Читаем Смерш(Год в стане врага) онлайн бесплатно

Я писал дневник только до середины декабря 1944 года. С момента вступления в ряды Красной Армии пришлось переменить форму дневника на отдельные короткие заметки, так как увеличилась опасность моего разоблачения.

Поскольку на основании этих заметок мне удалось восстановить изложение событий, я счел возможным сохранить форму дневника и в дальнейшем.

Автор

В Хуст я прибыл в 7 часов утра. Ярко светило солнце. В воздухе была та свежесть, которой так не достает в больших городах. Маленькие домики словно улыбались мне, утопая в море сочной, буйной зелени.

По улицам торопливо скользили машины с венгерскими полевыми жандармами. На каждом шагу встречались гонвейды[1]. Но это были уже не те гонвейды, которые два года тому назад с песнями уходили на фронт, гордо крича: «А kis magyar nem fe’l a nagy oraszto’l» — «малый венгр не боится большого русского». Нет, это были люди, измученные войной, не раз смотревшие смерти в глаза.

Я видел, как они проходили мимо щегольски одетых офицеров, как бы не замечая их. Случись это раньше — не миновать бы им строгого взыскания.

В центре города, в окнах большого магазина обуви, красовались плакаты, изображавшие венгерский кулак, громящий Советский Союз. Кучка гонвейдов, стоявшая перед плакатами, ругала все на свете: и свое правительство, и немцев, и русских.

Коренные жители Хуста, наполовину денационализованные русины, хитро улыбались, покручивая черные усищи.

Хуст мне определенно не понравился. А ведь, сколько светлых воспоминаний связывало меня с этим городком: гимназические годы, прогулки к развалинам старинного замка, первая любовь…

Я торопился как можно скорее выбраться из Хуста, оказавшегося в непосредственной близости фронта, — полного солдат, суматохи и страха перед приходом русских.

Родное село встретило меня очень приветливо. Крестьяне останавливали меня, расспрашивали о последних фронтовых новостях, и, радушно улыбаясь, рассказывали мне про свое: кто в селе умер, кто с кем поссорился, кто на ком женился.

Отец не ожидал моего прихода. Я нашел его, измазанного дегтем, возле разобранной телеги за оборогами[2].

— Пришел? — коротко спросил он меня.

Мы расцеловались. Он осмотрел меня долгим взглядом.

— Возмужал ты, переменился.

— Еще бы! Мне уже 25.

— Школу окончил?

— Да. Я — инженер.

— Ну, иди в хату. Покажись мамке.

Это было лишнее. Мамка уже сама подходила ко мне. В глазах ее блестели слезы.

— Никола, — с трудом выговорила она и осыпала меня поцелуями.

Я до сих пор не опомнился от всего пережитого. Столько впечатлений в один день! С кем я ни говорил, все с нетерпением ожидают прихода русских. О положении на фронтах село осведомлено лучше меня. Тут что-то не в порядке. Есть люди, которые умышленно предупреждают события.

Почему не пришла Вера? Она, наверное, сердится на меня. Если бы она знала, как мне больно. «Крутит любовь с Андреем Кралицким», — как бы мимоходом сказал мне Петька. Я не верю ему. После всего, что было между нами, она не могла, у нее не хватило бы сил, — глупости! Она гордая. Хочет, чтобы я пришел первый. Кто этот Кралицкий? Жаль, что я не спросил у Петьки. Постыдился. Что же, зайду к ней завтра. Может быть, лучше не торопиться? Сначала нужно узнать, прав ли Петька. Должно быть, прав. В его словах были нотки такой обыденности, как будто он говорил о факте, всем давно и хорошо известном и надоевшем.

