Читаем Слышимость онлайн бесплатно

Рыцарство

(Повесть)

Спросите кого угодно – нет в мире жука красивее жука-бронзовки!

Он похож на майского, но майский – холеный, неповоротливый, в хрупком, как говорит дед, пальто, а жук-бронзовка… Закован в броню, точно рыцарь в латы – и какие латы! Зеленые – от травы, с голубыми бликами – от неба, с золотыми – от солнца – будто ковало их само лето!

А у того, что полз по моему столу, по скучной библиотечной книжке, которую надо читать по десять страниц в день – у него латы сквозь зелень теплились оранжевым, точно в них отражался закат.

А до заката было далеко – часы в столовой хрустнули, заскрежетали: девять утра. Я сидел в своей кровати и смотрел, как ползет по столу жук-бронзовка.

Как он попал в мою комнату?

В июне в палисаднике расцветает шиповник – и на него слетаются со всех концов света бронзовки – на свой рыцарский пир. Но палисадник – с той стороны дома, мои же окна выходят во двор, а во дворе у нас шиповник не растет.

Разве что залетел в столовую, прополз через нее сюда – под дверь? как кошка не сцапала? – и забрался на стол. Вот развлечение, ничего не скажешь.

Я прислушался. На кухне – возня какая-то, сковорода шипит. Стукнул в стену – сестре. Тишина.

Жук подполз к краю стола, замер в нерешительности.

– Отставить! – скомандовал я и вскочил.

Жук попятился от края, попал в пятно солнечного света, накрывающее стол, латы его засверкали.

Я взял карандашницу, вытряс карандаши на кровать, двумя пальцами подхватил растерянного жука и бережно опустил на синее пластиковое дно. Латы тут же потухли. Жук стукнулся лбом в стенку карандашницы, заскреб лапками.

– Отставить панику!

Я поставил карандашницу на стол, накрыл тетрадью и стал одеваться. Потом собрал карандаши и затолкал их в тумбочку, наспех застелил кровать, дотянулся до форточки и открыл ее. В комнату хлынула утренняя прохлада, засвистели птицы, загудела издалека дорога.

Лето!

Двор сиял, утро было ясное, на небе – ни облачка. По стеклу шуршал широкими листьями плющ, топорщился прозрачными изумрудными завитушками. Вздрагивала под ветерком – и оттого будто пританцовывала – сирень, усыпанная пушистыми гроздьями цветов, водила тяжелыми ветвями старая яблоня, и только сарай стоял строгий и неподвижный – втыкался темным, в пятнах мха, шифером в небо и смотрел на двор мутным окном.

Из-за забора вставала крыша Витькиного дома, из-за нее – искрящаяся листвой береза.

Я снял с карандашницы тетрадь – жук, до этого не прекращавший скрестись, затаился.

– Терпение, мой друг, – сказал я жуку.

Я закрыл карандашницу ладонью, толкнул коленом дверь, вышел в столовую, толкнул коленом еще одну дверь и оказался в коридоре.

Из кухни в коридор сыпались звуки – шумела вода, звенела посуда, бубнело радио. Пахло яичницей. Дверь во двор была распахнута, и за ней все светилось, пели птицы. По ногам зябко потянуло.

– Дед! – крикнул я, втискивая ноги в сандалии. – Дед!

Вода перестала шуметь.

– Я во двор! На минуту!

Вода снова зашумела.

Я выпрыгнул на крыльцо, оглянулся, поднес карандашницу к уху и послушал, как скребется жук.

Меня обдало ветром, с писком промчались над забором воробьи – точно кто-то швырнул из-за забора горсть гречки. Я убрал ладонь от карандашницы.

– Попр-рошу пока не улетать.

Я нарочно растянул «р» – для солидности.

Жук в нетерпении возил лапками по дну карандашницы. Солнечный луч упал на латы, они загорелись оранжевым.

Я в два шага оказался у ворот, кряхтя, забрался на них, с них – прижимая карандашницу к груди – влез на пологий козырек над крыльцом, прижался животом к лестнице, прибитой прямо к шиферу, и пополз на крышу.

***

С крыши – с холодного после ночи, шершавого гребня, на который можно усесться как на спину коня, свесив ноги в разные стороны – с крыши было видно улицу, палисадники, широкую, усыпанную камнями дорогу, несуразные коробки гаражей. Все терялось в кронах – березы, клены, ива, невообразимо высокий тополь, похожий на сторожевую башню, бесчисленные кусты сирени. И – море из крыш, расходящееся во все стороны. Шифер, черепица, трубы, флюгер-пегасик, антенны, белые пузыри спутниковых тарелок, чердачные окна, мансарды.

