Читаем Смех Again онлайн бесплатно
Смех Again
Артем с детства ненавидящий своё имя, развлекается рассказывая небылицы о себе в поездах. Под вымышленным именем он на ходу выдумывает себе биографию, обманывая случайных попутчиков и получая от этой бесполезной неправды выбросы адреналина в кровь. Но однажды, его ложь приводит к необратимым последствиям и он оказывается заложником безвыходной ситуации… В книге «Смех again» — много тёмной мистики. Здесь роуд-муви. Здесь Свадьбы и Похороны. Черные пальцы, выжимающие раггу из баяна. Татуировка «After death this body recovered and disposed» чуть ниже пупка. Заброшенные птицефабрики с прогнившими крышами. Здесь Дождь, остановившийся на полпути и слушающий, что ему говорят. Здесь Тот, кого боится даже безжалостный маньяк в ночном парке…
Фантастика / Детективы / Триллер / Ужасы и мистика© Олег Гладов, 2014
© Екатерина Александрова, фотографии, 2014
© Екатерина Александрова, иллюстрации, 2014
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru
Пот сначала просто выступает на лбу крупными каплями. Потом бежит ручейками. Затем начинает выедать глаза.
— Алло?
Первая половина дня, а термометры уже зашкаливают за отметку 40 градусов выше нуля. Воздух струится, размазывая отдалённые объекты в непереносимом тяжёлом зное. Солнце выжигает сетчатку, искря битым бутылочным стеклом в пыли, словно крошечные вспышки электросварки.
— Алло?
В одинокой телефонной будке на окраине города Ад. Преисподняя. Железная коробка с чудом сохранившимися мутными стёклами раскалилась до предела. Превратилась в камеру пыток. На металлических частях многослойные следы бывших покрасок. Видно, что каждый последующий слой просто наносился на предыдущий. Теперь это словно срез земной коры. Когда-то в мезозойский период будка была красной. Потом — зелёной. Даже — синей. Сейчас преобладающий колор — ржавчина.
— Алло?
Трубка в этой раскалённой на солнце коробке чёрная. Скользящая в мокрой от пота руке. Воняющая горячей разлагающейся слюной сотен людей, говоривших в её хрипящий микрофон. Запах, вызывающий отдалённые позывы рвоты.
— Алло?
Пылинки медленно кружатся в вязком, как варенье, воздухе.
Полчаса назад на соседней улице жёлто-синий милицейский мотоцикл задавил чёрного котёнка. Он погнался за весёлой зелёной мухой. И теперь она, возможно, ползает по трупу. У него даже не было имени. Звенящие отголоски его безымянного ужаса, взорвавшего кошачий космос, доносит сюда. Мешает сосредоточиться.
Имя. Пылинка. Цифра в статистическом отчёте. Да и та — ноль. Ничего. Жалкая тень.
— Алло? Я вас слушаю?
Голос на том конце старой шипящей линии пуст. Как и миллионы голосов на этой планете.
Трубка медленно опускается на рычаг. Пылающий шар в небе сместился на несколько миллиметров. Это был последний номер. Последний город. Последняя попытка.
Здесь их нет.
Граница мира. Пыльная окраина с улицами без асфальта.
Последняя телефонная будка.
Конечная станция. Тупик. Дальше двигаться некуда. И незачем.
Их нет нигде. Ни в одном из городов, ни по одному из номеров, оставшихся в потрёпанном блокноте памяти. Все названия и цифры вычеркнуты. Замазаны чернилами.
Один. Теперь по-настоящему один.
Нюра Седашова искала котёнка. Маленького чёрного котёнка.
— Котик… кис-кис… котик… — она обошла все углы двора.
Поискала за сараями. Заглянула в чёрную дыру канализационного люка. Страшное место. Мама запрещала сюда подходить. Но сейчас мамы нет. Нюра огляделась по сторонам и опасливо заглянула в круглое отверстие:
— Котик… кис-кис…
Она направилась к песочнице. Котик иногда рылся там, закапывая свои каки. Но сейчас в сером песке, сквозь который уже успели прорасти крепкие сорняки, никого не было.
— Котик… — тоскливо позвала Нюра.
