Читаем Смерть на выбор онлайн бесплатно

Он шел, распахивая двери. Упругие шаги гулко отзывались в слишком высоких для него залах, и даже книжные шкафы с недоумением взирали на самоуверенного молодого человека в слишком голубых джинсиках, слишком пестрой футболке, со слишком большой сумкой на боку. Вообще-то, сюда входить с сумками не разрешали никому, но ему, видимо, было позволено много больше, чем обыкновенным читателям. Ведь он был из тех, кто пишет, и его знали, если не в лицо, то по имени. Обширные статьи, подписанные «Максим Самохин», читал весь город — по крайней мере, он был в этом уверен. Поэтому и была упругой его походка, яркой одежда, гордой осанка.

А в эти тихие высокие залы он пришел за сенсацией, тем и отличался от обыкновенных посетителей, книжных червяков, копающихся в залежах книг и рукописей, с робкой надеждой накропать изделие-диссертацию, которая сможет убедить строгий ВАК.

Книжных червей Максим не понимал — он предпочитал жизнь стремительную, полную радостей и приключений.

Еще Максим не мог понять, куда подевались сотрудники отдела рукописей, и даже начал озираться, что было ему не свойственно, но так никого и не обнаружил.

— Есть здесь кто-нибудь? — негромко позвал Максим.

Из-за шкафа показалась лохматая голова:

— Кто-нибудь — несомненно, — и тут же исчезла.

— А некто Глеб Ершов есть? — решил уточнить Максим.

— Да, это я, и я совершенно не некто. — Голова появилась снова.

— Максим Самохин, — тут же представился известный журналист, чтобы наглядно продемонстрировать разницу между некто и личностью известной.

— И что вы хотели бы от Глеба Ершова? — На «лохматую голову» имя журналиста впечатления не произвело. Видно, он самозабвенно занимался древними рукописями и газет не читал, а если читал, то двухсотлетней давности.

— Корреспондент газеты «Новый день», — решил прояснить обстановку Максим.

— Тогда вам не к нам, на Фонтанку — в газетный отдел.

— Нет, как раз к вам: вы нашли какие-то письма Толстого к издателю или еще к кому-то, вот я их перефотографирую и сделаю замечательную статью — это же настоящая сенсация.

— Вы уверены?

— Конечно, а вы нет? Ведь Толстой — наш великий писатель, изученный вдоль и поперек.

— Собственно, лично я никаких писем великого писателя не находил. Насчет же изученности…

Максим знал, что нельзя разрешать разглагольствовать людям, которые считают себя очень умными, и напористо перебил:

— А чьи же письма вы нашли?

— Видите ли, молодой человек… — Хозяину лохматой головы скорее всего еще не исполнилось тридцати, и Максим запомнил обращение «молодой человек» — чтобы при первом удобном случае ответить взаимностью. — Видите ли, род Толстых был древним и невероятно плодовитым, эта фамилия дарила Родине отнюдь не только писателей, хотя и писатели, безусловно, были, и неплохие…

— Чьи письма-то?

— Если вы говорите о письмах, обнаруженных мною в архивной папке за номером…

— Да, именно о них, — снова перебил Максим.

— …то это письма известного дипломата, сподвижника Петра Первого…

— Замечательно, у нас скоро День рождения города, как раз подходит… И о чем же он писал?

— В основном о собственных успехах, ну и немного о тех наградах, которые желал бы получить.

— Превосходно! — Максим уже видел легкие, наполненные сарказмом строчки — мол, ничего не изменилось и т. д. и т. п. — И давно вы их обнаружили?

— Да уж не недавно, а в газетах ведь в основном про новости пишут, так?

— Про прошлое тоже пишем, вы себе представить не можете, насколько народ сейчас не знает историю, а без корней нельзя, нельзя. Письма у вас?

— Да, пройдемте. — И «лохматая голова» по имени Глеб ловко просунулась в небольшую щель между шкафами. Максим пока тоже еще не растолстел, хотя и был популярным журналистом, среди которых полнота, точнее, дородность — в моде. Только сумка застряла. Так как в сумку была спрятана профессиональная фотокамера и целый набор вспышек и ламп, Максим бросить ее не хотел и чуть было не обрушил шкаф, до отказа набитый альбомами и папками с гравюрами.

