Читаем Сломать и подчинить онлайн бесплатно

Глава 1. Театр абсурда

Смешно. Блять, как же это смешно.

Я сижу на узкой, проржавевшей железной шконке, намертво приваренной к полу, и упираюсь затылком в шершавую, покрытую бугристой серой «шубой» стену камеры.

Если закрыть глаза и абстрагироваться от звуков, можно было представить, что я нахожусь в каком-нибудь пафосном арт-пространстве на бывшем заводе, где стены специально красят под убогий лофт для хипстеров.

Но вонь всегда безошибочно возвращала на место. Тяжелый, застоявшийся запах дешевого табака, застарелого пота, алкоголя, хлорки из параши и чужого, сука, липкого страха.

Вокруг меня копошились они. Местные обитатели. Серые, сломленные существа с потухшими глазами и вечным полусогнутым силуэтом, словно их хребты перебили еще на этапе задержания.

Они жались по углам, тихо шептались, шуршали какими-то пакетами и боялись лишний раз звякнуть алюминиевыми кружками о деревянный стол.

Они смотрели на меня как на умалишенного. Косились с опаской, потому что последние полчаса я едва сдерживал хохот. Они-то думали, что у парня истерика. Что домашний первоход сломался, словил паничку от вида решетки на окне и тяжелой железной двери с глазком.

Они мерили этот мир своими крошечными, плоскими мерками обывателей. Они сидели здесь и плакали о своих разбитых жизнях, просранных дозах, угнанных тачках или женах, которые теперь трахаются с их друзьями на воле. А я кайфовал. Я чувствовал, как внутри меня вибрирует чистая, концентрированная энергия.

Щелкнул тяжелый замок. Дверь камеры — массивный кусок железа, крашеный в сто слоев облупившейся зеленой эмали — с противным, режущим уши скрежетом отворилась.

По мрачному коридору эхом разнесся командный, прокуренный голос конвоира:

— Орлов, на выход. Руки за спину.

Я поднялся. Демонстративно медленно, по-кошачьи потянулся, расправил плечи и сделал шаг вперед.

Когда холодный металл наручников обхватил мои запястья, защелкнувшись с сухим, приятным кликом, я не выдержал и тихо, хрипло хмыкнул.

Конвоир — хмурый мент лет сорока с налитыми кровью глазами, багровой шеей и несвежим лицом — резко дернул меня за локоть, отчего цепь наручников натянулась, болезненно впиваясь в кожу.

— Чего ты лыбишься, сука? Шутки тебе здесь? — рявкнул он, обдав меня тяжелым запахом перегара и дешевой мятной жвачки.

— Да бросьте, начальник, — мягко, почти ласково отозвался я, послушно шагая по обшарпанному бетонному полу коридора. — Надели наручники, будто я какой-то опасный преступник. Ганнибал Лектер местного разлива. Кого я могу обидеть? Я же интеллигентный мальчик, законопослушный гражданин. Юрист. Почти коллега.

— Закрой пасть и шагай, пока берцем под зад не получил, — буркнул он, но дергать меня за цепь перестал.

Они все так предсказуемы. Стоит показать им, что тебе не страшно, что их хваленая система запугивания на тебе сбоит, как они моментально теряются. Начинают злобствовать, включать бычку, но внутри у них колышется тупая, первобытная растерянность.

Металл приятно холодил запястья. Наручники, решетки, эта серая роба, конвой — всё это казалось мне просто декорациями к чертовски хорошему, дорогому спектаклю.

Они думали, что заперли меня. Думали, что отобрали свободу. Какое примитивное, плоское мышление.

Мой разум, мой контроль, моя воля — это то, что ни одна бетонная коробка не способна удержать.

Вы можете запереть мясо и кости, но вы никогда не поймаете то, что сидит у меня в голове.