«Котик» — простое слово. С простыми словами у Нюры Седашовой было более-менее нормально. «Песочница» и «канализация» были словами сложными. Они никак не хотели запоминаться. Растворялись в воздухе. Лопались пузырьками. Таких пузырьков в её голове было много, сколько Нюра себя помнила. Они весело шевелились у неё внутри, щекотались и мешали сосредоточиться. Они носились по кругу, выписывали спирали и прыгали. Они не давали ничему задержаться, выпихивали всё многослоговое. От их постоянного присутствия в голове тихо и радостно звенело. И сама голова была похожа на большой звенящий пузырь.
— Нюра! Нюра Нюра! — хихикали мыльные шарики, пытаясь развеселить её. И она
улыбалась.
«Нюра» — простое слово. Но запоминать его пришлось очень долго. Мама повторяла его постоянно, пока Нюра не привыкла к тому, что «Нюра» — это она.
Ко многому нужно было привыкать, но так и не получалось. К солнышку, к тому, как включается телевизор и какой из кранов таит в себе горячую воду. Всё это трудно было запомнить, потому что весёлые пузырьки всё время отвлекали её.
Нюра так и не научилась завязывать шнурки. А пора было бы: в следующем году ей исполнялось сорок лет.
Мозг Анны Сергеевны Седашовой не смог бы воспринять эту информацию. Он, как и его хозяйка, навсегда остался в трёхлетнем возрасте.
— Котик… кис-кис… — Нюра подошла к выходу из двора и осторожно оглянулась на своё окно. Дома в этой части города были старыми двухэтажками, сложенными из хрупкого ракушечника. По ночам они скрипели своими полупрогнившими перекрытиями и заставляли прятаться под одеяло с головой.
Нюра ещё раз посмотрела на свою форточку и медленно двинулась к дороге, по которой, рыча, ехали большие и страшные машины. Она в любой момент ожидала маминого окрика: выходить за двор было строго запрещено.
Нюра увидела пожарную машину с включенными мигалками и, открыв рот, выбежала на тротуар. Машина, громко вопя сиреной, пронеслась мимо.
— Бибика! — зачаровано сказала Нюра.
Следом за первой проехали ещё несколько красных автомобилей.
— Бибика! Бибика! Бибика! — запрыгали шарики.
Нюра с удовольствием посмотрела на своё пальтишко. Оно такое же красное, как и большие машины. Мама не разрешила бы надеть это пальто в такую жару. И пуховый платок. И новые ботики. Но мамы не было. И Нюра долго примеряла свою любимую одежду, крутясь перед трюмо. А потом вышла искать котика. И сейчас на тротуаре она совсем забыла про чёрного котёнка, пожарные машины и маму. Она гладила своё пальто рукой, наблюдая, как распрямляются мягкие ворсинки. А потом огляделась по сторонам.
Сначала она не поняла, где находится, и испугалась. Но увидела за спиной свой двор и успокоилась. Зачем же она сюда вышла? Наверное, чтобы сходить к магазину. Там интересно. Там можно сесть рядом со ступеньками, и тогда в стаканчик кто-нибудь кинет денежку. Мама очень ругала ее за это. Но сейчас мамы нет.
Нюра нащупала стаканчик в кармане и пошла к булочной.
Нюра не могла ориентироваться во времени. То, что было утром, было «давно». А вчера — «очень давно». Поэтому она не смогла бы сказать, как долго нет мамы. А между тем, мамы не было «очень-очень-очень давно». Она умерла полгода назад. Но Нюра не могла этого осознать.
— А где мама? — спрашивала она иногда тётю Зою, присматривающую за ней.
— Скоро придёт, — отвечала та, поглаживая Нюру по волосам.
— Ага, — говорила Нюра и сразу забывала о маме: шарики уже рассказывали что-то интересное.
Но сейчас не было и тёти Зои. Она «давно» ушла с большой сумкой. Поэтому остановить Нюру и поругать было некому.
Она подошла к магазину, достала пластиковый стаканчик и присела на своё любимое место. Справа от двери. Сначала она смотрела на разноцветные бибики, проезжающие мимо и слепящие солнечными зайчиками, прыгающими по их хромированным деталям. Нюре хотелось мороженого, но денег в стаканчик пока никто не бросал. Потом она забыла и про мороженое: по асфальту одинокий муравей тащил здоровенную стрекозу. Когда-то очень давно мальчишки во дворе привязали к такой же стрекозе ниточку и дали Нюре подержать. Стрекоза била крылышками и хотела улететь в небо. Но Нюра не отпускала. Тогда было интересно и весело. И понятливые мыльные пузырьки, почувствовав её настроение, завертелись ещё быстрее. Нюра окунулась в радостное щебетание и наблюдала за их прыжками и танцами.
