Читаем Смятая рукопись онлайн бесплатно

Людмила Логвинова

Смятая рукопись

(Борис Смоленский)

«ЛоТоС»

Бориса Смоленского (1921- 1941).

Автор – Людмила Логвинова –

Адрес для писем –

Печать: Mandarin, Израиль, Нетания, hazuran д.4

Телефон: 0544564990, 0544564990

Смятая рукопись. Борис Смоленский

_______________________________________________________________________

Найди на рукописи смятой

Клочки слепых бессвязных строф.

Так пахнут тишиной и мятой

Полотна старых мастеров,

Так слову душно в тесной раме,

Так память — зарево костра,

Так море пахнет вечерами,

Так морем пахнут вечера.

Б.Смоленский,194 [1]

1.

«Серебряный век» поэзии закончился трагически – вместе с закатом Российской империи. Сокрушающая ломка традиций русской культуры, как и человеческих судеб, оставила после себя развалины, пни – на месте леса. Русские поэты – коронованные и некоронованные. Жертвы «превентивных мер» начала 20-х годов. Эмигрировавшие из страны добровольно или вынужденно.

И те, кто остался на родине. «Тоска, ужас, покаяние, надежда», которые они переживали, – это личное. И все же, пока есть выбор, жизнь продолжается. К тому времени уже известный русский поэт, Александр Блок, восприняв революцию как «торжество свободы», отказался от эмиграции и, более того, стал работать в различных учреждениях новой власти. Сам потомственный интеллигент, он, естественно, понимал глубину их духовного кризиса, надлом, произошедший вследствие октябрьских событий. В 1918-м году А. Блок обратился именно к интеллигенции, чье положение при новом социальном строе оказалось неоднозначным и, более того, ненадежным. Им, носителям русской культуры, трудно было пересесть в поезд, грохочущий по новым рельсам – пути, им незнакомому, настораживающему, вызывающему неприятие. Не случайно писатели вызывали особую тревогу Александра Александровича. Он горячо призывал их «слушать ту великую музыку будущего, звуками которой наполнен воздух», своим голосом разорвать «гнетущую тишину», используя свое «уменье, знанье, методы, навыки, таланты»[2].

Однако невозможно «жить в обществе и быть свободным от общества». Молодая Советская Республика выдвинула задачу классовой борьбы, как первостепенную. При этом в «битву» вовлекалась и культура. Пролеткульт, образованный после Февральской революции 1917-го года, действовал под лозунгом: «Искусство прошлого – на свалку!» Его идеологи категоричны: «любое произведение искусства отражает интересы и мировоззрение только одного класса и поэтому непригодно для другого»[3]. Так была решена судьба «буржуазной литературы», к которой были отнесены произведения литераторов, создававших свои произведения до революции. И, следовательно, оказалась предрешенной их дальнейшая участь.

Отражая гегемонию пролетариата, литературные манифесты писательских объединений 20-х годов определяли место современной литературы в условиях классовой борьбы. Не больше, не меньше, как стать действенным коллективным орудием, которое «организует психику и сознание рабочего класса и широких трудовых масс в сторону конечных задач пролетариата, как переустроителя мира и создателя коммунистического общества»[3].

Для обеспечения выполнения идеологических задач в 1922 году был учреждён Главлит – цензура художественных произведений.

Все возникшие после революции литературные объединения, отличавшиеся друг от друга, к тому же неподконтрольные центральной власти, в 1932 году ликвидировали. В 1934-м году состоялся Первый съезд писателей СССР, утвердивший единый для всех метод художественного творчества – социалистический реализм, идейное содержание которого определял марксизм-ленинизм. Таким образом, литературе на последовавшие десятилетия был задан режим монотонности, happy end по-советски.

Радикальная идеологизация и политизация пролетарской литературы привели к невосполнимым утратам в поэзии, из века в век занимавшей ведущее место в русской культуре. Отмеченная в своей истории золотым и серебряным веком, отечественная поэзия, по сути, была уничтожена в 30-х годах XX века, как классово чуждая пролетариату. К сожалению, постепенный уход поэтов, а значит, и ослабление их влияния на духовный мир читателя, явился закономерным следствием социальной революции: в общественную жизнь были вовлечены миллионы рабочих и крестьян, в своем большинстве неграмотных или малограмотных.

Несмотря на то, что в декабре 1919-го года Совнарком принял декрет «О ликвидации безграмотности в РСФСР» и в дальнейшем активно велась работа по его осуществлению, к 1926 году СССР по уровню грамотности занимал лишь 19-е место среди стран Европы[4]. Наличие огромной массы неграмотных людей – наследие дореволюционной России, преумноженное самой революцией, гражданской войной, а затем участием в восстановлении народного хозяйства. Как следствие низкой грамотности – отсутствие читательской аудитории, потребителя художественной литературы.

Народу, в основной массе, был понятен язык «агиток», стихи-речевки, стихи-воззвания. Но необразованные люди были глухи к поэзии, потому она не представляла для них никакой ценности.