— Да бросьте вы ее, потом достанем, — крикнул Глеб, пытаясь остановить неудержимо раскачивающийся шкаф.

— Как же, брось, в ней тысяч на десять долларов! — Максим спасал ценности.

— А в шкафу на миллионы, если рассыпется, не собрать, точно!

— Соберете, на то вы и библиотекари.

Глеб, как более сообразительный и незастрявший, наконец нашел выход:

— Садись. Садись на корточки, только медленно. — Максим послушался. — Так, медленно ставь свои ценности на пол, так, поворачивай сумку на бок, так, — вкрадчиво командовала «голова». Послушный Максим выполнял распоряжения, и шкафоколебания понемногу удалось погасить. — Ну вот, теперь можешь встать, и не вздумай тащить сюда свой баул, кто тебя только с ним сюда пропустил!

— Понаставили шкафов, не пройдешь. Там фотоаппаратура, должен же я тебя сфотографировать, и письма тоже. У нас газета иллюстрированная, между прочим.

— Шкафы, между прочим, здесь самая необходимая вещь. Это, друг мой, библиотека, а не пивная.

— Но можно как-нибудь попросторнее, без этих щелей.

— Вы, дорогой друг, как я вижу, совсем не в курсе наших проблем. Пространства не хватает, это, знаете ли, бич всех более-менее приличных наших библиотек. Так что ни попросторнее, ни поправильнее мы не можем. Ваше счастье, что это шкаф прошлого века и поэтому устойчивый, иначе бы вам век с нами не расквитаться.

— О проблемах «Публички» я тоже буду писать. Мне обещал интервью Матвей Сергеевич. Ведь безобразие, распыляем народное, национальное достояние: одна сгорела, у вас потоп был, кражи, грабежи.

— Потоп не у нас.

— Где будем фотографироваться? — Максим привык распоряжаться и не привык к тому, что его поправляют. — Где твой стол?

— Вот мой стол, но я что-то запамятовал, когда мы перешли на «ты»?

— Когда шкаф падал. Что-то некрасивый какой-то стол, не похоже на стол ученого… — Максим оглянулся.

— А на что похоже?

— Вот, — он рванул к окну, потому что там стоял типичный «ученый» стол, — вот то, что надо, видно, что здесь… овладевают наукой, и размер подходящий, и фон хороший: вон Екатерина видна, и резьба — черт, ее не взять в кадр, — а ну садись.

Максим, окунувшись в родную стихию, умел подавлять волю окружающих, и уже через минуту Глеб послушно менял позы, поворачивался и морщил лоб — в ответ на просьбу сделать умное лицо, поскольку возражения типа: «А у меня какое?» — Максим не принимал.

— А это что такое? Какие-то каракули, где, собственно, письма? Наши.

— С каких это пор они стали нашими? Письма у меня, естественно, а это же не мой стол, а стол подлинного ученого.

— Ну так тащи их сюда и не тяни волынку, мне еще к Матвею Сергеевичу идти. Скоренько давай.

Когда Глеб ушел, Максим от нечего делать начал перебирать исписанные непонятными каракулями листочки — то есть он, разумеется, знал, что это не каракули, а арабская вязь, так как был вполне образованным человеком. Но все непонятное проще назвать каракулями. Листки были похожи один на другой, как родные братья. А то, что копаться в бумагах на чужом столе неприлично, Максиму в голову не приходило.

Кое-что было переведено — к некоторым страницам были аккуратно приколоты тоненькие кальки с переводом.

Строки, явно писанные девичьей рукой, читались легко. Но читать было неинтересно: какие-то «беи», «оглу» и «абу» называли друг друга Посланцами Солнца, Высокими Престолами и вообще любезничали. Читая по диагонали, суть ухватить не удавалось.

Впрочем, один листок не был похож на все остальные: это была карта, точнее, схема — река, дома, деревья, обозначенные двумя черточками, и подпись, разумеется каракулями, а сверху, чуть видно, карандашом перевод: «Казну Бекташи ищи здесь».