— Нюра! Нюра! Нюра! — смеялись они.
Шарики никогда не молчат, они всегда с ней. Всегда в ней. Успокаивают её ночами и веселят по утрам.
— Мы твои друзья! — звенят они своими тоненькими голосами. — Нюра! Нюра! Нюра!
Она почувствовала тень на своём лице.
— Ню… — осеклись шарики и замолчали. Только лёгкий звон продолжал звучать в мыльном пузыре её внутреннего мира.
Она подняла глаза.
Из поднебесья, из-под самых облаков, прямо в неё упёрся взгляд тёмных, как уголь, глаз. «Какой красивый! — подумала Нюра, увидев бледное лицо, приближающееся к ней. — Красивый, как…»
— Здравствуй, Анна, — услышала она голос.
И в ту же секунду звенящий мыльный пузырь лопнул. И она увидела пыльный, жаркий полдень, машины, летящие по дороге, и дохлую стрекозу на тротуаре. Бледный, коротко стриженый человек стоял с ней рядом. «Ему плохо, — подумала Анна, — ему очень плохо».
— Пошли домой, — сказал он спокойно. И она поняла, что это спокойствие вызвано надвигающимся мороком.
— Пошли, — сказала она, — здесь недалеко…
— Кто ты?
— Молчи.
— Тебе плохо?
— Очень. Молчи. Закрой дверь. Никого не впускай.
— Тётя Зоя скоро придёт, у неё есть ключи, что я ей скажу?
— Скажешь,
Я твой брат.
Приехал в гости.
Скажешь,
Заболел.
— Но она… не поверит.
— Она поверит. Говори, и сама поймёшь, что говорить. Я помогу. Не думай. Просто говори.
А сейчас молчи. Молчи.
Нужна тишина.
Тишина.
Тишина.
Тс-с-с-с-с-с-с-с…
Иногда мне кажется, что главная причина того, что произошло, в том, что мне с детства не нравилось моё имя. Не то чтобы мне прямо в роддоме не понравилось сочетание звуков, которым меня нарекли. Но в тот момент, когда я осознал, что у окружающих тоже есть имена, моё мне разонравилось окончательно.
Вокруг меня непринуждённо передвигались в пространстве Сашки, Сантёры и Шурики.
Вокруг меня стреляли из рогаток и ставили подножки Димки, Димоны и Димасы.
Дёргали за косички и воровали велосипеды Жеки и Жендосы.
Получали двойки, кидались собачьими какашками Серёги, Юрчелы, Вовики, Ромчики и Витюхи.
И только я — словно в белых бабских коньках на катке — торчал у всех на виду со своим дурацким, отвратительным, ни в какие ворота не лезущим «Артём».
Артём. Застрелиться можно.
Застрелился бы. Особенно когда узнал, что изначально меня хотели назвать Александром.
То есть Сашкой.
То есть Сантёром, Шуриком, Шурдосом, Шурмапедом.
— А почему не назвали? — спросил тогда четырёхлетний я.
За неделю до того, как я с божественной прыткостью покинул лоно моей матери, в далёком Мурманске появился на свет крепкий голубоглазый мальчик. Мой двоюродный брат. В его свидетельство о рождении вписали: Александр.
— Но почему Артём-то? — недовольно спрашивал я. — Артём-то зачем?
Затем, что ни по маминой, ни по папиной линии Артёмов ещё не было. А Александр теперь, соответственно, был. Мурманского кузена по этой причине я ненавидел до десятилетнего возраста. Как оказалось, впрочем, зря.
Но больше всего бесило то, каким отчеством я награжу своих детей. Сын мой с детства станет носить идиотское клеймо «Артёмович». А бедная моя дочь будет до конца жизни страдать какой-то нереальной «Артёмовной», дружить с ней нормальные люди откажутся, и хорошего мужа она себе не найдёт.
Какое бы имя я ни подставлял, получалось всё равно мерзко: Наталья Артёмовна… Не-а. Валерия Артёмовна? Тьфу!.. Ксения Артёмовна? Вообще на голову не натянешь… Будущую дочь нужно было спасать. В четвёртом классе я стал выписывать в тетрадку все имена подряд. Потом — просто все слова женского рода. Исписав 96 листов, я с ужасом понял: единственное благозвучное сочетание, пришедшее мне в голову, — Ракета Артёмовна.
