роли защитника. Вот здесь, как раз в этот момент, нужно остановиться, устоять перед зовом сирены, усилием воли обуздать порыв собственного сердца. Запомните: их слеза означает совсем не то, что ваша. И если вы дадите слабину, уступите, обменяетесь хоть одним лишним словом, вы окажетесь в их власти. Соскользнете в мир, в который попадать не собирались, потому что пока еще не пришло ваше время, потому что ваш час пока еще, ей-богу, не пробил.

Летом в новозагребском квартале, где живет мама, стоит вонь птичьего помета. В листве деревьев перед ее многоквартирным домом шуршат тысячи и тысячи птиц. Люди говорят, что это скворцы. Особенно шумят птицы в душные предвечерние часы, перед дождем. Иногда какой-нибудь доведенный до бешенства местный житель хватает пневматическое ружье и разгоняет их стрельбой. Птицы взлетают, густыми стаями поднимаются в небо, носятся влево-вправо, вверх-вниз, словно расчесывая небо щеткой, а потом с истерическим щебетом, наподобие летнего града, падают обратно в густую листву. Шум — как в джунглях. Целыми днями стоит звуковая завеса, как будто барабанит дождь. Потоки воздуха через открытые окна заносят в квартиру легкие перышки. Мама берет свою щетку для пыли, ворча собирает пух и относит его в мусорное ведро.

— Нет больше моих горлиц… — вздыхает она. — Помнишь моих горлиц?

— Помню, — говорю я.

Слабо припоминаю, как она привязалась к двум горлицам, которые прилетали к ней на окно. Голубей она ненавидела. Ее сводило с ума их гулкое воркование по утрам.

— Мерзкие, мерзкие твари! — говорит она. — А ты заметила, их тоже больше нет.

— Кого?

— Да голубей!

Я не обращала внимания, но, кажется, и правда голуби исчезли.

Скворцы действовали ей на нервы, особенно эта летняя вонь, но потом она вроде бы смирилась. Потому что, по крайней мере, ее балкон в отличие от других был чист. Она показывает мне небольшой запачканный участок почти под ограждением.

— Что касается моего дома, то гадят они только в этом месте. А видела бы ты балкон Любички!

— А что?

— Весь засран! — говорит она и смеется, как девочка. Детская копролалия: совершенно ясно, маму развеселило слово засран. Ее десятилетнюю внучку это слово тоже смешит.

— Как в джунглях, — говорю я.

— Именно, как в джунглях, — соглашается она.

— Хотя джунгли теперь повсюду… — говорю я.

Действительно, кажется, что птицы вышли из-под контроля, оккупировали города, захватили парки, улицы, кусты, скамейки, уличные рестораны, станции метро, железнодорожные вокзалы. И, похоже, никто не замечает этого нашествия. Европейские города оккупированы сороками, как утверждают, русскими, ветки деревьев в городских парках тянутся к земле под их тяжестью. Голуби, чайки, сороки застилают небо, а черные вороны с раскрытыми клювами, напоминающими клешни, вразвалку ковыляют по городским газонам. В амстердамских парках развелись зеленые попугайчики, ускользнувшие из домашних клеток: их низко летящие стаи пестрят в небе как зеленые бумажные змеи. Амстердамские каналы заполонили большие белые гуси, которые, прилетая из Египта, остановились ненадолго отдохнуть, да так и остались. Наглые городские воробьи взяли такую силу, что прямо из рук вырывают сэндвичи и дерзко скачут по столикам летних кафе. Окна моей временной квартиры в Далеме, одном из самых красивых и зеленых берлинских кварталов, облюбовали все местные птицы. И с этим ничего нельзя было поделать, только опустить жалюзи, задернуть занавески или каждый день мучиться, отмывая замызганные окна.

Она кивает головой, но, кажется, не слушает…

Нашествие скворцов в ее квартале началось, по-моему, три года назад, когда она «разболелась». Формулировка врачебного диагноза была длинной, угрожающей и «скверной» («Это скверный диагноз»), поэтому она выбрала глагол «разболеться» («Все переменилось, с тех пор как я разболелась!»). Иногда она набиралась храбрости и, прикоснувшись пальцем ко лбу, говорила:

— Во всем виновата эта моя… паутина…

«Паутиной» были метастазы в мозге, которые появились через семнадцать лет после того, как у нее обнаружили и успешно вылечили рак груди. Она провела некоторое время в больнице, перенесла десяток сеансов облучения и выздоровела. Потом регулярно ходила на контрольные осмотры, все остальное у нее было более или менее в порядке, ничего экстраординарного не происходило. «Паутина» осталась в одном темном, труднодоступном уголке мозга и не поддавалась. Со временем мама смирилась, привыкла к ней и стала воспринимать как неприятного, но неизбежного жильца.

