Читаем Слеза дьявола онлайн бесплатно

Сокращение романов, вошедших в этот том, выполнено Ридерз Дайджест Ассосиэйшн, Инк. по особой договоренности с издателями, авторами и правообладателями. Все персонажи и события, описываемые в романах, вымышленные. Любое совпадение с реальными событиями и людьми – случайность.

Копатель в городе.

С виду он такой же, как вы, такой же, как я.

Как все прочие, он идет по зимним улицам, съежившись от декабрьской сырости.

Не высокий и не низкий, не полный и не худой. Если вы посмотрите ему в глаза, то отметите не их разрез или цвет, а лишь то, что они как бы не совсем человеческие. Если же Копатель перехватит ваш взгляд, то его глаза, возможно, будут последним, что вы увидите в жизни.

Он в длинном черном или темно-синем пальто, никто не замечает, как он проходит мимо, хотя видят его многие. На улицах Вашингтона полно людей – утренний час пик. Копатель в городе, в последний день старого года.

В руке у него пакет из магазина «Фреш-Филдс». Лавируя между парочками, одинокими прохожими и семейными группами, он продолжает путь. Впереди он видит станцию метро. Ему приказано быть там ровно в девять утра. И он там будет. Копатель никогда не опаздывает.

На него налетает мужчина, улыбается:

– Извините.

Но Копатель не смотрит на него.

«Не позволяй… щелк… Не позволяй никому увидеть твое лицо».

Это Дюпон-серкл, средоточие денег, искусства, молодости и шика. На Копателя не обращают внимания, и это одна из причин, по которой он так отлично делает свое дело.

«Ты лучший», – говорит тот, кто ему приказывает.

В 8.59 Копатель подходит к эскалатору, заполненному спускающимися в преисподнюю людьми. Он скользит рукой в пакет и кладет палец на спусковой крючок. Другой рукой он прижимает пакет из магазина к груди, обхватив нечто, что можно принять за батон хлеба. На самом деле это тяжелый глушитель, набитый искусственной ватой и звукопоглощающими резиновыми прокладками.

Копателю хочется супа, но он не обращает внимания на голод. Потому что он… щелк… лучший.

Часы подают сигнал. Девять утра.

Он нажимает на спуск.

Поток пуль устремляется в стоящих на эскалаторе, и, сраженные, они валятся вперед. Паф-паф-паф автомата заглушают стоны и жуткий лязг пуль, ударяющихся в металл и кафель. Когда пули попадают в людей, звук гораздо тише.

Все озираются, не понимая, что происходит.

Копатель тоже озирается. Все морщат лбы. И он морщит.

Никто не понимает, что открыта стрельба. Людям кажется, что кто-то упал и началась цепная реакция. Сотня пуль выпущена в считанные секунды.

Копатель опускает пакет с горячими гильзами. В нем маленькая дырочка, через которую вылетали пули.

– Остановите эскалатор! Разве не видите – они давят друг друга!

Копатель смотрит. Внизу все выше груда извивающихся тел. Кто-то жив, кто-то мертв, кто-то силится выбраться из-под растущей кучи у подножия эскалатора.

Копатель отступает в толпу, идет по забитым людьми проходам. На Копателя не обращают внимания.

Пока он идет – медленно, не бежать, никогда не бежать, – он думает о мотеле, где перезарядит оружие, набьет глушитель колючей искусственной ватой и устроится в удобном кресле с бутылкой воды и чашкой супа. Он посидит, отдыхая, часов до трех, и, если тот, кто ему приказывает, не даст отбой, он наденет длинное не то черное, не то темно-синее пальто и выйдет в город. И проделает все еще раз.

Ведь сегодня канун Нового года. И Копатель в городе.

В то время как кареты «скорой помощи» неслись к Дюпон-серкл и спасатели разбирали страшную гору тел на станции метро, Гилберт Хейвел шел к зданию Городского совета, расположенному в трех километрах от станции. Остановившись, он открыл конверт и в последний раз перечитал письмо:

Совершенный план, решил Хейвел. Предусмотрен каждый возможный ответный ход полиции и ФБР. Как в шахматной партии. Подбодренный этими мыслями, он вернул письмо в конверт, закрыл его, но не запечатал и продолжил свой путь.

Он прошел мимо входа и задержался у газетного автомата. Подсунув под него конверт, Хейвел ушел. На углу он остановился у телефона-автомата и набрал номер.

– Муниципалитет. Служба безопасности, – ответили ему.

Хейвел поднес к трубке диктофон и нажал кнопку «ПУСК». Компьютерный голос произнес: «Конверт перед зданием. Под автоматом с „Пост“. Прочитайте его сейчас. В нем о стрельбе в метро».

Он повесил трубку и, перейдя через улицу, выбросил магнитофон в урну.

