Читаем Слуга злодея онлайн бесплатно

Зимой 1773–1774 годов Билимбаевский завод Екатеринбургского уезда Пермской губернии, как все малые поселения России, пропадал в скуке невежества. Здесь не знали балов, не просвещены были, как ломать глаза, румяниться, притираться, налепливать мушки, не ведали, как устраивают маскарады и дают фейерверки. И как ничего этого не было ведомо ни господам, ни тем более простолюдинам, то жили в Билимбаевском заводе от бани до бани, кои заменяли балы, да от пожара к пожару, кои потрясали жителей пуще фейерверков. Вместо мушек лепили на рожах синяки, а взамен подскакивания на паркете прыгали голыми рыбками из бани в прорубь.

И вот в сей темноте случилось происшествие, возбудившее благородных людей поселения.

Утром 17 января 1774 года в доме арендатора Билимбаевского чугунолитейного завода Ивана Лазаревича был найден мертвым молодой человек восточной наружности. Одетый в форму драгунского офицера — в синем камзоле, замшевых штанах и смазных тупоносых сапогах без раструбов — он лежал навзничь на красном парчовом диване и его правая рука свешивалась до полу. По первому осмотру, произведенному хозяином дома Иваном Лазаревичем, никаких признаков убийства до смерти обнаружено не было. Больше того, никто, в том числе сам Иван Лазаревич, не мог сказать, каково настоящее имя этого человека и откуда он появился. Единственное, что он знал про этого драгунского офицера — что оный его единоверец и перед прибытием в Россию занимал должность смотрителя сокровищ при дворе персидского шаха. Почему и принял его в своем доме.

Иван Лазаревич и сам был человеком судьбы причудливой. Урожденный армянин, он в свое время служил в той же должности у арабского шейха и перешел мусульманскую веру. Как он оказался в России, никто не знал. Верно, хранить сокровища шейха было делом доходным: его приняли в стране белых мух и бурых медведей с радостию. Екатерина Вторая взяла его ко двору в качестве императорского брильянтщика, а здесь он свел знакомство с графом Строгановым. Билимбаевский чугунолитейный завод принадлежал графу, но он тяготился им и передал его вместе с крепостными в аренду Ивану Лазаревичу на шесть лет, с 1771 года по 1777 год. Лазаревич взамен должен был за эти шесть лет погасить долги Строганова казне в размере 100 тысяч рублей.

Человек благовоспитанный и почитающий закон, Лазаревич обеспокоился окаянным делом до крайности. Сейчас же было составлено донесение в Екатеринбург, а челяди он приказал ни слова не говорить даже дворовой собаке.

Но едва ускакал посыльный, в дом Лазаревича прибыл капитан Дементий Вертухин, незадолго до этого специальным указом назначенный сделать ревизию удобных средств и сил, имеющихся в Билимбаевской крепости против разбойника Пугачева. Чтобы в глухом углу Российской империи нашелся мертвым персидский принц, — а именно эта сказка почиталась первой и самой главной среди всех слухов, — такие новости разносятся даже не собачьим лаем, а только движениями морозного воздуха. Не успеешь и пукнуть, как разнесутся. Вертухин узнал о принце через четверть часа, как того нашли мертвым.

Дементий Вертухин был телом не знатен, но вид имел успокоительный. От одного взгляда на его грозные, забегающие на виски брови, на крепкие губы, коими он имел обыкновение отсекать слова, будто ножом, усмирялись самые злонамеренные бунтовщики. К тому же он носил с собой не только трость, положенную офицеру вне строя, но завсегда и шпагу, по уставу положенную только в строю.

— Прошу покинуть покои, — приказал он столпившейся в дверях челяди Лазаревича, а затем повернулся к хозяину дома. — Пропажи никакой нет?

— Не замечаю, — сказал Лазаревич.

Вертухин наклонил к нему голову, давая понять, что и он здесь от сей минуты излишен.

