Читаем Слон онлайн бесплатно

Я знал, что делаю ошибку, одалживая брату день­ги. У меня и так хватает нахлебников. Но я ни­чего не мог поделать — он позвонил мне и ска­зал, что ему нечем выплачивать в этом месяце по кредиту за дом. Я никогда не бывал у него в гостях — живет он в Калифорнии, это за тысячу миль отсюда, я и дома-то его в глаза не видал, но кто же пожелает родному брату потерять свое жилище? И потом, он даже заплакал в трубку: говорит, все, что заработал, теперь коту под хвост. Поклялся, что вернет мне долг. В феврале, а то и раньше, но в любом случае, не позднее марта. Сказал, что скоро получает компенса­цию за подоходный налог, и еще у него есть неболь­шой банковский вклад, срок по которому истекает как раз в феврале. Впрочем, на эту тему он особо не распространялся, а я постеснялся расспрашивать.

— Уж поверь, я тебя не подведу, — сказал он мне тогда по телефону.

Год назад, в июле, он попал под сокращение у себя на заводе стекловолокна и теплоизоляционных материалов, — тогда решили сократить сразу двести че­ловек. Несколько месяцев жил на пособие, но те­перь и его не платят, и сбережения все вышли. И ме­дицинской страховки он лишился: как потерял ра­боту, так и страховка кончилась. Жена старше его на десять лет, у нее диабет, она нуждается в лечении. Ему пришлось продать их вторую машину — женину тачку, старенький «универсал», а неделю назад они даже заложили телевизор. Он рассказал мне, как та­скался с ящиком по местным ломбардам, пытаясь выручить побольше. В конце концов кто-то предло­жил ему сто долларов — это за «Сони», с большим эк­раном! Он долго пытался разжалобить меня истори­ей про телевизор, потом, решив окончательно за­гнать меня в угол, рассказал про свою надорванную спину: после этого только последний эгоист остался бы безучастным.

— Я на краю, — подытожил он. — Вся надежда толь­ко на тебя.

— Сколько? — выдавил я.

— Пятьсот. Понятно, что мне надо гораздо боль­ше, — пояснил он. — Но я знаю меру. Пятьсот я смогу отдать, а вот насчет более крупной суммы, прямо скажу, — не уверен. Брат, мне жутко стыдно, но ты — моя последняя надежда. Иначе мы с Ирмой Джин скоро окажемся на улице. Я тебя не подведу, — пообе­щал он. Так прямо и сказал. Это точные его слова.

Мы еще поговорили немного, больше о матери, как ей живется, ну и в общем, послал я ему деньги. Не мог не послать. Я чувствовал, что обязан это сделать — впрочем, чувства здесь не при чем, глав­ное — послал. А в сопроводительном письме пред­ложил ему вернуть эти деньги не мне, а матери: они живут с ней в одном городе, она одинокая, и денег ей не хватает. Последние три года я каждый божий месяц, независимо от доходов, переводил ей по почте деньги. Вот и подумал, что если брат отдаст эту сумму ей, у меня будет одним расходом меньше — всё небольшая передышка. Хоть пару ме­сяцев я мог быть спокоен насчет матери. Еще, если честно, я надеялся, что, может, он задумается и сам начнет поддерживать мать, ведь они живут в од­ном городе и иногда видятся. В общем, я пытался подстраховаться. Вот только обстоятельства по­рой оказываются сильней наших благих намере­ний: брат, может, и питает благую надежду вернуть мне долг, но обстоятельства пересиливают. Как го­ворят, с глаз долой — из сердца вон. Но опять же, не станет человек подставлять родную мать, кто ж на такое способен?