Тетрадку я порвал и сжёг за домом. После чего решил вообще не жениться. Потом я привык. Потом мне стало пох.
Звук, который сопровождает тебя постоянно, становится безликим. Все эти «тик-так» со стены в зале, шум воды в трубах и урчание холодильника.
Во время войны водители засыпали на ходу, за рулём прямо под взрывы бомб. Они их не слышали. Тут главное привыкнуть.
Люди, живущие возле железнодорожного полотна, не просыпаются посреди ночи. А днём просто делают телевизор погромче. Они не слышат стука колёс.
Можно, не спеша, есть под звук вбиваемых в землю свай. Можно спокойно спать под гул взлетающих самолётов.
Главное — привыкнуть.
К глухому шуму за окном. Непрекращающемуся ремонту у соседа. Ежедневному жужжанию у тебя в руке.
— Ай!
Говорят, к боли можно привыкнуть. Даже получать удовольствие. Мазохизм… Вроде так.
— Ай!
Грудь — место чувствительное. Рядом проходят нервные окончания соска. До него пара сантиметров, но ощущения малоприятные. Будто водят раскалённым гвоздём. Есть места повеселее. Например, кожа на рёбрах.
— Ай! Ты делаешь мне больно!
— А ты всегда бреешь грудь?
Я опускаю конец иглы в маленькую ёмкость с краской:
Стены до самого потолка увешаны листами с чёрно-белыми и цветными рисунками. Узорами. Celtic & afro. Tribal & котята. Языки пламени и улыбающиеся мышата. Большинство уже перекочевало на кожный покров десятков людей. Сотен. Растиражировано в массы.
Я копировальный аппарат. А сидящий в кресле — ещё один лист бумаги из пачки. Он говорит:
— По контракту положено.
— И ноги бреешь?
— И ноги.
— И лобок?
— И лобок… Ай! Ты садист!
— А ты пидор.
— Я не пидор.
— Ты танцуешь для пидоров.
Каждый вечер, кроме понедельника. Групповой танец в форме морячка. Одиночный — в кожаных шортах с подтяжками. Приват — в слипах. Так, что веревка давит в анус.
— Для старых толстых пидоров.
— Я не пидор, — говорит он.
— Я танцор, — говорит он.
— Стриптизёр, — поправляю я, — конец иглы опускается в ёмкость с краской. 10 фунтов за 10 ml. Качество. Прямая поставка из Лондона.
— Они трогают тебя руками? — спрашиваю я.
— Они суют тебе в трусы деньги?
— Конечно. Это моя работа, — он морщится, — тебя не раздражает это жужжание?
— Нет.
Главное привыкнуть.
— Скоро уже?
Если когда-нибудь, кому-нибудь придёт в голову составить сборник часто задаваемых вопросов, я внесу свою лепту. Каждый сможет. Человек любой профессии. Глав в такой книге будет много. Но сами они будут очень короткими.
Глава «Продавец». Или «Работник торговых предприятий»:
Сколько стоит (название товара)?
Или:
Можно посмотреть этот (название товара)?
Или:
Срок годности (название товара) не истёк?
«Скоро уже?» Вот что я скажу составителю книги.
Неисчислимое количество раз. Биллионы? Квадриллионы? Сикстиллионы?
Много раз. Каждый раз.
Я выключаю машину, снимаю резиновые перчатки, протираю вздувшийся эпидермис чистой салфеткой, протягиваю мыло:
— Промой хорошенько.
Я открываю ящик и достаю один из тюбиков:
— Детский крем. Смажь сейчас. И каждый день, пока не заживёт.
Я говорю:
— Не отковыривай корочку. Пусть отпадёт сама.
Он смотрит на своё отражение в зеркале.
— А скоро заживёт?
Где ты — составитель книги?
— Скоро, — я смотрю на часы. Мне нужно успеть сделать ещё одно дело. И сделать его нужно именно сегодня.
Голос диспетчера, искажённый и усиленный динамиками, рикошетит о стены, прохладный мраморный пол и теряется где-то в вышине. В районе выгнутого дугой купола с пыльными стёклами.
У мужика, стоящего в очереди передо мной, потускневшее от времени обручальное кольцо из паршивого золота и грязь под девятью ногтями. Десятый ноготь отсутствует. Вместе с мизинцем левой руки.