Оставшись наедине с покойником, Вертухин первым делом прошелся по комнате. Комната эта называлась ювелирной и содержала в шкапах, на полках и на комоде уйму золотых, серебряных и бронзовых вещиц. В углу стоял модный карточный столик-бобик, инкрустированный золотом и забранный в малахит. Вещицы эти были изготовлены самим Лазаревичем при дворе Екатерины Великой.

Одним окном комната выходила во двор, чистенько и даже педантично подметенный, другим — на заснеженную улицу, по которой проходила главная дорога России — Сибирский тракт. Щели между стеклами и рамами были в охранение от стужи накрепко заклеены бумажной лентой.

Последний раз окна открывались, пожалуй, на Воздвиженье, осенью — клейстер под бумагой засох до каменной твердости. Вертухин оглянулся на входную дверь. Но в комнате за дверью сегодня почивал сам Лазаревич. Да сторож спал в сенях. Персиянин мог проникнуть в ювелирную комнату только через каминную трубу. Но даже он, будучи столь ловок, не сделал бы этого мертвым.

Вертухин подошел к телу ближе. Пожалуй, это был не персиянин, а скорей, араб. У него была тонкая кость, черные, будто углем намазанные волосы и золотистая кожа, красоту коей не могла скрыть даже бледность мертвеца.

В почтении перед матушкой смертью Вертухин снял поярковую шляпу с нарядным белым галуном, носимую им вместо шапки даже в морозы. Потом, подумав, стянул парик. Но постояв и еще о чем-то помыслив, снял и накладные волосы, обнажив бритую голубую голову. Так, держа в левой руке шляпу, парик и накладные волосы, а правой опираясь о трость, он стоял несколько минут. В продолжение этого времени он, казалось, ни о чем не думал, а только разглядывал мертвеца.

Внезапно он вздрогнул, в рассеянности надел парик, на него бросил накладные волосы и закрыл все это неряшество своей блистательной черно-белой шляпой. Все так же опираясь на трость, он наклонился к мертвецу и осторожно расстегнул камзол. Пониже левого соска персиянина темнело небольшое, словно бы шильцем учиненное отверстие. А повыше было другое, пожалуй, от колющего оружия. Рядом покоился серебряный медальон на золотой цепочке. Вертухин нажал потаенную кнопочку, отщелкнул крышку медальона и вытащил лежавший там тонко выделанный велен. Велен был сложен вчетверо. Вертухин развернул его. Это был какой-то документ на узорчатом арабском языке с печаткой внизу. Вертухин по причине своей причудливой судьбы арабский знал, хотя и не был в нем силен. Но он в любом случае верно мог сказать, что сия грамота выписана не в канцелярии государства российского.

Внезапно в сенях послышался шум, и в дом, громогласно топоча промерзлыми валенками, вбежал Кузьма, денщик:

— Батюшко, сказывают, злодей вступил в Гробовскую крепость! Завтра, не то послезавтра будет здесь!

Он вытянул шею, заглядывая через плечо на убитого.

Вертухин сунул бумагу в карман кафтана, захлопнул медальон и выпрямился.

От Гробовской крепости до Билимбаевского завода насчитывалось от силы двадцать пять верст. Сердце у Вертухина поскакало, будто весенний козел. Он был в сутках, а то и менее от самого великого дела своей жизни.

— Не ори над покойником, — не оборачиваясь, строго сказал он Кузьме. — Это пока не сам злодей, а только Белобородов. Да иди прочь, от тебя чесноком воняет.

Перво-наперво, пока Белобородов не подступил к Билимбаю, надо было прояснить все, что касалось убийства и убитого. Вертухин не ожидал такого начала своей службы на Урале, но теперь, когда нашел при персиянине медальон, знал наверное, что именно здесь кроются его победа или поражение.

— Чем ныне промышляют разбойники? — спросил он Кузьму через открытые двери.

— Пианствуют, — сказал Кузьма. — Растащили винную лавку и пианствуют в господском доме да на улке. Буде кто и замерзнет, — строго добавил он и посмотрел в окно, где солнце, оранжевое и дымное от мороза, никак не могло подняться над горизонтом.

— Сюда, значит, до завтрева не пойдут, — как бы сам про себя проговорил Вертухин.

