Читаем Слойка с яблоками онлайн бесплатно

Зомби, киборги и прочая нечисть

– Мама, а умирать больно?

– Не знаю, сынок, – после короткой заминки честно ответила мама, и, предвидя жуткую отгадку, все же задала вертящийся на кончике языка вопрос, – Почему спрашиваешь?

Бледный, болезненно худой мальчуган с заостренным подбородком обреченно вздохнул, махнув рукой. Жест красноречиво говорил: «Не важно. Ты все равно не поймешь». Потеряв всякий интерес к разговору с мамой, он принялся разглядывать обшарпанную стену и высокий неровный потолок. Немного выше уровня глаз мальчик обнаружил неприметную надпись, ювелирно нацарапанную каким-то очень тонким и острым предметом: «Беги отсюда. Назад пути нет…» Ребенок еще раз вздохнул, мысленно «благодаря» безызвестного доброжелательного автора.

Жалобно скрипнула деревянная дверь, впуская гомон и больничную суету в тесную душную палату. Смастерили эти казенные врата, отделяющие кипучую коридорную жизнь больницы от оазиса сонной тишины палаты, еще в прошлом веке, о чем явственно свидетельствовали многочисленные потертости, щели и изъяны. Облупившаяся по всей поверхности белая краска сегодня носила бы гордое название «жемчужно-белая», или «цвета ванильного льда», или даже «ласковый шепот облака». Это уж кто во что горазд. Но выпустили ее в те дремучие годы непростого двадцатого века, когда черное было черным, круглое – круглым, хорошее – просто хорошим, и никак иначе. Остановимся и мы, не мудрствуя боле, на скромном названии цвета «белый». Так вот, дышащая на ладан белая деревянная дверь приоткрылась, и в проходе возникла верхняя часть туловища миловидной кареглазой медсестры.

Нахмурив лохматые черные брови и прикусив нижнюю губу, девушка-медик долго перебирала внушительную гору историй болезни, еле помещающихся в ее небольших ладошках. Выудив наконец нужную бумажку, испещренную замысловатыми врачебными каракулями, которые способны распознать только коллеги, она обвела взглядом заполненную под завязку семиместную палату:

– Прилатов Никифор на месте?

– На месте! Это мы, – встрепенулась мама и торопливо указала пальцем на сына, – То есть, он.

– Будьте наготове. Никифор, ты следующий, – лаконично произнесла медсестра и скрылась в коридоре, послав в пространство протяжную, заунывную балладу несмазанных дверных петель.

Вряд ли изначально палата собиралась быть семиместной. Максимум – для четверых. Но руководство больницы посчитало, что негоже квадратным метрам впустую пылиться, а пациенты перетерпят. Россиянину не привыкать к неудобствам, они лишь закаляют дух. Таким образом, с легкой руки какого-то пузатого чиновника, у которого в распоряжении собственный кожаный диван, кондиционер, резной деревянный стол и личный холодильник с мини-баром в кабинете, палата № 12 лор-отделения детской городской больницы превратилась в уникальную обитель, день за днем вмещающую невмещаемое число гостей.

Конечно, палате было обидно, ведь за стенкой более удачливая ее соратница такого же размера – палата № 11 – буквально не работала, а прохлаждалась, сверкая свеженьким евроремонтом и принимая не более четырех постояльцев за раз. А за другой стеной скрывалось тайное помещение без номера, не гнушающееся иногда украдкой впустить парочку человеков, надменно поглядывающих на остальных пациентов. Хотя, может, это изолятор? Все-таки заносчивость, высокомерие и мания величия чрезвычайно заразны! Не приведи случай подхватить подобную гадость.

