Читаем Слепые отражения онлайн бесплатно

Отчаянный вопль тормозов сменился глухим ударом, когда неуправляемый грузовик сбил Вадима на пешеходном переходе на перекрестке в центре города. Три румяных яблока на белоснежном капоте и размытый силуэт человека за рулем — последнее, что видел он, перед тем как отмеренное ему время прекратило ход.

Но Вадим не испугался и не почувствовал боли. Ведь он не умер. Вопреки всему.

Он снова проснулся далеко за полночь от собственного сдавленного крика. Поднявшись и уперевшись спиной в щиток кровати, притянув ноги к груди и уткнувшись лбом в колени, он еще долго сидел, сотрясаемый малкой дрожью, и как мог успокаивался после очередного кошмара. Не включая свет, он все прислушивался, не спешит ли на помощь мама, потревоженная непонятным шумом в его комнате. Когда же полчаса спустя дрожь отступились от него, а мама так и не появилась, он с облегчением выдохнул и сполз на подушку.

Только сон больше вернулся, а яблоки не ушли. Яблоки преследовали Вадима в видениях вот уже почти три года. И время не лечило его, нет. Время каждое утро менялось и, обновляясь, превращалось в новую дату. А он в кого после таких снов? В кого…

Яблоки в жизнь Вадима пришли три года назад, когда ему не исполнилось и семнадцати. Если б он только знал тогда, чем закончится его очередной приезд к родителям в загородный дом — приезд из школы, где он учился и жил всю неделю, то многое могло сложиться иначе. Только он не знал. И многое так и не сложилось.

Его отец — Андрей Андреевич Верес был известным в городе полицейским. К тридцати восьми годам папа дослужился до весьма важного звания. Человеком он был высоких амбиций, гордый, заносчивый, неприступный и невероятно упрямый. Не доказать ему ничего о себе и не переубедить, если мнение его о тебе уже сложилось. Не оправдаться, когда обвинял.

Яркая и стильная внешне мама Вадима в присутствии отце становилась словно тенью: робкая во взглядах, деликатная в словах и осторожная мыслях. Вся ее забота была исключительно о Вересе-старшем, о нем одном разговоры и беспокойство. Служба тяжелая у него, ответственность, жизнь под прицелом — понимать нужно, а Вадим не понимал. Все потому, что сыну доставались лишь крохи и внимания, и ласковых слов, и волнений мамы. А он ведь ревновал, завидовал, злился — неужели никто не замечал?.. Отец точно нет. Ведь от отца Вадиму перепадали преимущественно недовольства и настолько жесткое воспитание, что иногда и домой приезжать не хотелось. Ни капли тепла, никогда похвалы. Пока Вадим был маленьким — не воспринимал всерьез. Повзрослел — наперекор пошел. Он не желал становиться таким же, как родители. Стремился все сам за себя решать и не мог, пока не исполнится восемнадцать. А это еще целый год…

Отец, естественно, хотел, чтобы сын последовал его примеру. И потому отправил Вадима в школу с правовым уклоном, где царила дисциплина, подчинение и обязательность. Неблагодарный мальчишка же противился, все чаще огрызался в разговорах, упирался лбом в любые предложения родителей и протестовал, когда те снова и снова заводили разговор о его будущей профессии и карьерном росте в полиции. А в одной из ссор Вадим так и вообще пригрозил бросить школу, если от него не отстанут, и сбежать из дома, разрушив идеальную репутацию Вереса-старшего и всей его семьи.

Конечно, мама возмущалась, когда вспыхивали такие перепалки, но при этом вступалась исключительно за мужа. Однако и сына просила понять — переходный возраст как-никак. Отец лишь хмурился, а когда обстановка между ними накалялась слишком сильно, чуть отступал и отставал от Вадима. Правда только до следующего его возвращения из школы. И все сначала…

И почему только его Андреем не назвали, Вадим не понимал. Тогда бы уж точно по стопам — под копирку, так сказать, по праву наследования от Андрея старшего младшему, и дальше через поколения.

В тот самый переломный приезд домой, он, как мог, держался при отцовских нравоучениях и не бунтовал. Ведь маме пообещал не устраивать склок. Она просила помириться с папой. Убеждала, что разрывается между ними и выбрать одного не сможет. Уговаривала, чтобы сегодня он согласился с отцом, выслушал его мнение, — хотя бы для вида, — чтобы тот успокоился и не давил больше выбором будущего ни на маму, ни на сына.

Мнение, а Вадима мнение как же?..