Однако я слишком люблю Веру. С тех пор, как узнал от Петьки про ее новую любовь, не могу отогнать чувства ревности. А отогнать нужно будет. Слава Богу, — не маленький! Последние годы жизни так основательно изменили мои взгляды на жизнь, были полны такими событиями, что мне ли не побороть и ревность. Прага, Берлин, Варшава, Россия. Тюрьмы, допросы СД и Гестапо. Венгрия, Будапешт. Допросы в Кеймелгарито[3]. И все же я на свободе, я цел, невредим и, не будь Веры, чувствовал бы себя счастливым. Я успел окончить школу в Будапеште, получить диплом инженера, повстречаться с друзьями. Инструкции. Специальное задание. Что же. Вся жизнь моя до сих пор была борьбой с коммунизмом. Шансов на успех у меня много. Я коренной житель Карпатской Руси. Здесь жили мой прадед, дед и отец. Я никогда не был эмигрантом. У меня есть знакомые между местными руководящими коммунистами. Им-то незачем знать мое прошлое. Кому какое дело до него?! Главное, совесть моя чиста. России и русскому народу я никогда не изменял и изменять не собираюсь. Венгров и немцев ненавижу так же, как и все мои друзья, все жители моего родного села, начиная с отца и кончая полунищим овчаром[4].

Завтра я спрошу у Петьки, кто такой Андрей Кралицкий. Должно быть, парень что ни на есть во всех отношениях, если Вера «крутит с ним любовь».

Отец разбудил меня в три часа утра.

— Может, поможешь мне… косить отаву.

Прибежала мамка.

— Старый черт! Фу! Зачем ты разбудил его? Я тебя проучу, ты у меня будешь помнить…

Чтобы прекратить спор, я поспешил уверить мамку, что еще вчера договорился с отцом относительно отавы и что я сам предложил ему свою помощь.

Мамка не особенно поверила мне.

— Я тебя знаю не первый день… Но, если так, пожалуйста…

И все же она еще долго ворчала и упрекала отца.

На дворе отец остановился и начал прислушиваться.

— Слышишь? Это русские пушки.

Его морщинистое лицо, впалые глаза, весь он дышал радостью.

Я тоже слышал глухие выстрелы, но определить, чьи пушки стреляют, русские или венгерские, — не решался.

В поле нас остановил Петро Гаврилюк.

— Слышите? — оглядываясь во все стороны, таинственно спросил Гаврилюк. — Это — русские пушки.

Гаврилюк тоже радовался приходу русских.

В этот миг мне так отчетливо и ясно показалось, что все село, вся Карпатская Русь, эта последняя Русь, с благоговением прислушивается к глухим выстрелам и ждет прихода русских.

Во время обеда отец рассказал мне, как его допрашивали венгерские жандармы. Они били его прикладами, мучили, спрашивали, мяли на полу сапогами и опять спрашивали.

— Я ничего не знаю про сына. Я не знаю, куда ушел Иван.

— Знаешь, русинская морда, все знаешь и все нам скажешь!

И удары сыпались со всех сторон.

Отец никогда не любил много говорить, и я был удивлен его длинным рассказом. После долгого молчания он устремил глаза на восток и как бы про себя произнес:

— А сын мой в России. Он скоро придет и рассчитается с жандармами. Как ты думаешь, — обратился он ко мне, — Иван уже, наверное, лейтенант?

— Не знаю, няньку!

— Ничего ты не знаешь, а еще инженер, — рассердился на меня отец и уже до самого вечера не промолвил ни слова.

Я действительно ничего не знаю о судьбе брата. Больше того, в Советский Союз убежал не только мой брат, убежали тысячи наших лучших людей. И что известно хотя бы про одного из них? — Ничего. Слухи ходят самые разные. Достоверно же известно одно: в СССР существует армия какого-то генерала Свободы. Иногда Москва сообщает имена чинов этой армии, награжденных медалями и орденами. Я и сам слушал не раз такие передачи, но среди героев знакомых фамилий почти не встречал, все какие-то не то чешские, не то еврейские. Если же изредка и встречались знакомые, то они могли быть с таким же успехом украинские, как и карпатские.

Нет, я не могу ничего сказать ни отцу о брате Иване, ни сотне знакомых об их близких. Только с приходом Красной армии узнает Карпатская Русь о судьбе своих лучших сынов.

Вера не пришла и сегодня. Гордая, слишком гордая она. Не был и Петя. Зайду-ка я завтра к нему.