«Почему такая несправедливость?!» – спросите Вы. А я Вам отвечу: секрет – в разноцветных бумажках, прячущихся в Ваших кошельках. Хотите комфорта? Не вопрос. Только придется Вам расстаться с несколькими листочками, заполненными водяными знаками и красивыми изображениями разных городов России – набор удобств прямо пропорционален количеству купюр. Но кто же этот всемогущий волшебник, с которым следует поделиться богатством в обмен на уют и доброе отношение – та еще головоломка. Один неправильный ход, и облом – не видать Вам палаты без номера как своей макушки. Зато взамен – злобные взгляды недругов того самого всемогущего и их ехидные перешептывания: «Смотрите, экий барин нарисовался! 12-ая его не устраивает! Дворец и перину ему подавай!»

Наши герои звездной болезнью не страдали, довольствовались малым. Посему мама Никифора вскочила с места и стала нервозно мерить шагами крохотное помещение, а именно, узкий проход между кроватями до стола в центре, и обратно. Перебирая длинными тонкими пальцами звенья серебряной цепочки на шее, она силилась скрыть беспокойство. Но дрожащие губы, безумный взгляд и срывающийся голос сводили старания на нет.

– Сыночек, не бойся! Это простая операция. Ты уснешь, а когда проснешься, уже все закончится, – мама присела на корточки перед сыном, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и сжала его личико меж ладоней, – Слышишь?! Я – твоя мама. Ты должен мне верить!!!

– Мама, ты меня пугаешь. И у тебя руки липкие. Фу! – мальчик высвободился из цепкого захвата и напряг мышцы левой руки, похлопывая правой по бицепсу, – Смотри, какая крутейшая мощь! Я не маленький. Мне почти девять. Мужики ничего не боятся! И ты не бойся. Ладно?

Невинные голубые глаза с сочувствием уставились на мать. Мальчик был спокоен, даже чересчур.

– Ладно, – сдалась мама, – Ты прав.

Она как-то вмиг обмякла и без сил опустилась на край неудобной железной кровати с продавленными пружинами, бережно хранящей память о сотнях, да что там, тысячах тысяч маленьких пациентов и их обезумевших от переживаний родных.

В конце концов, от нее больше ничего не зависело: врач выбран; решение об удалении взбесившихся мясистых наростов в носу по прозвищу «аденоиды», мешающих сыну свободно дышать, принято; анализы сданы и просторы Интернета, таящие в себе массу научного и откровенно дилетантского материала на любую заданную тему, тщательно проштудированы.

Мама вымученно улыбалась сыну, пока его не забрал невозмутимый долговязый врач в веселеньком медицинском колпаке, густо усеянном подмигивающими друг другу мультяшными гоночными машинками. Он пообещал «показать кое-что интересненькое», на что Никифор подозрительно сощурился, но все же засеменил вслед за доктором.

«Странный тип, – рассуждал мальчик, разглядывая ссутуленную спину в белом халате, – А вдруг он киборг, а никакой не врач? И хочет меня зомбировать… или нет… сожрать мои мозги … или вообще перережет глотку, стоит мне уснуть?!» Никифор затрясся мелкой дрожью, по продолжал переставлять в одно мгновение налившиеся тяжестью худенькие ножки. «А я не засну! – возникла спасительная идея, – Фиг ему с маслом!»

Когда доктор оказался в операционной, от прежней безучастности не осталось и следа, он азартно, даже немного зловеще улыбнулся:

– Сейчас я одену тебе на лицо эту штуку, ты ощутишь запах фиалок, а потом мы вместе сосчитаем до десяти. Хорошо?

Присутствие двух медсестер успокоило мальчика – они не позволят доктору совершить зло.

По команде Никифор начал дышать через специальную маску – уж больно захотелось ему насладиться фиалками. Каково же было его разочарование, когда вместо обещанного аромата цветов в нос ударил вонючий, противный газ! Он хотел было возмутиться, вырваться, убежать прочь от обманщиков, но одна медсестра крепко прижимала устройство к лицу, а другая мертвой хваткой обхватила запястья и навалилась мощным корпусом на грудь, не давая пошевелиться. Совсем не вовремя вспомнились накорябанные на стене слова: «Назад пути нет…» Запоздалая мысль о целой медицинской группировке зомбо-киборгов мелькнула и взвилась далеко ввысь, увлекая за собой все другие гениальные домыслы и гипотезы, едва доктор монотонно досчитал до семи.