— Упаси господь! — отозвался Кузьма.

Вертухин еще раз осмотрел ювелирную комнату, внимательно остановившись на персиянине, переложил на голове пирог из причесок и вышел, крепко закрыв за собой дверь.

В гостиной, коя представляла собой просторную горницу-столовую с буфетом, камином, большим дубовым столом посередине и полудюжиной стульев, украшенных резьбой с позолотой и голубой подкраской, собралось все население дома. Прислугу и живущих в доме других людей Вертухин знал только понаслышке, но определил сразу, кто и кто перед ним.

Здесь были (от низу к верху):

кухарка Меланья, низенькая ростом баба, толстая, но проворная, с умильным и веселым лицом;

дворник, он же сторож, Касьян Михайлов в расстегнутом нагольном тулупе и сатиновой рубахе с поясом, всклокоченный и все еще заспанный, благо что был уже десятый час;

приказчик Максим Калентьев, плутовская харя коего при виде Вертухина сделалась сладкой, как халва;

две девки-приживалки, Софья и Фетинья, одна черна волосом, суха и величава, другая светла, бокаста и румяна, будто кулич.

На девках Вертухин остановился особо. Иван Лазаревич не был женат, и Вертухин с одного взгляда установил, коя тут приживалка. Честной женщиной была, конечно, Софья. Кротость, благонравие, старание о доме, горячность к хозяйству, уважение к друзьям мужа своего — вот честная женщина. Роль женщины нечестной оставалась Фетинье. Она, собственно, и была хозяйкой души Ивана Лазаревича, а Софья, выходит, приживалкой.

Иван Лазаревич стоял отдельно от всех у камина, и проникавшее в окно холодное солнце отбрасывало на стену рядом с камином его похожий на Петра Первого профиль. Лазаревич, с первого дня проведавший, что Вертухин в Билимбай послан неспроста, глядел на него почтительно и надеждой. Он располагал, что Вертухин не дознается об утайках от казны, кои он делал, а ежели дознается, не станет упорствовать и примет подношение, дабы не докладывал в Петербург. Тем паче завершит дознание о смертоубийстве персиянина, в пользу его, Ивана Лазаревича.

— Водил ли кто-нибудь из вас знакомство с сим человеком? — он кивнул головой на дверь позади себя и строго посмотрел на Фетинью.

Вертухин был горяч до женского полу, а к Фетинье у него сразу нашлось особое слово, кое он располагал сегодня же высказать.

— Да откель, батюшка! — за всех ответила Меланья. — Мы его и видим-то первый раз.

— Извольте вас побеспокоить, я слыхивал, он жил тут целую неделю, — соврал Вертухин с полупоклоном в сторону Меланьи, будто госпожи.

Вертухин ничего подобного не слыхивал, однако врать умел до того приятно и обходительно, что Фетинья, кою он при своих телодвижениях опять успел одарить взглядом, вся зарделась.

— Да всего-то три… — начала было она, но Иван Лазаревич, подскочив, перебил ее:

— Три часа, она хотела сказать.

Фетинья не сводила бесстыжих глаз с Вертухина. Вертухин пришелся ей куда как больше по сердцу, нежели Лазаревич, поскольку был вдвое моложе и к тому же носил офицерский мундир, от коих Фетинья просто сходила с ума.

— А серебряный медальон? — сказал вдруг Вертухин. — На медальоне-то ваш вензель, Иван Вазгенович.

— Ихний, — подтвердила Фетинья так быстро, что Лазаревич даже не успел наступить ей на ногу.

Что тут двигало ненормальной девкою, что она хотела погубить хозяина, никто не мог бы сказать. Кроме пылкого сердца Вертухина.

Он вильнул как-то всем телом сразу, будто большой породистый пес, которому вынесли миску, и жадно осмотрел Фетинью с головы до ног.

— И вы даже не пытались его открыть? — снова обратился он к Лазаревичу.

— Ни в коем разе! — сказал Лазаревич.

— Но медальон из вашей коллекции?

Лазаревич опустил голову и стоял, будто перед казнью.

— Поручик всего лишь купил его у меня.