За три улицы горели золотом купола храма, вдалеке вставал шпажкой шпиль вокзала.

Ветер гулял по округе, гладил листву, тянулся ко мне, ерошил волосы. Небо лежало чистое, прозрачное, бледно-голубое – и казалось стеклянным.

Сладко пахло сиренью.

Я пришпорил крышу и опрокинул карандашницу в руку. На ладонь упал жук – перекувыркнулся, зацарапался недовольно, из-под сияющей брони показались кончики тоненьких смятых крылышек. Я осторожно посадил жука перед собой.

– Лети! – воскликнул я. – В добрый путь!

Жук замер, потом засеменил по гребню – от меня. Латы его горели – глазам больно. Жук остановился, выглянул за гребень, в палисадник.

В самом центре палисадника раскинулся шиповник – в белой бахроме цветов.

Жук развернулся и пополз ко мне. Потом – опять от меня, но робко, неуверенно. Наконец, остановился и задумался.

– Лети же! – прикрикнул я. – Добрый путь!

Жук лететь не хотел.

И тут я увидел, как от перекрестка к нашему дому шагает Саша Виноградов, он же Виноград, он же Телебашня, он же Циркуль.

Циркулем его окрестил дед:

– Что это, – сказал он за обедом на прошлой неделе, – за циркуль вокруг нашего дома круги чертит?

И сестра густо покраснела.

Саша Виноградов, второкурсник машиностроительного института, победитель областных олимпиад, надежда отечественной инженерии – долговязый, длинноногий, не умеющий причесываться, с длинным носом и тонкими усиками, над которыми можно только смеяться, шел к нашему дому и курил папиросу. На нем была джинсовая куртка, под мышкой он держал какой-то сверток.

Я посадил жука в карандашницу.

Саша Виноградов увидел меня издалека, закашлялся, бросил папиросу за спину. Замедлил шаг и присел завязать шнурки – раздумывал, что ему делать.

Наконец, он выпрямился, пригладил непослушный чуб и подошел к палисаднику.

– Привет, – сказал он, помахал мне рукой и изобразил улыбку.

Я смотрел на него сверху и молчал.

– Я это… – он положил ладонь на калитку и тут же убрал. – Мы… Таня дома?

– Нет.

Он растерялся.

– Но… Она же…

– Ушла, – сказал я беззаботно. – Утром позвонил кто-то, и она ушла.

Он закусил губу, усики зашевелились.

– А когда придет, не сказала?

Я покачал головой.

Он замолчал, взъерошил и без того торчащие во все стороны волосы.

– Мы с ней… Сегодня в кино идем… Я думал…

Я нахмурился.

– Про кино я не в курсе. Ей учиться надо, а не в кино ходить. У нее экзамен в понедельник.

Он замахал руками.

– Я знаю, да-да, конечно! Но там… Это же только… И она прекрасно знает предмет!

Я перестал хмуриться и посмотрел в сторону, сделал скучающее лицо.

В карандашнице заскребся жук, загудел недовольно.

– Знает, не знает… Это меня не касается, – протянул я. – Но только если она не сдаст…

– Да как же не сдаст! Она же… Она же…

Издалека долетел гудок поезда. По небу над вокзалом плыли невесомые, почти невидимые лепестки облаков – переплетались, вытягивались.

Я повернулся к Саше Виноградову.

– Жить – значит мыслить.

– Что?

Я не ответил.

– Причем здесь это? – допытывался он.

Я вздохнул и сказал, прикрыв глаза:

– Умному – достаточно.

На его лице отразилось изумление – и обида.

– Таня точно не дома?

Он зачем-то привстал на цыпочки и крикнул:

– Таня!

Но крикнул как-то сдавленно, по-птичьи.

– У меня там дедушка спит, – сказал я. – Хочешь его разбудить?

Саша Виноградов осекся, пригладил чуб.

– Прости, – сказал он. – Я просто…

Он вытянул передо мной сверток, посмотрел умоляюще.

Я пожал плечами.

Он зачем-то потряс свертком, сунул его под мышку.

– Ладно… Я тогда… Попозже зайду. Передашь ей, когда вернется? Что я приходил.

– Конечно.