Максим напрягся. Слово «казна» он знал и понял, что означает крестик возле одного из зданий на схеме. Там были еще какие-то надписи, но не переведенные. Дальше опять шла переписка, такая же непонятная, но при более внимательном чтении главное разобрать было можно: эти самые «беи» и «оглу» от кого-то скрывались и, видимо, спрятали свою казну, спрятали надежно.

На самом последнем листке — это был ксерокс, снятый с русского оригинала, причем тоже письмо, видимо не такое старое, как те, что были написаны каракулями, — Максим успел прочитать только одну фразу: «Я уверен, Ваше Высокопревосходительство, что сокровища, укрытые бекташами, до сих пор хранятся в сем тайном месте».

Максим, безусловно, не стал бы отрываться от такого увлекательного чтения, но вернулся Глеб с письмами и начал толковать о них. Максим слушал вполуха: старинные, хотя и звучащие весьма злободневно сентенции теперь интересовали искателя сенсаций куда меньше.

— А чей это стол? — спросил Максим, когда разговор несколько увял.

— Подлинного ученого, разумеется, — съязвил ершистый и по форме, и по содержанию библиотекарь.

— И все же? — не обиделся Максим. — Вдруг хозяин придет, а мы тут так по-свойски расположились, надо хоть имя-отчество знать.

— От ее гнева тебя не спасет ни имя, ни отчество.

— Что, такая грозная грымза?

— «Грымза» — это еще мягко сказано.

— Да? Ну тогда давай быстрее снимать, и я уношу ноги.

— Снимай!

Но снимал Максим не торопясь, а когда закончил, не стал собирать вольно и живописно разбросанные по чужому столу бумаги.

— Я у Матвея Сергеевича, ты не исчезай далеко, я потом еще кое-что уточню.

В кабинет, отгороженный от остального библиотечного мира двойными резными дверьми, Максим вошел без стука. Громкие голоса, вырывавшиеся из кабинета через открытую дверь, его не смутили. Кричали не на него, а даже если бы и на него…

— Но, Матвей Сергеевич, это же настоящие сокровища, и они могут пропасть, исчезнуть, кануть в Лету!

— Я сказал, что на все ваши фокусы и экспедиции у меня нет денег. Конференции! Археографические экспедиции! Мне пожарную сигнализацию не на что поставить, а вы все про свое.

Девушка в длинной шали хотела было возразить, но хозяин кабинета ей не позволил:

— Все, разговор окончен. Ко мне тут из газеты пришли.

— Разумеется, это важнее. — Слова, произнесенные тихо и смиренно, были напитаны ядом. Ядовитая хозяйка шали обожгла Максима взглядом из-под очков и вышла, тихонечко притворив дверь. Если бы она в сердцах хлопнула дверью, Матвей Сергеевич, наверное, возмутился бы меньше.

— Вот так и работаем. Господи, даже здесь в этих священных стенах все позабыли о воспитании. Я же не ретроград какой, я все понимаю, но действительно нет средств. Нас же финансируют остаточно, культуру долгое время считали чем-то второстепенным, забывали о том, что без нее мы опускаемся в трясину застоя… А теперь и подавно…

Максим незаметно включил диктофон — ведь интервью о проблемах крупнейшей в городе и одной из крупнейших в стране библиотек уже началось. В то, что именно говорил директор этой библиотеки, он не вслушивался — он и без него прекрасно знал, что тот должен сказать. Убиваем… Подвал бытия… Манускрипты… Рукописи не горят только в книжках… Милостыня… Коммерциализация… Начинаем зарабатывать… Раньше генеральская должность была…

— Какая должность?

— Должность директора библиотеки. А во многих странах директора таких крупных библиотек — писатели, скажем Борхес…

Отлично, заголовок уже есть: «Где нужны генералы?» — чудесно и интригует — сейчас так много говорят о заговорах военных, что статейка с таким названием непременно привлечет внимание. Максим, опытный газетчик, знал: хороший заголовок — это восемьдесят процентов успеха.