Грымза

Проводив удаляющуюся хрупкую фигурку сына, женщина беззвучно зарыдала. Не желая причинить неудобство соседям по палате, она выскочила в коридор и вжалась в грязно-молочного цвета стену. Практически слившись землисто-восковым оттенком кожи со стеной, она без стеснения дала волю чувствам: из глаз водопадом брызнули слезы, вымывая разъедающую кислотой мучительную душевную боль. Мама мальчика, Дарья Васильевна, никогда не отличалась выдержкой и хладнокровием, но сегодня стрелка прибора, измеряющего ее эмоциональность, эмометра, явно зашкаливала. Только бы не взорвался!

Из палаты № 12, в которой нашли временное пристанище наши герои, деликатно кашлянув, появилась скучающая тучная барышня неопределенных лет, крутившая до этого в руках видавшую виды небольшую книженцию в мягкой аляпистой обложке. Эта мамочка отбывала срок в больнице не первый день. Ее ребенок уже перенес операцию, и она, как заправский медработник, оказывала психологическую помощь вновь прибывшим пациентам.

– Ну что вы так изводитесь? – робко начала она, – Привезут скоро вашего малыша. Он на вас глянет, а у вас глаза краснющие. Так нельзя. Вас как зовут? Я – Катя, мама Федора… Ну, этого рыжего балбеса, который, как сайгак, без передышки по палате скачет.

– Спасибо! Даша, – с искренней благодарностью ответила Дарья Васильевна.

Такой маленький, ни к чему не обязывающий жест, как незатейливая утешительная фраза, брошенная между делом, а Дарье Васильевне вмиг полегчало – она не одинока. Зачастую человеку, находящемуся в тяжелой жизненной ситуации, казалось бы безвыходной, не так уж много и надо – немного участия и самую капельку поддержки. И вот, для общества он уже не слюнтяй, наматывающий сопли на кулак, а несгибаемый храбрец, нашедший выход из незавидного положения и сумевший встать с колен.

– Женщины, чего слоняемся по колидорам?! Идите себе по палатам, – грозная старушка, потрясая потертым железным ведром и ветхой деревянной шваброй, сердито подбоченилась, – Устроили балаган! Ишь какие!

– Ой, да перестаньте вы! У нее ребенок на операции! – вознегодовала женщина, представившаяся Катей.

– Знамо мы ваши истории, – ничуть не смутилась всезнающая санитарка, еще пуще распаляясь, – Каждый день у нас тута кромсают, штопают, и ничего. А тут гляди, истерику катает! Чай, не девочка уже… Ходют, ходют, пылюку туда-сюда гоняют. Окаянные!

– Бессердечная грымза, – еле слышно прошипела Катя, не рискуя при этом вступать в открытую конфронтацию с неумолимой блюстительницей порядка.

Абсурдность продолжения диалога и остатки здравого смысла загнали мамочек обратно в палату, откуда старая мегера их точно не сможет выкурить, как бы той ни хотелось. Старушенция еще долго гремела ведром за дверью, ворчала и кряхтела, пока не дошла до палаты без номера. Ее почему-то она принялась убирать в абсолютном безмолвии и с особой тщательностью. Видать, и впрямь, редкая неизлечимая зараза там гнездится.

Неприятная стычка, оставившая гадкое послевкусие, принесла и пользу – протрезвила голову Дарьи Васильевны от панического хмеля. Действительно, подобные хирургические вмешательства здесь поставлены на поток, да и возраст ее взаправду солидный. Не пристало благородной даме вести себя подобным образом. Во всяком случае, именно так сказала бы она своей старшей дочери, Есении. Если бы та была рядом, то не преминула бы указать матери на когнитивный диссонанс между ее словами и поступками.