Меня привели в следственную комнату для свиданий. Стандартный отстойник: крашеные пластиковые панели, два прикрученных к полу стула и толстое, мутное оргстекло, разделяющее комнату надвое. Стекло было густо исцарапано чьими-то кольцами, ногтями и матерными надписями.

По ту сторону сидел он.

Мой многоуважаемый отец. Вадим Петрович.

Боже, как же он сдал. Намного сильнее, чем я помнил по нашей последней короткой встрече.

Волосы, которые он всегда так тщательно стриг в дорогом барбершопе, окончательно поседели и торчали какими-то неопрятными клочьями. Под глазами залегли глубокие, почти черные тени, а широкие плечи дорогого итальянского костюма как-то жалко, по-стариковски опустились.

Он не смотрел мне в глаза. Его взгляд был прикован к моим скованным рукам.

Человек, который всю жизнь строил из себя непогрешимого титана, вершителя судеб и финансового бога, сейчас выглядел как побитая дворовая собака.

Я сел на жесткий стул, вальяжно закинув ногу на ногу, насколько позволяли казенные брюки. Снял трубку старого пластикового телефона, висевшего на стене, и прижал к уху. Стал ждать.

Отец с трудом, словно трубка весила тонну, поднял свою сторону.

— Привет, папа, — я улыбнулся так широко и искренне, как только мог. Мой голос звучал идеально ровно, бархатисто, без единой нотки дрожи. Ни тени обиды, ни грамма раскаяния. — Рад, что ты заглянул на огонек. Тут, конечно, не Хилтон, но чай вроде не разбавляют. Как твои акции? Все еще растут?

— Я пришел не ради твоих блядских шуточек, Кирилл, — его голос слегка дрожал, хотя он отчаянно пытался включить свой фирменный директорский тон, перед которым трепетали министры. Получалось хуёво. — У нас мало времени. Говорить будем быстро, и это... это всё, что я могу для тебя сделать. Слышишь меня? Больше не проси ничего. Я поднял старые связи в ведомствах. Тебе сделают чистые документы. Полная смена личности, другое имя, чистая биография. Деньги уже переведены на офшорный счет в банке. Ночью тебя вывезут через границу. Коридор готов. Это твой последний шанс, Кирилл. Единственный. Если ты, идиот, останешься здесь и пойдешь под суд — я тебе больше не помощник. Я умываю руки.

Он выдавливал из себя эти слова, а я смотрел на то, как судорожно подергиваются его тонкие губы.

Старик трусил. Он так картинно распинался о спасении, но мы оба знали правду. Он спасал не меня. Ему было глубоко насрать, сгнию я в колонии или нет. Он спасал свою шкуру. Свою безупречную, вылизанную репутацию, которую я так изящно, так красиво подставил под удар.

Глава 2. Выжженная земля

Чтобы понять, как из обычного ребенка получается чудовище, не нужно читать толстые учебники по психиатрии. Достаточно просто пожить недельку в доме Вадима Петровича Орлова.

Мой отец всегда считал себя демиургом. Человеком, который не совершает ошибок и не терпит их от других. На людях мы были идеальной картинкой из глянцевого журнала: респектабельный бизнесмен, его тихая, интеллигентная жена-учительница литературы и образцово-показательный, вежливый сын.

Но внутри нашего элитного пентхауса правила бал ледяная, удушающая тишина.

Отец никогда не орал на меня. Он ломал меня молчанием.

Если я делал что-то не так — не дотягивал один балл до максимума в школе или просто слишком громко выражал свои эмоции, — он просто вычеркивал меня из реальности. Смотрел сквозь меня неделями, будто я пустое место.

А мама... мама сбегала от этого кошмара в свои книжки. Читала мне перед сном сказки Андерсена про Снежную королеву, плакала от жалости ко мне, но никогда, сука, никогда не смела перечить отцу. Она была слишком слабой. И в какой-то момент я научился презирать её за эту трусливую слабость даже сильнее, чем бояться отца.

Отец бредил экономикой, властью и правом. Он строил империю и видел во мне свое прямое продолжение — такого же жесткого, беспринципного дельца. Но я рос другим.