Хейвел зашел в кафе и сел в кабинку у окна – оттуда было хорошо видно автомат и служебный вход в здание. Он хотел убедиться, что конверт заберут. Не успел он снять пиджак, как его забрали.

К Хейвелу подошла официантка. Он заказал кофе и, хотя было еще рано, сандвич с бифштексом – самое дорогое блюдо в меню. Почему бы и нет? Он вот-вот станет очень состоятельным человеком.

– Пап, расскажи о Лодочнике.

– О Лодочнике? – переспросил Паркер Кинкейд девятилетнего сынишку. – Конечно. Что ты хочешь знать?

Кухня дома Паркеров в Фэрфаксе, штат Виргиния, благоухала ароматами готовящейся праздничной еды.

Робби был светленьким, с голубыми, как у матери, глазами.

– Ну, – начал мальчик, – я знаю, что он умер…

– Так и есть, – подтвердил отец и этим ограничился.

«Никогда не говорите детям больше, чем они хотят знать». Одно из правил «Руководства для родителей-одиночек» Паркера Кинкейда; сия настольная книга существовала исключительно в его воображении, однако он обращался к ней каждый день.

– Просто там, на улице… бывает, похоже на него. То есть, когда я туда смотрю, я как будто его вижу.

– И что мы делаем, когда так кажется?

– Я достаю щит и шлем и, если темно, включаю свет.

Паркер не садился. Обычно при серьезных разговорах с детьми он предпочитал смотреть им прямо в глаза. Но когда возникала тема Лодочника, терапевт рекомендовал Паркеру стоять, чтобы мальчик чувствовал себя в безопасности под защитой сильного взрослого. А Паркер Кинкейд и вправду внушал ощущение безопасности: он был под метр девяносто ростом и в свои сорок лет находился почти в такой же хорошей форме, как в студенческие годы.

– Давай посмотрим. Шлем и щит при тебе?

– Вот они.

Мальчик похлопал себя по голове и поднял левую руку с воображаемым щитом.

– Мои тоже при мне. – Паркер повторил жесты сынишки. Они вышли на заднее крыльцо.

– Видишь те кусты? – спросил Робби.

Паркер окинул взглядом пол-акра своего участка в тридцати километрах от Вашингтона. На задворках его владений пышно разрослись форзиция, японский стелющийся виноград и плющ. Если прищуриться, в этих кустах и вправду просматривались очертания человека.

– Страшновато, – признал Паркер. – Но ты же знаешь, что Лодочник был очень давно. Как давно все случилось?

– Четыре года назад, но…

– Разве это не длинный срок?

– Думаю, очень длинный.

– Вот такой? – Паркер вытянул руки в стороны.

– Может, да.

– А по-моему, еще длинней. – Паркер вытянул руки еще дальше. – Как та рыба, что мы поймали в озере Браддок?

– Она была во-от такая длинная, – заулыбался мальчик. Он пробежал через кухню, поднял руку, вернулся и поднял вторую. – Во-от такая!

– Такой бывает акула! – воскликнул Паркер. – Нет, кит! Нет, знаю – Мазурка Хохластик!

Сказочная тварь из книги «Будь у меня зоопарк». Робби и Стефи любили доктора Сууса. Паркер прозвал детей Ктошами – так звали существ из «Гортон слышит Ктоша», самой-самой любимой их сказки.

– Давай вырубим завтра все эти кусты?

– А ты дашь мне пилу? – спросил мальчик.

– Посмотрим.

– Отлично!

Робби побежал наверх, забыв на время о Лодочнике. Вскоре Паркер услышал тихие пререкания между Робби и его сестрой Стефани – о том, в какую компьютерную игру играть.

В дверь позвонили. Паркер подошел и распахнул ее.

Его одарила улыбкой красивая женщина. Под светлыми, ровно подстриженными волосами качались серьги-кольца. Ее загар был безупречен.

– Ну, здравствуй, – протянул Паркер.

Поглядев ей через плечо, он с облегчением заметил, что двигатель бежевого «кадиллака», стоявшего на подъездной дорожке, не заглушён. За рулем Ричард читал «Уолл-стрит джорнел».

– Привет, Паркер. Только что приземлились в Даллесе. На Санта-Крусе было великолепно. Я только на минутку.

– Прекрасно выглядишь, Джоун. Дети наверху… – Он обернулся их кликнуть: – Робби, Стефи! Мама приехала.

Грохот на лестнице. Ктоши вывернулись из-за угла и подбежали к Джоун. Она улыбнулась, но Паркер видел: она раздражена тем, что он их позвал.

– Мама, ты вся черная! – заметила Стефи.

– Где ты была, мама? – спросил, нахмурив брови, Робби.

– На Карибах. Разве папа не говорил?

