Читаем Слой 3 онлайн бесплатно

ББК 84.44

С 83

СТРОГАЛЬЩИКОВ Виктор Леонидович

Слой 3: Роман. – Тюмень: Издательство Ю. Мандрики, 1999. – 384 с.

В последнем романс трилогии читатели вновь встретятся с полюбившимися героями – Лузгиным, Кротовым, Снисаренко... События происходят сегодня. Они узнаваемы. Но не только на этом держится нить повествования автора.

Для массового читателя.

© Строгальщиков В.Л., 1999.

© Издательство Ю. Мандрики (оформление), 1999.

ISВN 5-93020-044-0

Когда в половине восьмого он прошел через пустую приемную к своему кабинету и открыл первую дверь «тамбура», то еще на пороге услышал и опознал резкую прерывистую трель «прямого» городского телефона. Другой аппарат, линия связи с которым шла через секретаршу, звонил и тише, и мелодичнее. Виктор Александрович не думал, что это было сделано специально, что кто-то премудрый заранее озаботился столь многозначительным и точным разделением звонковых тональностей, но тем не менее в силу своего многолетнего чиновничьего опыта понимал, что все в этом здании, в этом кабинете имеет свое значение.

Слесаренко пересек кабинет, слева обошел массивный двухтумбовый стол еще горкомовских времен, опустил портфель на привычное место у правой ноги под столешницей, сел в крутящееся модное кресло, не без скрипа просевшее под тяжестью хозяина, и точно, не гадая и не глядя, выбросил левую руку вбок и снял трубку.

Все в городе, кому это было положено, знали, что с половины восьмого до восьми звонить сюда было нельзя. Номер же «прямого» телефона был известен и вовсе немногим; еще меньшим разрешалось им пользоваться. Сохранить его в тайне было непросто, разные люди разными способами узнавали пять заветных цифр и прорывались сюда кто с криком, кто с полушепотом, кто со слезами, кто с уверенной наглостью, но Слесаренко за месяц заставил обслугу дважды поменять номер «прямой» линии, и случайные звонки почти прекратились. Тех же, кто все-таки прорывался снова, он вежливо и строго отсылал в приемную. В конце концов в городе прошел слух, что напрямую звонить бесполезно. Это не прибавило Виктору Александровичу популярности, однако иначе он просто не смог бы работать. Своим чиновинкам на первом же – в новой должности – аппаратном совещании он сказал: «Запомните, я не пожарник». Аппаратный люд с готовностью осклабился, но, не увидев на лице шефа ожидаемой реакции, скинул улыбки и закивал со значением.

Эти полчаса до восьми принадлежали только ему. Он пробегал обзор местной и центральной прессы, подготовленный службой информации, задерживая взгляд на тонированных бледно-зеленым маркером особо важных строчках. Это дело с обзорами наладил Лузгин, и уже вскоре Виктор Александрович оценил удобство нововведения, хотя его и раздражали суммы, которые Лузгин выплачивал наличными таинственным столичным специалистам, готовившим и пересылавшим по факсу московскую часть обзора. Лузгин утверждал не без доли бахвальства, что такой же материал ложится на стол начальнику президентской администрации. Слесаренко всегда делал скидки на «издержки характера творческой личности», но с каждым днем все больше убеждался в безусловном профессионализме и точности анализа московских «обзорников».

Закончив с обзором, Виктор Александрович просматривал изготовленный помощником план работы на текущий день, что-то вычеркивал и вписывал, что-то менял в нем местами. Ровно в восемь помощник входил в кабинет с деловой почтой и документами на подпись, забирал исчерканный листок и возвращал его перепечатанным набело, когда начиналась ежедневная «планерка». День мэра был расписан блоками по пять, пятнадцать и тридцать минут и в последние недели катился строго по расписанию, однако Слесаренко отдавал себе отчет в том, что любая мелочь, любая новая бумага или телефонный звонок способны изменить или застопорить это движение, именуемое работой органа местной власти. Вот и сейчас, поднося к уху молчащую до поры телефонную трубку, он уже чувствовал, что весь этот летний, яростно-солнечный по-северному, только еще начинающийся новый рабочий день, так хорошо спланированный, вскоре полетит вверх тормашками ко всем чертям собачьим.

– Слушаю, – сказал Виктор Александрович. Получив разрешение, трубка ожила.