Лет в одиннадцать я до безумия, до дрожи в пальцах увлекся программированием. Пока отец думал, что я учу скучные параграфы по обществознанию, я по ночам, накрывшись одеялом, читал учебники по C++ и Python с экрана допотопного смартфона.

Для меня код был идеальным миром. В отличие от нашего дома, где правила игры менялись в зависимости от настроения Вадима Петровича, в программировании всё было кристально честно.

Написал правильный алгоритм — система работает. Допустил ошибку — она подсвечивает баг. Код не умел презирать, не умел наказывать ледяным игнором.

Я мечтал, что вырасту, уеду в Кремниевую долину, стану крутым разработчиком и навсегда забуду фамилию Орлов.

Компьютер был моей единственной безопасной зоной, моим личным ледяным дворцом, где хозяином был только я. Мама знала об этом. Она тайком от отца давала мне деньги на детали для мощного компьютера, который я сам собирал по частям под столом. Шептала: «Только папе не говори, Кирюш, он не поймет».

В день моего двенадцатилетия я решился. Я написал свою первую серьезную программу — сложный, красивый трехмерный движок, который генерировал на экране идеальную цифровую модель нашего города.

Я сидел над этим кодом три месяца, не спал ночами. Я наивно думал, что если покажу отцу свой очевидный талант, он поймет. Оценит мой интеллект. Примет меня, наконец.

Мы сидели за огромным обеденным столом. Мама приготовила ужин, в воздухе висело фальшивое праздничное напряжение. Я открыл ноутбук и дрожащими руками повернул экран к отцу.

— Это моя программа, пап. Я сам написал весь код, с нуля. С днем рождения... меня.

Вадим Петрович даже не прикоснулся к клавиатуре. Он медленно отпил дорогое вино из бокала, посмотрел на бегущие по экрану строчки кода своим фирменным, сканирующим взглядом, в котором не было ни единой эмоции. Затем перевел взор на маму.

— Елена, ты знала об этой херне? — тихо спросил он.

Мама тут же сжалась, втянула голову в плечи и смертельно побледнела. Она посмотрела на меня — в её глазах застыл дикий, животный страх перед мужем. И она предала меня. Мгновенно, без секундного колебания.

— Нет, Вадим... Я не знала. Он, наверное, сам... в интернете где-то баловался.

Отец благосклонно кивнул. Затем протянул руку, с силой захлопнул крышку моего ноутбука так, что пластик жалобно хрустнул, и пододвинул гаджет к краю стола. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Программист, значит? — тихо произнес он, глядя мне прямо в душу своим режущим взглядом. — Задрот в растянутом свитере, который всю жизнь будет обслуживать чужие сервера? В моем доме этого мусора не будет. Мужчина должен управлять людьми, активами и законами, а не нажимать кнопочки. Нам нужны свои люди в праве. Ты пойдешь на юридический факультет, Кирилл. Ровно через шесть лет. И если я еще раз увижу тебя за этим занятием — ты вылетишь из дома на улицу в том, в чем стоишь.

Он взял мой ноутбук, поднялся, подошел к открытому окну двенадцатого этажа и просто разжал пальцы. Я услышал далёкий, глухой звук удара о внутренний двор-колодец.

Мой мир, мой идеальный код разлетелся на тысячи осколков пластика и кремния.

Я сидел, вцепившись пальцами в колени, и чувствовал, как внутри меня, прямо под ребрами, замерзает последняя живая капля.

Я не заплакал. Я смотрел на маму, которая беззвучно роняла слезы в свою тарелку и не двигалась с места, боясь издать хоть звук.

Именно тогда, глядя на пустой стол, я понял главный закон этой жизни: в этом мире тебя либо взламывают и стирают, либо взламываешь ты. И я выбрал второй вариант.

Я проглотил свою мечту, послушно засунул код глубоко внутрь себя и смирился.