— Спасибо, Матвей Сергеевич, не буду вас больше задерживать, статья о письмах Толстого выйдет ко Дню рождения города, а с вашим интервью мы не будем тянуть — ведь потом придется собирать из руин. — Максим встал и с чувством потряс протянутую ему директорскую руку.

— До свидания, до свидания.

— Если еще что-то, непременно звоните, у вас есть моя карточка? — Максим понимал, что никакой карточки у Матвея Сергеевича нет и быть не может. Только три дня назад он получил гладкие, украшенные вензелем «Нового дня» прямоугольнички и теперь с удовольствием их раздавал направо и налево.

— Еще раз спасибо! Я пойду еще с Ершовым закончу, кстати, как он?

— Ну… Молодой, перспективный, старательный. Все в порядке.

И Матвей Сергеевич развел руками: об общем деле он уже научился говорить новые слова, а сотрудников по-прежнему характеризовал по старинке — текст «политически грамотен, морально устойчив» заменить оказалось труднее, чем приспособиться вовремя выговаривать «коммерциализация» вместо «социалистического соревнования».

— Да, всего доброго.

Возле стола, послужившего декорацией, бушевал небольшой тайфун по имени Нинон — так по крайней мере называл ее лохматый Глеб.

— Нинон, ты же знаешь этих журналистов, если они вбили себе что-нибудь в голову, их уже не остановишь. Они идут ромбом, как танки.

— Но почему вы для танковой атаки выбрали именно мой стол, хотела бы я знать? Просто ты в своем репертуаре: у себя пылинки сдуваешь — а у меня, значит, можно мусорить!

Судя по направлению указующего возмущенного перста, мусором девушка в шали называла фотоаппарат «Никон». Видимо, ссориться со всеми, включая производителей лучшей в мире фотоаппаратуры, вошло у нее в привычку. Причем ссорилась она не громко, но как-то очень обидно — растягивая по-лягушачьи и без того слишком крупные, яркие и нелепые губы.

— Даже президент Кеннеди знал, что с журналистами лучше не ссориться, — вмешался Максим.

— Вот потому он плохо кончил. Это ваше безобразие?

— Да, мое!

— Так уберите его поскорее.

Максим упаковывал сумку не спеша и игриво поглядывал на мрачную хозяйку стола. Он в общем предполагал, что в библиотеках работают не Джины Лоллобриджиды и Мерилин Монро, но не до такой же степени. Если бы не яркая цветастая шаль в русском стиле, девушка слилась бы с книжными шкафами и полками, он бы ее просто не заметил.

— А вы всегда такая сердитая? — спросил Максим и улыбнулся широко и обаятельно. Обычно эта улыбка стреляла в десятку. Сейчас он попал в молоко.

— Нет, только когда сталкиваюсь с непроходимыми идиотами, вроде вас.

— А вы всегда судите столь поспешно о незнакомых людях?

— О людях — нет.

— Что же вы меня и за человека не считаете? Обидно, право.

— Отчего же, у нас журналисты теперь любят правду.

— Да, а еще любят задавать вопросы. Как вас зовут?

— Дурацкие, как правило, вопросы.

— Ну, это зависит от ответа. Впрочем, могу угадать. Вас зовут Нина, имя грузинское и очень вам подходит. Вы такая вспыльчивая. А меня зовут Максим.

— Имя латинское и совершенно вам не подходит, вы такой маленький.

— Зато сердце у меня большое. И я от всего сердца прошу вас простить меня за вмешательство в ваши дела. Я случайно слышал ваш спор с Матвеем Сергеевичем.

— Так вы еще и подслушиваете. Похвально.

— Ну вот, кое-какие мои таланты вы уже признали. Ну, а остальное дело времени.

— Я готова признать вас вторым Гиляровским, если вы немедленно освободите меня от своего присутствия.

— Вы уверены, что в вашей семье в древности не было тиранов и деспотов, вы смотрите так грозно, может быть, вы побочная внучка Ивана Грозного?

— Нет, я побочная внучка Лукреции Борджиа.