В последние три года ее биография свелась к целой пачке больничных эпикризов, листочков с результатами анализов, радиологических расшифровок, а ее фотоальбом заполнили МРТ-и КТ-снимки мозга. На снимках виден ее красивый овальный череп, насаженный на шест позвоночника и немного выдающийся вперед, ясный контур лица, опущенные веки, как будто она спит, оболочка мозга, похожая на странную шапочку, и на губах едва заметная улыбка.

— На снимке кажется, что у меня в голове идет снег, — говорит она, водя пальцем по КТ-снимку.

Растущие под окнами деревья с густыми кронами очень высокие — они достигают маминой квартиры на седьмом этаже. В листве суетятся тысячи тысяч маленьких птиц. Зарывшись в горячий летний мрак, мы, жильцы и птицы, испаряем наши выдохи. Во мраке разным ритмом стучат сотни тысяч сердец, человеческих и птичьих. Через открытые окна струи воздуха приносят беловатые перышки. Перышки приземляются как парашютисты.

— Принеси мне это… — Что?

— Ну, то, что мажут на хлеб.

— Маргарин?

— Нет.

— Сливочное масло?

— Ты же знаешь, я уже много лет не ем масла!

— А что тогда?

Морщит лоб, в ней растет раздражение из-за собственной беспомощности. И поэтому она тут же ловко переходит в наступление:

— Что ты за дочка, если не можешь запомнить, как называется то, что мажут на хлеб?

— Намазка? Сырная намазка?

— Да, такое белое, из сыра, — говорит она обиженно, словно решив больше никогда в жизни не произносить слова сырная намазка.

У нее рассыпались все слова. Она рассердилась, если бы могла, затопала бы ногами, ударила рукой по столу, повысила голос. А так осталась скованной, с раздражением, которое пенилось в ней с неожиданной, младенческой свежестью. Она застывала перед кучкой слов, как перед кусочками пазла, который не в состоянии сложить.

— Принеси мне то печенье, с целлюлитом. Она точно знала, что это за печенье. Имелось в виду десертное печенье. Ее мозг все еще работал: малознакомое слово целлюлит соединилось с хорошо знакомым целлюлоза, и в итоге она произнесла такое дикое сочетание. Это всего лишь мое предположение, может быть, связь между языком и мозгом осуществлялась другим путем.

— Дай мне термометр, хочу позвонить Яворке.

— Ты имеешь в виду телефон? — Да.

— Ты ведь собралась звонить не Яворке?

— Конечно нет, с какой стати?

Яворка была маминой знакомой из давних времен, и кто знает, почему именно это имя выскочило у нее в мозгу.

— Ты имела в виду Каю?

— Я так и сказала, хочу позвонить Кае! — фыркнула она.

Ее язык я понимала. Чаще всего она знала, что именно подразумевает под «этим». Когда не могла вспомнить слово, она описывала: «Принесимне это, мое, из чего я пью воду». Задача была простой: имелась в виду пластиковая бутылочка, которую она всегда держала под рукой.

А потом она как будто все-таки нашла способ помочь себе. Начала употреблять деминутивы, чего раньше никогда не делала. Теперь она даже некоторые имена собственные, включая мое, употребляла в нескладных уменьшительных формах. Деминутивы выполняли роль маленьких магнитов, и вот, смотри-ка, рассыпавшиеся слова снова приводились в порядок. Особое удовольствие ей доставляли уменьшительные названия тех вещей, которые она считала очень личными: моя пижамка, мое полотенчико, моя подушечка, моя бутылочка, мои туфельки. Может быть, деминутивами она, как слюной, размягчала во рту твердые конфеты слов, а может быть, с их помощью просто покупала время для нового слога, для следующей фразы?

Возможно, так она чувствовала себя менее одинокой. Она сюсюкала с миром, который ее окружал, и мир тогда казался ей более безопасным и не таким огромным. Вместе с деминутивами в ее речи иногда выскакивал, как пружина из дивана, и какой-нибудь увеличительный ауг-ментатив: собака вырастала до размеров собачищи, воробей — воробьища. Людей она часто воспринимала телесно большими, чем они были на самом деле («Это был огроооооомный человек!»). Она стала меньше — вот в чем было дело, и мир теперь казался ей большим.

Говорила она медленно, с какой-то новой мрачноватой окраской голоса. Она, казалось, наслаждается этим тоном. Голос был чуть хрипловатым, слегка надменным, то есть из тех, что требуют от собеседника абсолютного почтения. При частой нехватке слов голос был для нее последним, что оставалось.