Звонил начальник городского управления внутренних дел полковник Савич, неделю назад получивший на погоны по третьей желанной звезде. Прилетавший для этого случая один окружной милицейский замнач, хлебнув изрядно на банкете, достал именинника и ближнее к нему застолье самозабвенным повторением скабрезной хохмы: «Раньше ты был подполковником, а теперь твоя жена будет под полковником!». Савич натужливо смеялся, подпевалы с дальних концов стола восклицали игриво: «Л как же все другие бабы?». Хмельной замнач, получив ожидаемый пас, гудел по-барственному: «А как душа, наконец, пожелает». Слово «наконец» он выговаривал раздельно и вращал глазами, подстегивая новую волну мужского ржанья.

– Слушаю, полковник, – в ответ на приветствие сказал Слесаренко, выразив этим безличным обращением и уважение к новому званию, и раздражение свое несвоевременным звонком.

– Они все-таки перекрыли дорогу, – угрюмым басом доложил Савич. – Сегодня, в начале пятого утра.

– И куда ваши люди смотрели?

– Куда, куда... Туда и смотрели. Вы же знаете, Виктор Александрович, какой у нас приказ.

– У вас был приказ не допустить блокирования железнодорожной магистрали. Я точно цитирую?

– Так я и сам процитирую, только дальше: «...методами убеждения и готовностью пресечь...». Да начихали они на эту нашу готовность. Знали ведь, что силу применять не будем.

– Ладно, приезжайте, – сказал Слесаренко. – Доложите подробно на «планерке».

– Я приеду, только...

Ну, что «только»? Говорите, полковник, не мямлите.

– Разрешите моих людей от насыпи отвести. Их женщины с путей толкают, дубинки отобрать пытаются. Не дай бог кто-нибудь не выдержит и даст отмашку – тут же, блин, такое начнется...

Слесаренко отметил про себя и это скользнувшее «блин», и вдруг прорвавшуюся нервную веселость в полковничьем голосе. «До сей поры, похоже, отмечает», подумал он и спросил в трубку:

– Где вы сами находились в течение ночи?

Да здесь же, Виктор Александрович, здесь! То на рельсах, то в палатке у... этих, то в «пээмгешке» на связи. Я, кстати, из «пээмгешки» и звоню.

«Молодец, – мысленно похвалил начальника управления Виктор Александрович. – На служебном «джипе» не приехал, в обычном милицейском «уазике» – не стал травить народ...».

– Отвести наряды разрешаю. Жду с докладом и предложениями.

«И все-таки вляпались, – раздраженно подумал он, возвращая трубку на место. – Вляпались по уши».

Виктор Александрович знал, что по сложившимся правилам он должен немедленно сообщить о случившемся в округ и область, где в кабинетах, а точнее в приемных губернаторов, было налажено круглосуточное дежурство секретарей или помощников. Знал он и другое: новость эта по милицейским и фээсбешным каналам уже достигла соответствующих ушей и передана дальше куда следует, и чем больший временной зазор образуется между первым сообщением и его собственным докладом «наверх», тем хуже это будет там воспринято. В структурах власти крепче всех повинен тот, кто доложил о неприятности последним, и тот всегда герой и победитель, кто первым выдал новость о хорошем.

На селекторе внутренней связи загорелась неяркая лампочка: пришедшая секретарша этим знаком сообщала о готовности к работе. Он нажал кнопку под огоньком, и спустя мгновение ровный голос секретарши произнес в динамике:

– Доброе утро, Виктор Александрович!

– Доброе, – ответил Слесаренко и неприязненно мотнул головой: откуда и как прицепилась к нему эта новомодная чиновничья манера произносить в ответ только половину приветствия? – Доброе утро, Нина Константиновна. Пусть Кротов и Лузгин зайдут ко мне.

– Хорошо, Виктор Александрович.