Он сделал шаг назад.

– Ну, пока.

Я кивнул.

Он развернулся и побрел к перекрестку – я определил точку между его лопаток и не сводил с этой точки взгляда – не моргнул! – до тех пор, пока он, коротко оглянувшись, не исчез за углом.

Над моей головой пронеслась с чириканьем птичья стая, по забору прошла, гарцуя, кошка.

– Кис-кис! – позвал я ее. – Туся!

Кошка завертела головой.

– Я тут! Кис-кис!

Кошка увидела меня, смерила долгим презрительным взглядом, соскользнула с забора и исчезла в зарослях сирени.

Я заглянул в карандашницу. Жук сидел тихо, поджав лапки. Спина его сверкала, и казалось, что в карандашнице лежит драгоценный камень.

– Я уважаю твой выбор, – сказал я, ногтем отковыривая от шифера квадратик мха и опуская его на дно карандашницы, придвигая к жуку.

Начинало припекать.

Я нащупал ногой лестницу, прижал карандашницу к груди и стал спускаться.

***

Половину кухонного стола занимала аккуратно расстеленная газета. На ней расположились железки разных форм и размеров, в самом центре лежал темный каркас дверного замка – пустой и жалкий – и надо всем этим сидел, склонившись, и щурился через очки дед.

Тут только я понял, почему открыта дверь во двор.

– Все остыло, – сообщил он, не поднимая головы.

Его лысина, обрамленная жидкими белыми прядками, блестела в лучах солнца – и железки блестели, и пинцет, который дед держал в левой руке, тоже блестел.

И тарелка с яичницей, предназначавшаяся для меня, тоже блестела, и вилка, и солонки на краю стола.

– Чайник тоже остыл.

Чайник не блестел – он стоял на плите в углу, и лучи до него не дотягивались.

За окном все горело – зеленью, синевой; все дрожало, качалось, трепетало, только сарай важничал.

– Обратите внимание, – говорило с микроволновки радио, – мы не можем прямо сказать, кому именно из героев повести сочувствует Чехов. Читательский взгляд фокусируется то на одном персонаже, то на другом – например, сцена с пикником важна в том смысле, что…

Я поставил карандашницу на стол, взял с полки кружку и сделал себе чай. Кипятить чайник я поленился, и потому чай получился тепленьким и бледным – черные прямоугольные чаинки кружились в нем негодующе, оскорбленные. Я бросил в чай две ложки сахара – с горкой! – и зазвенел, размешивая.

– Закипятил бы, – посоветовал дед, перемещая железки пинцетом.

Пальцы у него были длинные, тонкие – и непонятно было, зачем ему вообще понадобился пинцет.

Одна из железок выпрыгнула из пинцета и улетела под стол. Я полез за ней.

– Извольте подвинуть ноги, – сказал я.

Дед фыркнул и поджал ноги в клетчатых тапках.

Железка валялась у самой стены, под батареей. Рядом с ней лежал наперсток.

– Наперсток, – сообщил я деду, выложив найденное на стол.

– На-пер-сток, – проговорил дед задумчиво.

Он взял наперсток, поднес к очкам.

– Мать теряла, – сказал он. – Положи на видное место.

Я положил наперсток на холодильник, потом подумал и переложил на подоконник – теперь и наперсток сверкал.

Дед протянул руку к приемнику и покрутил, делая громче.

– Да-да-да, – говорило радио, – нам, конечно, странно говорить о таком, но концовка повести – редкий случай творческой неудачи Чехова…

Дед подпер подбородок ладонью, снял очки.

– Ты слышишь, что он говорит? – спросил он меня.

Я перестал соскребать с яичницы прозрачный, тянущийся за вилкой желток и посмотрел деду в глаза.

«Нет, – подумал я, – у меня глаза совсем не такие».

– Ты слышишь? – повторил дед.

Я прислушался.

– Не спорьте, это и современники отмечали, а среди них, между прочим… – горячился ведущий.

Дед с грустью посмотрел на приемник.

– Кто их на радио-то пускает? – вздохнул он и поскреб белую бородку. – Литературовед! Лапоть ты, а не литературовед.

И дед закрутил колесиком, перебираясь на соседнюю станцию.

На соседней станции играла музыка – без слов. Заливались в несколько голосов трубы, тренькала гитара, стучали без всякого разбору барабаны – и нельзя было вычленить мало-мальски понятную мелодию.