Но навыки программирования я не бросил. Я просто сделал их своим скрытым, подпольным оружием.

Позже, уже в подростковом возрасте, я понял, что люди — это те же операционные системы. У каждого человека есть свои баги, уязвимости, скрытые страхи и дыры в безопасности. Нужно просто уметь их находить, взламывать и подбирать правильные эксплойты для управления.

Отец думал, что заставил меня подчиниться, но на самом деле он просто вырастил хищника, который научился маскироваться.

Я начал манипулировать в мелочах.

В школе, среди одноклассников, я выстраивал сложные многоходовочки. Стравливал пацанов между собой так, чтобы они сами приползали ко мне за советом или помощью.

Втирался в доверие к учителям, аккуратно подсвечивая чужие косяки и оставаясь при этом кристально чистым «золотым мальчиком».

Внешне я был идеальным сыном Вадима Петровича: вежливым, собранным, успешным. Но внутри меня разрасталась огромная, выжженная черная пустыня. Пустота, в которой не осталось ни капли жалости, ни капли сострадания. Любые человеческие чувства я воспринимал как критическую ошибку в коде, как уязвимость, через которую тебя могут уничтожить, как отец уничтожил мой первый ноутбук.

Глава 3. Несанкционированный доступ

Две тысячи семнадцатый год пах для меня химическим клубничным паром из вейпа, мятной жвачкой, которой я отчаянно глушил запах сигарет перед возвращением домой, и дешевым цитрусовым «Гаражом», банки которого весело звякали в рюкзаках моих одноклассников.

В одиннадцатом классе я окончательно понял: люди — это просто софт, операционная система, а я — единственный в этой школе хакер, способный найти в ней баги.

Отец выбил из меня мечту о программировании, но он не смог стереть сам процессор у меня в голове.

Я смотрел на толпу в лицейских коридорах сквозь призму холодных алгоритмов. Я знал, кто из пацанов расшибется в лепешку ради респекта лидера, какая из отличниц за углом школы согласится на грязный поцелуй ради дозы внимания и кому нужно шепнуть пару ласковых, чтобы за тебя без писка написали годовую контрольную.

Внешне я был идеальным «золотым мальчиком», гордостью школы. Высокий, подтянутый, в дорогих шмотках, которые отец покупал мне, чтобы я соответствовал его статусу на семейных фото. Но из моих беспроводных наушников постоянно долбил Скриптонит, ЛСП и PHARAOH — их грязный, тягучий и пьяный бит идеально заполнял мою внутреннюю выжженную пустыню.

Девчонки бегали за мной стаями. Они караулили меня у раздевалки, заваливали личку во ВКонтакте глупыми сохраненками, смайликами и фотками в зеркале, звали на все школьные вписки.

Я пользовался ими. Зажимал по углам на тусовках в чужих полупустых квартирах, пока родители хозяев были на даче, разрешал им держать себя за руку на переменах под завистливые взгляды одиннадцатых классов, а потом обнулял. Просто перестававал отвечать на сообщения в ВК. Оставлял «в прочитанных».

Мне нравилось видеть, как они плачут на подоконниках в туалете. Нравилось чувствовать эту суку-власть. Это было мое личное, персональное обезболивающее — компенсация за то, что дома, под прицелом леденящего взгляда Вадима Петровича, я всё еще оставался никем.

В школе я отыгрывался за каждую минуту отцовского молчания. Там я был богом. Жестоким, харизматичным, холодным монстром, который медленно расправлял плечи внутри школьного пиджака.

Я думал, что полностью контролирую этот мир. Что я неуязвим.

Пока в октябре в наш 11-Б не пришла новенькая. Её звали Кристина. Она перевелась из какой-то частной школы из-за бизнеса родителей.

Помню день, когда классрук за руку привела её в кабинет истории. На дворе стоял унылый пасмурный день, за окном всё было серым, а в аудитории воняло мокрой шерстью от школьной формы и дешевым освежителем.