Еще месяц назад Слесаренко распорядился бы выяснить, на месте ли его сотрудники, и если нет, то попросил бы разыскать и соответственно прибыть, когда появятся или будут обнаружены по телефону, и мог бы добавить «Срочно!», или не добавлять, что означало допустимую неспешность причины вызова и собственно его процесса. Но тот же Кротов, поймав его однажды за этим многословьем по селектору, дождался конца разговора и прочел Виктору Александровичу короткую внятную лекцию, суть которой заключалась в следующих постулатах: настоящий руководитель обязан четко и недвусмысленно формулировать свои распоряжения; он не должен и, тем более, не имеет права расхолаживать и сбивать с толку подчиненного различными деталями и вариантами исполнения, ибо это лишает сотрудника самостоятельности и принижает его ответственность; распоряжение не может содержать даже намека на вероятную возможность его неисполнения; если в распоряжении не указано точное время исполнения, оно должно исполняться немедленно. «Я что, робот, по-твоему?» – возмутился тогда Слесаренко и тем самым нарушил еще один кротовский постулат: в служебное время, в служебных кабинетах и по служебным вопросам общаться друг с другом только на «вы», даже если при этом отсутствуют третьи лица. Последнее казалось Виктору Александровичу и вовсе надуманным, по театральному двуличным –до тех пор, пока он не увидел и не принял окончательно спасительную простоту такого решения. С убитым мэром было все иначе: на «ты» с утра до ночи в любой аудитории...

«Господи! – оборвал себя Слесаренко. – Почему я называю его убитым? Ведь он формально еще жив!». Перед глазами на мгновение всплыла большая палата, флаконы на стойках и трубки, равнодушное пиканье электроники, люди с оружием за дверями и внутри, неподвижное тело, сокрытое белым... «Не приведи господь, – подумал Виктор Александрович. – Если вдруг и меня, то лучше сразу и насовсем». И он постучал пальцами по старой щербатой столешнице. Сколько уж раз хозяйственники порывались заменить этот стол на любой новый, который понравится, совали красивые цветные картинки, а он лишь отмахивался и гнал назойливых радетелей из кабинета. Непонятно почему старый обшарпанный стол успокаивающе действовал на Слесаренко. «Почему непонятно? – подумал вдруг Виктор Александрович. – Как раз напротив, все понятно: старый стол напоминает о том, что и до тебя, дружище, были жизнь, проблемы и надежды, и после тебя они будут и будут, а потому... Что потому?».

Стукнула невидимая ручка первой «тамбурной» двери, повернулась и поехала в сторону вместе с дверью вторая. Вошел Кротов в светлом легком костюме, золотистом модном галстуке поверх белой рубашки, за ним Лузгин в джинсовых штанах и жилете, рубашке «поло» с коротким рукавом.

– Слышали? – спросил Виктор Александрович, выходя из-за стола и протягивая руку: так у них установилось – здороваться за руку без приветствия.

– А как же! – весело ответил Лузгин, выныривая из-за кротовской спины.

– Он там пробыл всю ночь, – кивнул на друга Кротов.

Здороваясь в очередь с Лузгиным, Виктор Александрович унюхал слабый, но ясный запах водки и не сумел, видимо, совладать с лицом, потому что журналист вдруг отступил на шаг назад и развел руками.

– С народом, Виктор Саныч, только с народом!

– Выходит, все-таки пьют, – с плохо скрытым злорадством сказал Слесаренко. – А ведь слово дали, что ни грамма...

Сели в конце длинного совещательного стола, расположенного вдоль кабинетной стены с двумя большими окнами: Слесаренко во главе, Кротов справа, Лузгин – слева. Потом, когда начнется «планерка», Кротов останется на месте, а Лузгин переместится ближе к противоположному торцу – в соответствии с табелью о рангах, или, как любил переиначивать Лузгин, «в соответствии со сценарием».

– Рассказывайте.

В отношении этих двух слово «докладывайте» Виктор Александрович не применял.

Лузгин потянулся к центру стола за гостевой пепельницей.

– Люди те же, настроение – то же. В общей сумме человек триста. Одна часть пикетчиков, одна часть сочувствующих и членов семей, третья часть – зеваки. Пикетчики не пьют, а вот зеваки и сочувствующие разговлялись с полуночи.

– И вы с ними.

– И я с ними, – спокойно кивнул Лузгин. – Когда утром полезли на насыпь, то наши доблестные менты-молодцы руки за спину, пытались остановить народ, так сказать, грудями и голосом. Никто никого не уронил, только толкались немного. А вот когда пикетчики вышли на рельсы и стали сгонять милицию вниз, под насыпь, возникла напряженка. У них же приказ...

– Знаю, – сказал Слесаренко. – Я дал Савичу команду отойти. Вы мне другое скажите: если и люди те же, и настроение, то почему они все-таки вышли на рельсы?

– А вы не знаете? – Лузгин округлил глаза и затянулся дымом. – Вам не доложили?

Этого в Лузгине Виктор Александрович так и не выучился принимать: если знаешь больше – скажи просто, без этих тянущих встречный унизительный вопрос сигаретных пауз.