Я сунул в рот шмат холодной твердой по краям яичницы, запил чаем, стал жевать.

– Пусть лучше музыка… – вздохнул дед.

Он надел очки – глаза сразу увеличились, засверкали – и склонился над железками.

– Не сходится у меня что-то… – пробормотал он. – Это сюда…

Он стал пинцетом втискивать железки в замок.

– Это сюда… Это – сюда… А чего-то не хватает… Под столом больше ничего нет?

Я подвернул свисающую скатерть, заглянул.

– Нет.

Дед вздохнул.

– Значит, начинаем заново.

И он стал доставать железки из замка и раскладывать их перед собой.

– Танька спит еще? – спросил я.

Дед снял очки, посмотрел через них на окно.

– Очки надо менять… Что ты спросил?

– Танька – спит?

Дед сделал удивленное лицо.

– Юноша, – сказал он значительно. – Танька изволили встать в половину седьмого, позавтракать, проводить мать на работу – и теперь… – Он поднял палец вверх. – Учут. Суров закон, но он закон.

Я кивнул.

От карандашницы донеслось шуршание, я поперхнулся – как я мог забыть?

– Вон чего, – сказал я, вытряхивая жука на ладонь.

В углу загудел, затрясся мелко холодильник – в его нутре завыла вьюга, затрещало что-то, заскрипело.

Вместе с жуком на ладонь высыпались катышки мха.

Жук запаниковал, заскреб лапками, шмякнулся с ладони на стол – на спину – и остался лежать, в отчаянии безуспешно хватаясь за воздух.

– О! – сказал довольно дед.

Холодильник замолчал.

Дед сдвинул очки на кончик носа и посмотрел на жука. Потом протянул ладонь через стол – жук ухватился за палец и вскарабкался на него. Несмело прошелся по сухой широкой ладони до желтоватого, в темных пятнышках, запястья и замер.

– Ишь ты, каков паладин! – дед свободной рукой снял очки и прищурился, веки его задрожали. – Прямо светится! И как светится! Зарёй! Нет в мире жука, красивее жука-бронзовки!

Он взял жука двумя пальцами и опустил на газету. Жук сделал несколько несмелых шагов, дополз до ближайшей железки, ощупал ее, развернулся, пополз в другую сторону.

Спина его переливалась и сверкала – и даже на лапках мерцали крошечные искорки.

– Сам ко мне приполз, утром еще, – пояснил я.

– Выпусти.

– Не хочет.

Жук дополз до замка, встал на дыбы и полез внутрь.

Дед усмехнулся.

– Я ему мха нарвал.

– Ему трава нужна, листья – что ему твой мох?

Я пожал плечами.

– Чего не доедаешь?

Я скривился, дед всплеснул руками.

– И что, выкидывать прикажешь?

Я оглянулся по сторонам.

– Кошке отдам.

Дед сделал грустное лицо.

– А ведь я старался, жарил. Вот, думал, внучок порадуется. А внучок…

Я передразнил его и затолкал яичницу в рот, зачавкал.

– Вот! – воскликнул дед. – Поступок настоящего мужчины! Даже жук вылез посмотреть.

Жук действительно высунулся из замка и как будто смотрел на меня.

На подоконник – с той стороны – приземлился голубь. И тоже стал на меня смотреть – удивленным оранжевым глазом. Шея у него была гладкой, сине-зеленой – и тоже блестела в лучах солнца.

Голубь промаршировал по подоконнику туда и обратно и снова уставился на меня.

– Зоопарк, – прокомментировал дед, улыбаясь. – Лето!

Он вдруг стал серьезней.

– Когда рыбачить пойдем? – спросил он меня нарочито строго.

И даже брови насупил – косматые и белые они сошлись на бледной переносице.

– Когда-когда… – повторил я.

Я любил рыбалку, но мне хотелось подурачиться.

– Когда-когда…

Я картинно вздохнул и встал, отнес посуду в раковину – на ходу допивая холодный, ужасно сладкий чай.

– Вот, – вздохнул дед. – Зовешь внучка на рыбалку…

Он тоже дурачился – я по голосу слышал.

– А вот помру я, – он повысил тон. – Как помру! И будешь ты тогда – не ходил с дедом, вздыхал, нос воротил.

Я залил тарелку водой и повернулся к нему.

– Дед, – сказал я строго. – Не валяй дурака.

Дед сделал удивленное лицо.

– Есть не валять дурака!

И засмеялся.