Прагматичная реалистка с острым язычком, не чета маме, она разобрала бы родительницу по косточкам. К счастью Дарьи Васильевны, Сеня, как мама привыкла нежно называть дочь, находилась в данный момент на парах в университете, в активном процессе усвоения программы третьего курса экономического факультета.

Когда-то давным-давно Есения была уверена, что станет журналисткой. Однако сухой расчет победил сладостную мечту. «Добиться высот в журналистике – один шанс на тысячу, а грамотные экономисты всегда нужны, – день за днем убеждал папа дочь, но в конце неизменно вносил ремарку, – Но ты уже взрослая. Решать тебе, и только тебе.» Надо ли говорить, что отцовский авторитет уверенно одержал верх над неоформленными до конца фантазиями о славе молоденькой, но мыслящей здраво и ясно с самого детства девушки.

Второй ребенок (по счету, но не по значимости), Никифор, подарил Дарье Васильевне вторую молодость. Время теряет свою власть, когда в доме, помимо подросшего нахального первенца, появляется розовощекий пухлый младенец. Подгузники, пустышки, распашонки и ползунки – обязательный малышовый реквизит – заполняют собой видимое пространство жилища, а детское бурное ликование, жизнерадостность, горечь обид и досада первых поражений – весь оставшийся, невидимый участок корпорации, называющейся «семья».

Дарья Васильевна отчаянно не желала не то что стареть, а даже взрослеть. В душе она до сих пор оставалась впечатлительной молоденькой девчонкой, на которую взвалили непосильную ношу ответственности – быть взрослой. Другое дело – ее верный спутник по жизни, муж. Антон Артемович, как глава семейства Прилатовых, в одиночку тащил за плечами тяжелый рюкзак, доверху набитый житейскими проблемами и обязанностями. Впрочем, ему доставляло немалое удовольствие ощущать собственную значимость и незаменяемость. В общем, такие разные Прилатовы весьма гармонично сосуществовали, занимая каждый свою нишу.

Старшая сестра

Очнувшись в палате от наркоза, Никифор сходу заявил:

– Хочу мороженого. Ты обещала. Крем-блюрэ.

– Брюле! – радостно поправила мама, просияв как начищенный самовар.

Тревожные морщинки на лбу моментально разгладились, уступив место очаровательной легкой паутинке в уголках глаз. Опасения казались теперь пустыми и далекими.

А Никифор тем временем незаметно шарил руками по телу: не пропала ли какая его часть, не появился ли вдруг шрам там, где не должен быть, не выпирает ли где вшитый под кожу зомбо-чип. «Вроде, все на месте. Чики-пуки», – облегченно выдохнул мальчик.

Он бросил тоскливый взгляд в окно, за которым бушевало красками лето и, не жалея сил, резвились с утра до ночи дети. Это ж надо долгожданный июнь тратить на такие глупости, как больница! Эх, родители, родители! Редкостные тугодумы! Лето создано, чтобы отдыхать, а не томиться взаперти. Но разве скажешь такое в лицо? Заклеймят позором, выклюют мозг и застращают наказанием за неуважение к старшим. Хотя где здесь неуважение? Просто личное, очень объективное мнение нового, более умного и совершенного по всем параметрам поколения.

Самоуверенные рассуждения Никифора прервало внезапно появившееся ощущение легкого, но настойчивого и возрастающего в геометрической прогрессии давления, как будто кто-то сверлил его изнутри. Мальчик заерзал на месте и поспешно огляделся. Оказалось, это Федор, десятилетка с кровати напротив, впился в него едким взглядом. Стоило Никифору обратить на него внимание, как колючий изучающий прищур сменился добродушной улыбкой.

– Эй, Никки! Как житуха? Очухался? – сверкнул брекетами Федор, заглаживая назад непослушные рыжие кудри.