Быстрый взгляд на Паркера. Да, говорил. Джоун не понимала, что детей расстроило не это его сообщение, а то, что ее не было в Виргинии на Рождество.

– Хорошо отметили праздник? – поинтересовалась она.

– Я получила в подарок футбольный мяч, и новый выпуск игры «Братья Марио», и еще все-все мультики про Уоллеса и его пса Громита…

– Очень мило. А мои подарки получили?

– Угу. Спасибо, – поблагодарила Стефи.

Девочка была безукоризненно вежлива, но куклы Барби в пышных платьицах больше не вызывали у нее интереса.

– Папа сходил поменял мне рубашку на нужный размер, – сообщил Робби.

– Я просила его поменять, если не подойдет, – поспешила сказать Джоун.

– Мы с тобой на Рождество даже по телефону не поговорили, – сказала Стефи.

– Ах, – ответила Джоун дочери, – оттуда, где мы отдыхали, было так трудно дозвониться. – Она взъерошила волосы Робби. – А сейчас нам с Ричардом надо ехать. Нужно забрать Элмо и Сейнта из собачьей гостиницы. Бедненькие собачки целую неделю просидели в клетках.

– У нас сегодня вечером будет праздник, а еще мы посмотрим фейерверк по телику, – сообщил Робби.

– Просто замечательно. Мы с Ричардом пойдем в оперу.

– Подожди. – Стефи побежала вверх по лестнице.

– Детка, у меня совсем нет времени. Мы…

Девочка вернулась через секунду с новым футбольным снаряжением.

– Какая красота, – сказала Джоун. Не представляя, что с ней делать, она неловко держала одежду.

«Сначала Лодочник, теперь Джоун…» – подумал Паркер. Как прошлое вторгается в настоящее. А почему бы и нет? В конце концов, канун Нового года. Время оглянуться назад.

– Я заскочила всего на минутку поздороваться и поговорить с вашим папой. Завтра, когда приеду вас навестить, привезу подарки с Карибов.

Она с облегчением вздохнула, когда дети, обрадованные обещанием подарков, побежали наверх, в комнату Стефи.

Уже не улыбаясь, Джоун повернулась к Паркеру:

– Паркер, я не должна была этого делать. – Она полезла в сумочку.

«О нет, – подумал он, – она приготовила мне рождественский подарок, а у меня для нее ничего нет». Но тут он увидел у нее в руке пачку бумаг.

– В понедельник их мог бы доставить и судебный курьер.

– Но я хотела поговорить с тобой, пока ты не успел наломать дров.

Документ был озаглавлен «Ходатайство об изменении порядка опеки». Удар ниже пояса.

– Джоун, – в отчаянии начал он, – ты не…

– Я хочу их, Паркер, и я их получу. Давай обойдемся без ненужной борьбы. Мы можем все продумать.

– Нет, – прошептал он.

– Четыре дня с тобой, пятницы и выходные – со мной. Возможно, и понедельники – в зависимости от наших с Ричардом планов. У тебя будет больше времени на самого себя.

– Однозначно, нет.

– Они мои дети… – начала Джоун.

– Технически.

Паркер имел исключительное право опеки на четыре года.

– Паркер, жизнь у меня теперь наладилась. Со мной все в порядке, – заметила она рассудительным тоном. – Я снова устроилась на работу. Я замужем.

За окружным чиновником, который, согласно «Вашингтон пост», в прошлом году чудом избежал суда по обвинению во взятках. С этим самым Ричардом Джоун спала последний год семейной жизни с Паркером.

Стараясь, чтобы, не дай бог, не услышали дети, Паркер яростно прошептал:

– Ты чужая для Робби и Стефи с того самого дня, как они появились на свет. – Он потряс документами. – Ты хоть немного о них подумала? О том, как это на них отразится?

– Им нужна мать.

Нет, подумал Паркер. Это Джоун нужны новые игрушки. Несколько лет назад ее занимали лошади. Потом призеры-веймаранеры – немецкие охотничьи собаки. Антиквариат. Дома во все более и более престижных районах.

– Чего ради тебе приспичило?

– Мне нужна семья.

– Заведите с Ричардом детей. Ты молодая.

Но Паркер знал, что заводить детей Джоун не захочет. Как ни любила она ходить беременной – это ее безумно красило, – она оказалась неспособной заниматься младенцами. Едва ли женщине стоит иметь детей, если, кроме себя, она вокруг ничего не видит.

– Ты же совершенно не годишься в матери.

– Вот те на! Да ты научился показывать зубы. Ну, может, тогда я и не годилась. Но все это в прошлом.

– Я буду бороться, Джоун. Ты это знаешь.

Она раздраженно выпалила:

– Я приеду завтра в десять с работницей социальной службы, пусть поговорит с детьми.