И все же именно поэты пошли «в народ». Александр Блок – первый из когорты «серебряного века», принял революцию, как созидающую силу, способную осуществить вековые надежды русской интеллигенции. За ним последовали Валерий Брюсов, Владимир Маяковский, Сергей Есенин. Все они – Поэты! Таково их предназначение в истории литературы: не проза, а поэзия, с ее лирическим героем, незамедлительно и страстно отозвалась на «музыку» революционной бури.

Во исполнение решений ВАПП, литература распахнула двери пролетарским поэтам. По временному промежутку это был своего рода «мостик» между прошлым и будущим русской просодии. Но «в неизбежном столкновенье / Два века бились за свое». Так, в1921-м году вышел сборник стихов Анны Ахматовой "Подорожник", в 1922 году –"Anno Domini", ее пятая книга, однако вскоре поэтесса стала «подцензурной», запрещенной к печати.

При этом тиражировали новых авторов из пролетарской среды, которые являлись создателями «своей художественной литературы как могучего средства глубокого воздействия на чувственные восприятия масс»[3]. Тема их творчества была созвучна времени больших перемен и являлась «механизированным коллективизмом». Упрочилось словосочетание «пролетарские поэты», которых власти всячески поддерживали, в отличие от носителей «старой культуры» и новокрестьянских поэтов. Так русская культура получила «классовый» признак идеологии и, следовательно, направление развития.

Тем не менее, поэзия 20-30-х годов XX века еще хранила отблески классической. Однако полифония, созданная творчеством Н. Гумилева,  А. Блока, И. Северянина, В. Маяковского, В. Хлебникова, Д. Хармса, А. Введенского, С. Есенина, Н. Клюева, А. Крученых, Э. Багрицкого, М. Волошина, М. Кузмина и др., затихала вместе со смертью поэтов либо была заглушена залпами соцреализма.

Так, в Декларации пролетарских писателей «Кузница» подчеркивалось, что они выступают «против пустозвонства, стихачества и рифмачества», «словесных бездушных фокусов», «индивидуалистических мигов и настроений». Из творческих наработок поэзии были исключены школы имажинистов, символистов, футуристов, как классово чуждые явления.

Прежде всего, литературе вменялось служение делу пролетариата, программе партии; задача ее – отражение и воспевание Октября, грандиозности событий, социальных перемен, происходивших в стране. Не случайно креп голос агитатора – горлана и борца, заглушая мягкую тональность, яркую образность, ритмы и рифмы «старых поэтов».

Поэзия, как и литература в целом, не избежала политизации. И это незамедлительно отразилось на ее уровне: множество стихов и почти полное отсутствие поэзии. Хотя А. Блок еще в 1919-м году в статье «Интеллигенция и революция» предупреждал писателей об этом: «если они делают политику, то грешат против самих себя, потому что " за двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь": политики не сделают, а свой голос потеряют»[2]. Однако, вопреки его мнению, именно писатели и поэты надолго стали идеологическим «оружием» власти, формируя мировоззрение народа в нужном направлении.

С наступлением тоталитаризма «я», прежде индивидуальное, самостоятельное, передававшее интимные чувства, стало чуждым торжествующему, коллективному «мы». Резко осуждались авторы, «тесно связанные по своей психике с прошлым». В поэзии все надсаднее звучала неопатриотическая тема. Революционная романтика обрела характер «трибунной», «баррикадной» – одобренной идеологами культурной революции.  Наступила пора «потрясающей открытой грандиозности, не знающей ничего интимного и лирического».

Поэты обязаны быть, как все, – «винтиками» системы. «В классовом обществе художественная литература служит задачам определенного класса. И только через него — всему человечеству»[3]. Но не все готовы шагать строем, в ногу, «левой, левой». Были те, чьи мысли и творческие искания не укладывались в «прокрустово ложе» догматов пролетарской литературы, «которая организует психику и сознание рабочего класса и широких трудовых масс»[3]. Те, кто посмели иметь свой голос, были обречены: около четырехсот поэтов распяты при одобрение «сознательных граждан». Их обвиняли в участии в заговорах, шпионаже, подготовке к диверсиям, распространении вредных идей, одним словом, объявляли «врагами народа».

Оклеветанные «праведниками».

Принесенные в жертву кремлевскому Молоху.

Расстрелянные, сосланные в лагеря, как преступники, и умершие там.

Похороненные в безвестных могилах.

Не дописавшие стихов.

Не успевшие протянуть руку молодому племени поэтов.

Жизнь продолжалась: поднялись, вставая во весь рост дети, родившиеся в 10-20-х годах 20-го века. Поколение, которому выпала короткая юность и стремительное взросление на фронтах Великой Отечественной. Поколение, успевшее вытолкнуть в жизнь молодых поэтов, одним из которых был Борис Смоленский.

Первое поколение граждан СССР. Пионеры во всем. Вера родителей в построение невиданного прежде общества, их энтузиазм стал верой детей, определив их судьбы.