— Выходит, вы все ж таки знаете, кто таков этот господин? — Вертухин держался по-хозяйски, его огромные брови поворачивались то к одному, то к другому и тоже как бы говорили вместе с ним.

Все присутствующие, включая Лазаревича, окончательно присмирели.

— Присядемте, — пригласил Вертухин, будто в собственном доме, и достал из буфета чайные чашки.

Лазаревич сделал знак, и Меланья, коя в сей момент орудовала кочергою в камине, отставив ее, кинулась на кухню. Вертухин, Лазаревич и Фетинья сели за стол, прочие остались на ногах. В сенях маячил Кузьма, приказывая мальчику-служке в доме Лазаревича отколупывать лед с его бороды.

Вертухин, перегнувшись через колени Фетиньи, тянулся уже к полуштофу на нижней полке буфета:

— Простите, простите за неловкость!

Полуштоф выскользнул из его пальцев Фетинье на колени.

— Простите, простите! — подхватил он его другой рукой и едва не сверзился со стула.

Меланья внесла недовольно бормочущий самовар и грохнула его на стол перед носом Вертухина.

— Подай, милая, блюдо с кренделями, — словно бы очнулся Лазаревич. — Да варенья из черники! — он посмотрел на полуштоф. — И пирог из леща!

— Да мы на поминках, ли што ли?! — вскинулась Меланья.

— Делай, что тебе говорят, — сказал Вертухин.

Меланья опять сунула кочергу в камин и, вытащив ее, раскаленную, потрясла перед Вертухиным:

— Только ради Ивана Вазгеновича!

Вертухин отшатнулся от ужасного Меланьиного оружия.

Меланья исчезла в кухне, и минуту спустя явились и крендели, и варенье, и пирог.

— Ну-с, — обратился Вертухин к Фетинье, как бы вовсе не обращая внимания на всемогущего хозяина Билимбиевского завода, — вы, дражайшая, свидетельствуете, что убиенного господина знали в сем доме?

Только тут скорбь и тяготы сердца, приличествующие случаю, обозначились на лицах домочадцев Ивана Лазаревича.

— Позвольте объясниться, — сказал Лазаревич.

Вертухин важно наклонил голову.

Лазаревич подвигался на стуле и начал.

Выяснилось следующее. Господин персиянин или араб, имеющий на себе тулуп и башкирский малахай, появился в доме рано утром. Он был чрез меру высок ростом, имел тонкий голос и ходил неуклюже, как бы подпрыгивая. Шевелюра на его голове была столь густой и обильной, что на ней не удержался бы никакой парик.

Этот господин представился поручиком Минеевым в отряде генерала Деколонга. Под крепостью Магнитной поручика взяли в плен пугачевцы, но он сумел бежать. По его словам, он несколько дней окольными путями гнал в Екатеринбург, где полагал найти защиту и отдых, а более всего — сделать донесение о положении в пугачевской шайке и настроениях бунтовщиков. В дом Лазаревича он вошел почти без сил и, едва позавтракав, уснул в отведенной ему ювелирной комнате. Хотя он и выглядел как иноземец, но по-русски говорил чисто, а главное, представил бумагу, свидетельствующую его личность — пашпорт. Бумага была скреплена гербовой печатью.

Несмотря на это, Лазаревичем были приняты меры предосторожности: в сенях неотлучно находился Касьян да возле дома сторожили два заводских человека. Не доверяя иноземцу, Лазаревич полагал дать ему в сопровождение до Екатеринбурга вооруженных людей. С просьбой выделить небольшой отряд он отправил специального посыльного к его капитану Вертухину, но, судя по всему, они разминулись где-то на дороге к заводу.

Выслушав рассказ Лазаревича, Вертухин под столом нащупал своей сильной солдатской ногой ножку Фетиньи, и она ответила крепким нажатием башмачка на носок его сапога.

— Вы свидетельствуете, что господин Минеев — назовем его так — был в совершенном здравии, когда прибыл в ваш дом? — сказал Вертухин.

— Не было и малого сомнения, что он в полном здравии! — воскликнул Лазаревич.