И я засел за письма, стараясь все организовать на­илучшим образом, все всем разъяснить и рассказать, как действовать. Я даже несколько раз звонил мате­ри, пытаясь объяснить ей все до точки. Но она была настроена крайне скептически, и как я ни пытался по телефону растолковать, что и как будет, волне­ние ее не улеглось. А рассказал я ей следующее: день­ги, которые должны были бы прийти ей от меня по почте первого марта и первого апреля, принесет Билл, который мне их задолжал. Она обязательно их получит, и волноваться тут не о чем. Просто в эти два месяца ей заплатит Билл, а не я. Ровно столько же, сколько обычно посылаю ей я, — глупо же пере­водить деньги мне, а потом мне переводить их ей, — он отдаст прямо ей в руки и все сразу. Беспокоиться совершенно не о чем: она обязательно получит свои деньги, только за два месяца ей заплатит Билл — из тех денег, которые он мне задолжал. Боже, сколько же я просадил тогда на телефонные разговоры! А письма вообще не в счет: за каждое написанное ему и матери письмо с подробнейшими разъяснениями насчет того, кто кому что отдает, — мне бы самому кто доплатил по пятьдесят центов.

Но, несмотря на все мои ухищрения и предосто­рожности, мать Биллу не доверяла.

— А что если он не принесет деньги? — спрашива­ла она по телефону. — Что тогда? Дела у него идут плохо, и я ему сочувствую, но мне-то что делать, сы­нок, если он мне не принесет денег? Ну не сможет? Тогда что?

— Тогда я сам пришлю! — кричал я в телефонную трубку. — Как обычно! Если он тебе деньги не отдаст, я тебе их переведу. Только он обязательно отдаст, вот увидишь! Не волнуйся. Раз пообещал, то отдаст.

— Я стараюсь не волноваться, — повторяла она. — Но все равно беспокоюсь. За вас, мальчики мои, ну и за себя тоже. Разве я могла представить, что один из моих сыновей дойдет до такого. Хорошо хоть ваш отец не дожил до этого позора.

Прошли три месяца, а брат отдал ей всего пятьде­сят долларов из тех денег, которые он занял у меня и которые вернуть должен был ей, целиком. Ну может быть, не пятьдесят, а семьдесят пять, тут кто что го­ворит — у него своя версия, у нее своя. Но по любой версии из пятисот долларов он отдал ей всего пять­десят или, самое большее, семьдесят пять, — осталь­ное пришлось досылать мне: я по-прежнему за всех раскошеливаюсь. Брат сдулся. Он сам мне это ска­зал, когда после встревоженного звонка матери, не получившей причитавшейся ей суммы, я позвонил ему узнать, что происходит:

— Я сдулся.

А мать по телефону пожаловалась:

— Представляешь, я упросила почтальона пойти и снова посмотреть в машине — не завалился ли твой перевод за сиденье. Потом обошла всех соседей — может, кто-то получил мой конверт по ошибке? Я ужас­но расстроилась, дорогой. — Потом добавила: — А что матери еще остается делать?

Кто о ней позаботится? Вот вопрос, на который она хотела бы услышать ответ, и еще ей хотелось бы знать, когда она сможет получить свои деньги.

Вот тогда-то я и стал звонить брату, чтобы выяс­нить, почему он задерживает деньги чисто техниче­ский ли это сбой или серьезная авария. Тут он мне и сказал, что «сдулся»: все, мол, полный абзац. Он вы­ставляет дом на продажу, — одна надежда, что долго ждать не придется, и они скоро съедут. И в доме уже пусто — все продано: остались только кухонный стол и стулья.

— Я бы продал и собственную кровь, — сказал он. — Да кому она нужна? С этой невезухой я уже, навер­ное, заработал себе неизлечимую болезнь.

Ну и, конечно, с банковским вкладом ничего не вышло. Когда я спросил его по телефону, он уклон­чиво ответил, что не сработало. И с компенсацией за подоходный налог тоже ничего не получилось: налоговики воспользовались каким-то правом нало­жения ареста на его имущество.

Как говорится, пришла беда, отворяй ворота. Вот так, брат. Я этого не хотел.

— Понимаю, — ответил я, и я действительно ему со­чувствовал. Только легче мне от этого не стало. Денежки-то мои плакали; ни я, ни мать тоже ничего от него не получили, и мне пришлось, как и раньше, каж­дый месяц переводить ей соответствующую сумму.