С утра до самого вечера я работал на поле. После ужина пришел ко мне Петя.

— Пойдем к Линтуру? — предложил он.

Я немного удивился. Что он делает в нашем селе? Зачем приехал? Поговорить с популярным и умным Линтуром я не прочь.

Мы нашли Линтура в хате его родственников. Он встретил нас по своему обыкновению: не то с искренней, не то с напускной улыбкой. В глазах его играли огоньки тоже весьма неопределенного характера. Можно было подумать, что огоньки эти с затаенной злобой смеются над всем, но можно было их принять и за доброжелательные. В общем же, годы не изменили Линтура. Он дышал такой же бодростью, как и раньше.

— Вы за присоединение к Советскому Союзу? — спросил он нас как-то неожиданно.

Петя кивнул головой в знак согласия.

— Молодцы! Распространяйте эту мысль во всех слоях нашего народа.

В течение довольно длинного разговора я выяснил следующее: русские круги карпатской интеллигенции уже организованы и ведут пропаганду за присоединение Карпатской Руси к Советскому Союзу. Приближается время, ожидаемое карпатороссами почти тысячу лет. Нельзя упустить удобный случай. Пусть, наконец, чаяния народа превратятся в действительность.

Признаться, я был разочарован в великом уме Линтура. Он говорил так несвязно и путанно, словно считал нас дураками. Это заставило меня поспешно распрощаться с ним. Моему примеру последовал и Петя.

Чудесная тихая ночь развеяла тяжелое впечатление, оставленное разговором с Линтуром. Я решил узнать у Пети интересующие меня подробности о Вере.

— Все ерунда, Коля. Вера не любит Кралицкого. Да и не стоит он ее любви. Вера — натура глубокая, Кралицкий же — весьма обыкновенный человек. Он коммунист, умеет петь, рисовать, разводить демагогию. Но толком он ничего не умеет. Зайди завтра к Вере, сам убедишься… Да, чуть было не забыл. Вчера Вера спрашивала меня, почему ты не заходишь.

Последние слова Пети обрадовали меня.

Помолчав немного, Петя продолжал:

— Линтур подкачал. Я думал, что узнаю от него что-нибудь интересное, и жестоко ошибся. Он рассуждает точно так, как и крестьяне.

— В этом его сила, Петя. Если бы он рассуждал иначе, то ничего не добился бы. В таких делах, как присоединение, нельзя мудрствовать. Нужно действовать без лишних рассуждений.

— Пожалуй, с крестьянами иначе и нельзя, но с нами-то мог бы он говорить более основательно.

— А если не умеет?

— Вот мне так и кажется, что не умеет.

С восточной стороны доносились крики людей и грохот телег. В село въезжал батальон гонвейдов.

— Никак, наши «кровные братья», — с глубоким презрением произнес Петя, подавая мне на прощанье руку.

Зайти мне завтра к Вере или нет? — Пожалуй, не стоит. Я все перенесу, — перенесет ли она?

В два часа ночи я проснулся от стука в окно.

— Кто там?

— Чижмар!

Я подошел к окну.

— Чего тебе?

Чижмар возглавляет в наших краях партизанское движение. Весной венгры поймали его старшего брата Василия. На допросах Василий признался во всем. Выдал всех, с кем встречался, всех, кто помогал партизанам. Около 300 человек из соседних сел и городов было тогда арестовано. Василия венгры расстреляли в Марамороше. Там же были расстреляны и мои хорошие знакомые — Василий Жупан и Серко.

— Открой дверь!

Я впустил Чижмара в комнату.

— Передай всем своим знакомым, у кого есть оружие, чтобы уходили к нам в лес.

В темноте я не видел выражения лица Чижмара, но, судя по голосу, оно должно было быть суровым.

— Ладно, передам. Чего еще хочешь? Не голодаете?

— Нет.

— Когда мне прийти к вам?

Чижмар не сразу ответил. Должно быть, мой вопрос озадачил его.

— Когда найдешь нужным.

Чижмар ушел. Я пролежал до утра, обдумывая создавшееся положение.