Они – поколение, избавленное от груза "пережитков" старого общества, и стремительно меняющееся настоящее – их будни. Но если личность молодого гражданина формировалась на фундаменте, заложенном отцами, и оба поколения были объединены духом времени, то в поэзии, как творчестве, они были одиноки.

Трудно начинающим поэтам, тем более что на 20-30-е годы прошлого века пришелся не только раскол русской литературы, как следствие социальных предпосылок. Молодые поэты оказались, по сути, в культурной изоляции, в «подвешенном» состоянии: далеко под ними – лишь «кирпичики» от разрушенного многовекового фундамента русской поэзии. Но время торопит вперед – нужно идти. И поэты из поколения 10-20-х годов действительно начинали с нуля и без какой-либо поддержки со стороны. Они сами вспахивали и засевали целину, сами приходили к пониманию стихосложения, сами создавали свою «музыку», которая врывалась в монотонный поэтический мир звучными аккордами. Но редакторы, исповедуя пролетарскую идеологию, не принимали всерьез молодых, безвестных. Как и во все времена, поэты опережали календарь эпохи: еще не родился их читатель. Поколение, прошедшее «огонь» революционных битв, но в массе своей малообразованное, оказалось совершенно неподготовленным, чтобы принять гармонию поэзии.

Хотя молодые, случалось, писали пафосные, созвучные «громкому» времени произведения, но все же лирический герой, далекий от выполнения требований «"идеологического" действия», пытался высказаться, прежде всего, о своем внутреннем мире, о том что "бродяжит в крови», о своих переживаниях, о миропонимании юноши, «уже не мальчика», вступающего во «взрослую» жизнь.

Творчество начинающих поэтов второй половины 30-х годов, в числе которых были Николай Майоров, Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Борис Смоленский, имело свою особенность: молодому лирическому герою был интересен внутренний мир человека, современника, и в меньшей мере – внешнее, грандиозное, парадное, но обезличенное.

Лирика молодых поэтов – отражение чувств, спроецированных другим временем, нежели у классиков русской просодии. Они сами приходили к своему мироощущению. Сами, экспериментируя с формами, стилистическими фигурами, ритмами, на ощупь старались найти близкую себе систему стихосложения. Для них поиск – естественная составляющая процесса взросления. Поиск жизненной позиции и поиск своего почерка определили массу «атома» личности, энергия которого до поры оставалась скрытой.

Удивительно: как быстро взрослели «мальчики державы», готовые не только поднять «паруса», но и пойти воевать за свою страну. Они успели сделать лишь первые шаги на пути в литературу. Незамеченные «руководителями», писали так искренне, без оглядки, как никто после них.

Именно они вдохнули воздух свободы, и свободными были их слова и поступки.

Их мироощущение, эмоциональные порывы, оптимизм и уверенность в будущем – естественное для 16-20-летних – не были искажены «кривыми зеркалами» истории. Стена пропаганды отгородила молодежь от ужасающей действительности масштабных репрессий и всевозможных «перекосов». Возможно, поэтому они – то единственное поколение идеалистов, без скепсиса, искренне воспринимавшее все, что говорилось с трибун, еще не знавшее, что есть две правды: «для себя» и «общепринятая».

Мы, привычно называем их романтиками. Они же не пользовались этим словом применительно к себе. Все, что делали, все, что писали, все, о чем пели, – это их жизнь, их понимание жизни, ими намеченный маршрут. Не примерка к жизни, а Жизнь.

«Романтика ни при чем – этим глупым словом меня будут попрекать всю жизнь, как нищего коркой хлеба. Разве в этом дело?!» – писал Борис Смоленский[5].

Юноши и девушки предвоенной поры видели грандиозностью свершавшихся событий, современниками которых являлись. Оптимизм, свойственный молодым, подпитывался энергией отцов. Родина для них не слово «вообще» – их мир, защищать который – долг мужчины.

Проблемы старшего поколения? Что юноши успели увидеть и осмыслить? Молодость торопится вперед, поскорее вырасти из детских «штанишек». Едва окрепли  крылья – «птенцы» 10-20-х годов покидали «гнезда».

Горячая песня бродяжит в крови,

Горячими зорями мир перевит.

Кто вышвырнет двери, кто в ветер поверит,

Кто землю тугими шагами измерит,

Кому не сидится под крышей – вперед!

Срываются птицы в большой перелет.

Смелые, бесшабашные, авантюрно-оптимистичные, свободные в мыслях, сильные духом,  молодые не испытали страха, который вошел с «большим террором» в повседневную жизнь их родителей. Несомненно, они уже слышали о «врагах народа». Но вера в идеал, как свежий ветер, наполняла паруса судеб. Крепла убежденность: только в их стране «вольно дышит человек». Моральная готовность к защите Родины – еще одно отличие того поколения. Возможно,  психологически они взрослели быстрее, чем нынешние, и слова агитационной песни-призыва отражали их миропонимание:

Если завтра война,

Если завтра в поход, –