Да, я разозлился, а вы бы разве нет? Я переживал за брата, мне было жаль, что беда постучалась в его дверь. Но и меня самого загнали в угол. Одно хорошо: по крайней мере, теперь, что бы с ним ни случи­лось, он у меня больше не попросит взаймы — ведь за ним и так должок, а люди обычно стесняются брать еще. Во всяком случае, мне так казалось. Как потом выяснилось, я глубоко ошибался.

Я пахал не покладая рук, вставал ни свет ни заря, шел на работу и вкалывал до позднего вечера. При­дя домой, просто падал в кресло и сидел, не двига­ясь: так уставал — не было сил даже развязать шнур­ки на ботинках. Сидел и смотрел в одну точку, — встать и включить телевизор и то не мог.

Мне было жалко брата, на которого свалились все эти несчастья, но у меня у самого забот хватало. На мне висела не только мать, но еще несколько человек. Во-первых, моя бывшая жена, которой я каждый ме­сяц посылал определенную сумму, — понятно, не по своей собственной воле, а по необходимости: суд обя­зал. Во-вторых, моя дочка с двумя детишками. Она жи­ла в Беллингэме, и ей я тоже каждый месяц что-то от­стегивал. А как иначе — деткам ведь надо кушать, прав­да? Ее сожитель, свинья, даже не пытался найти работу, а если б и нашел, то не продержался бы и дня. Раз-другой он устраивался куда-то, но то проспит, то у него машина сломается по дороге на работу, то он в по­следний момент откажется от места, и так без конца.

Было время, когда я вел себя как настоящий папа­ша: грозился убить бездельника, если не исправит­ся. Но тому что в лоб, что по лбу — все едино. Да и пил я тогда. В общем, подлец по-прежнему ошивается в доме моей дочери.

А та слала мне письмо за письмом, рассказывая, как она с детишками сидит на одной овсянке. (По­дозреваю, что и он тоже сидел с ними на овсянке, только она предусмотрительно его не называла, чтоб не навлечь, так сказать, отцовский гнев).

Она уверяла меня, что если я помогу ей продер­жаться до лета, дальше все наладится. Летом все пойдет как по маслу: даже если ни один вариант не сработает — а у нее, по ее словам, их несколько — она всегда получит место на фабрике рыбных кон­сервов неподалеку от дома. Ничего страшного — натянет, как миленькая, резиновые сапоги, пер­чатки, наденет резиновый фартук и станет к кон­вейеру — затаривать лосось в банки. А еще можно торговать шипучкой в придорожном киоске возле пункта пограничного контроля при въезде в Кана­ду. Лето, жарко, люди сидят в душных машинах, маются от жары, — так ведь? Да они в очередь вы­строятся за холодной шипучкой! В общем, так или иначе, при любом раскладе, летом все будет хоро­шо. Ей сейчас главное — продержаться, а помочь ей должен я.

Дочка сказала, что знает: ей нужно изменить свою жизнь. Как любому нормальному человеку, ей хочет­ся встать на ноги, быть независимой, и вообще пере­стать относиться к самой себе как к неудачнице.

— Я — не жертва, — сказала она мне как-то по теле­фону. — Я — обыкновенная молодая женщина, у меня на руках двое детей и чертов бездельник, которого я почему-то должна кормить. У многих женщин при­мерно такая же история. Я не белоручка, тяжелой работы не боюсь. Мне бы только зацепиться, а даль­ше я сама, ничего другого я не требую.

Еще она сказала, что ей лично ничего не нужно, — она беспокоится о детях: пока ее час не пробил, по­ка ей не улыбнулась удача, она должна держаться, ра­ди них. Детки все время спрашивают, когда дедушка приедет в гости, сообщила она. В эту самую минуту они рисуют качеди и бассейн, как в том мотеле, где я останавливался_ в прошлый свой приезд год назад.

Но главное, она ждет не дождется, когда наступит лето. Летом все переменится, кончится полоса не­удач, — ей бы только дожить до лета, а там все будет по-другому — вот увидишь, папа. И если б я только немного помог ей, она бы выдержала.

— Папка, прямо не знаю, что бы я без тебя делала?