Связываться с партизанами — опасно. Хотя бы Чижмар. Не мог прийти вчера или позавчера? Нет, пришел сегодня, когда в селе целый батальон гонвейдов. С такими людьми немудрено засыпаться.

Не помогать партизанам — тоже опасно. Когда придет Красная армия, все они начнут кричать о своих геройских подвигах. Им, конечно, будут верить.

Я пойду к ним, но немного позже. Пойду обязательно, должен буду пойти.

Правда мое отсутствие заметят жандармы. Сделают они что-нибудь моим родителям? Судя по их настроению, они не интересуются партизанами.

Для меня же партизанская легитимация — огромная ценность. С ней мне будут открыты все дороги.

С утра дождь. Кругом такая грязь, такие лужи, что можно утонуть. В лесах в такую непогоду весьма неприятно.

Дождь не перестает ни на минуту. Земля раскисла невероятно. Из хаты выйти нельзя.

Все дождь и дождь. Отец ворчит. Работы много, а в поле нельзя выйти.

К вечеру немного прояснилось. Я бросил чертежи (все равно толка от них никакого не будет. Разве фирма теперь заплатит?) и стал одеваться. Думал навестить Петю, но неожиданное посещение помешало: пришли Вера с Андреем.

Я давно не видел ее. Сначала она показалась мне такой же, как раньше: жизнерадостной, милой всепонимающей. Но я ошибся, что-то переменилось в ней.

Одета она была безукоризненно: в сапожках, в черном пальто, вокруг шеи черная шаль, на голове черная меховая папаха гуцульского образца. Вера — блондинка. Ее золотые волосы, мягкие, пушистые, ее голубые глаза, розовые, свежие щеки, светлая улыбка — все так странно гармонировало с черной шалью, небрежно переброшенной одним концом через плечо, и с черной папахой, так же небрежно надетой на голову.

— Садись, Вера! Садитесь! — обратился я к Андрею.

— Ты все работаешь? — спросила Вера звонким голосом.

Мне показалось, что вместе с Верой в комнату вошло еще что-то, что не знало никаких забот, никаких переживаний, никакой печали.

Андрей — красивый парень, высокого роста — богатырь.

— Да, Вера, работаю. В такую погоду можно только сидеть дома и работать.

— Почему ты не заходишь? Я ждала, ждала — и напрасно.

— Почему не захожу? Скажу тебе правду: не хотел тревожить тебя.

— Глупости. Тебе, наверно, наговорили всяких небылиц?

— Наговорили.

— И ты поверил?

— Да.

Вера задумалась. Лицо ее стало серьезным, улыбка исчезла.

— Я это знала. Потому и зашла к тебе.

— Спасибо.

— Не верь слухам.

— Хотелось бы, да не могу.

Андрей пристально смотрел на Веру. Она, заметив его взгляд, нахмурилась.

Я решил переменить тему и засыпал Веру десятком вопросов: как она жила, в кого влюблялась, часто ли скучала, вспоминала ли меня.

Вера со своими вопросами тоже не отставала. Я должен был рассказать ей о своих приключениях, увлечениях, работе и, главное, о планах на будущее.

— Планов у меня нет. Я никогда не буду выдающимся человеком, да и не хочу им быть. Мой идеал — человек-труженик. И, поверь мне, именно для таких людей у нас больше всего работы. Нас слишком мало, чтобы мы решали свою политическую судьбу. Это всегда за нас делали, делают и будут делать другие. Нам же нужно создавать хорошие школы, строить заводы, дороги, электростанции, одним словом, — строить жизнь. У нас до сих пор ничего нет. А сколько можно было бы сделать, если бы у нас были люди-труженики! Возьмем, к примеру, Тереблянскую электростанцию. Представь себе, построить электростанцию мощностью в 200 000 киловатт. Нам хватило бы этой энергии для всей нашей промышленности, — десятки заводов получили бы даровую энергию, в каждой хате горела бы электрическая лампочка, все поезда двигались бы этой энергией.

— Это все можно будет сделать только, когда власть будет в руках коммунистов, — перебил меня Андрей.