Так и сказала. У меня сердце оборвалось, когда я услышал эти слова. Как же после этого не помочь? Да если бы я вполовину меньше зарабатывал, я бы все равно помог, и с радостью. Меня ведь работа кормит, правда? По сравнению с дочкой, да и други­ми членами моей семьи, я просто везунчик. Срав­нить с остальными, так я как сыр в масле катаюсь.

Деньги, которые она у меня просила, я, конечно, перевел, я вообще ни разу ей не отказывал. А потом и сам ей предложил: а не проще ли будет разбить сумму на равные части и первого числа каждого ме­сяца высылать ей положенную долю? Тогда она смо­жет рассчитывать на эти деньги, это будут только ее деньги, — ее и ее детишек. По крайней мере, я наде­ялся, что так будет. Жаль, конечно, что я не могу удо­стовериться в том, что ни кусочка хлеба, ни апель­синчика, купленных на мои деньги, не достается этому подлецу, ее сожителю. Но тут же ничего не по­делаешь, — раз пообещал, значит, выполняй, переве­ди деньги в срок, и не твоего ума это дело, сует он нос в тарелку с твоей яичницей или в вазочку с тво­им печеньем, или нет.

Итак, на моем иждивении мать — это раз, дочь — два и моя бывшая жена — это три. Три человека на моей шее — не считая брата. А ведь есть еще сын, и ему тоже требуются деньги. Сразу после окончания средней школы он сложил вещички и уехал из мате­ринского дома назад, на восток страны — решил по­ступать в колледж. И в каком штате, вы думаете, он выбрал учебное заведение? — в Нью-Хемпшире! Это надо же придумать — самый захолустный колледж! Но поскольку до него в нашей семье, как по той, так и по другой линии, никто никогда не изъявлял жела­ния поступать в университет, то все дружно одобри­ли это намерение. И я поначалу тоже. Кто ж знал, ка­кой крови мне это будет стоить? Оказалось, что уче­ба съедает много денег. Он влез в долги, нахватав кредитов во всех, каких только можно было банках. Учиться и параллельно работать он не захотел — во всяком случае, так он мне сказал. И, в общем, его можно понять и даже в какой-то степени согласить­ся с такой позицией: кому охота работать? Мне, на­пример, неохота. Однако же пришлось расплачи­ваться по кредитам, которые он брал где не попадя, я еще должен был и оплатить год его обучения в Гер­мании. После этого я решил, что мне дешевле будет регулярно посылать ему деньги, и немалые. А когда ему потребовалось больше и я отказался платить, он разразился письмом, что раз так, раз я действитель­но отказываюсь, то ему ничего не остается, как за­няться торговлей наркотиками или ограбить банк — надо же ему на что-то жить! Будем надеяться, что его не застрелят и не упекут за решетку.

Я тут же ответил, что, ладно, я передумал, при­шлю ему чуть больше, чем обычно. А что мне еще ос­тавалось делать? Вдруг действительно что-то случи­лось бы, и я оказался бы повинным в смерти родно­го сына? Не хватало, чтобы моего ребенка посадили в тюрьму или еще что пострашнее. У меня и так на совести много чего есть.

Таким образом, четверо, так ведь? Не считая мое­го брата — тот еще не сел мне на шею. Я просто обе­зумел. Я сон потерял, днем и ночью думая об одном и том же. Каждый месяц я выписывал чеков почти на ту же сумму, какую зарабатывал! Ясно, что долго так продолжаться не могло: чтобы это понять, вовсе не требуется особых знаний по экономике, — это по­нятно простому смертному. Чтобы удержаться на плаву, мне пришлось взять кредит; и ко всем моим платежам добавился еще один.

Тогда я начал экономить: для начала перестал обедать в ресторанах. Признаться, раньше я час­тенько это делал и даже любил, — ведь живу я один, готовить мне некогда, — но теперь рестораны оста­лись в прошлом. Я реже стал ходить в кино, пере­стал покупать себе новую одежду, отложил до луч­ших времен заказ на зубные протезы. Машина тре­бовала ремонта, обувь прохудилась, но я на все махнул рукой.