На что он согласится? Зачем? Он соврет отцу, что передумал или самому себе соврет? На ловушку больше походило, на сговор. Хитрый родительский ход — после откажешься. А что есть это самое «после»? Когда «после» и как? Сможет ли он после отказаться?

Ему снова хотелось спорить, но мама уверяла, что сможет отговорить отца от идеи отправить Вадима поступать именно в университет МВД. Только не сразу: постепенно, осторожно и тихо переубедит так, как только преданные тени таких мужей умеют — как-никак она с этим мастерски справлялась уже второе десятилетие — в нужное время и в нужном месте. До окончания одиннадцатого класса рассчитывала уложиться. Целый год еще… Как Вадиму выдержать и не завраться? Он долго думал и чуть позже все же согласился. Мама ведь — ее он слушался. Нашел единственное правильное решение — обещал просто молчать.

И молчал, с нескрываемой неприязнью рассматривая зеркала в отцовском кабинете. Верес-старший снова рассказывал о полиции, о службе, как трудно, но при этом невероятно важно и почетно все то, чем он занимался. Не для Вадима только важно… Он старался завершить разговор, а потому увиливал от ответов и отмалчивался, стремясь вырваться из кабинета, только бы не слышать ни о званиях, ни о наградах. Он в тишину хотел, где надоедливый папин голос больше не преподносил бы ему собственную правду жизни. Ну, может, хватит уже! Ему семнадцати даже нет. Какая там специальность, профессия, работа и тем более звания — не думал пока об этом. Он десятый заканчивает, успеет с выбором — сам, без отца.

Обратно в школу Вадим уезжал с нескрываемой радостью, наслаждаясь грядущей свободой от родительского надзора. Ему уже виделась собственная комната в жилом корпусе родного учебного заведения — личное пространство — только его, где чисто и светло, без единой пылинки компьютерный стол, аккуратные стопки тетрадей и учебников, и никаких…

…В руки Вадиму впихнули плоское стекло, завернутое в черную ткань.

— Что это? — пробурчал он, откинувшись на кожаную спинку сиденья в их семейном статусном авто.

— Подарок директору школы — Павлу Петровичу Фрею, — самодовольно протянул отец, усаживаясь удобнее за руль машины. — Зеркало.

— Мне оно зачем? — непонимающе уставился на отца Вадим.

— Просто подержать, можешь? — развел руками он и, прищурившись, осуждающе покачал головой, когда заметил запачканные брызгами кроссовки сына. — Не сложно, Вадим?

— Не сложно, папа, — процедил Вадим, и бровью не поведя в направлении своей чумазой обуви. Потом пристегнулся ремнем безопасности, для порядка подергав его в стороны. — Подержу.

— Вот и хорошо, — отрезал Верес-старший, тут же дав по газам.

Такой странный подарок не стал для Вадима сюрпризом, ведь его отец фанатично коллекционировал именно зеркала. Он так часто и много развешивал их на стенах собственного кабинета, что иногда казалось, будто умом тронулся. Уже и места свободного не оставалось, а он приносил еще и еще. При всем том стекляшки эти были разные. Большинство из них сохранились светлыми и чистыми и, приятно поблескивая от любого освещения, четко и тонко отражая визитера. Однако встречались и старомодные экземпляры, облезлые, ободранные, почерневшие или совсем без рам с обгрызенными краями, словно их пытались съесть, откусывая по кусочку, но не получилось, и их оставили обглоданными. А отец пожалел и домой принес, отогрел, на стену повесил, смахивал с них пыль, говорил с ними. Зачем?..

— Почему оно в черном? — нарушил тишину Вадим после получасового молчания.

Трасса в майских промозглых сумерках. За окном косой дождь. Зеркало в руках. Подкатила необъяснимая тоска, загудев в груди беспокойством, и Вадим поежился.

— Так нужно, — не отрываясь от дороги, бросил отец.

— Исчерпывающий ответ, — хмыкнул Вадим, задрав голову и уткнувшись взглядом в потолок. — Не знаю, зачем спросил.

— После узнаешь, Вадим, — заявил отец, одной фразой подведя черту под всеми другими возможными вопросами сына.

— После чего? — не отставал Вадим и, удобнее перехватив зеркало, прислонил его к себе. — После — это когда именно и как его измерить и понять? После — есть нечто или ничего, как таковое? Как определить, что после уже настало? И самое главное, пап, где «до»?

— Время придет, и сам во всем разберешься, сын, — круто повернув направо и мгновенно влетев на путепровод, уточнил отец.

— Когда оно придет, пап, время это? — насмешливо протянул Вадим, покосившись на отца. — Оно уже вышло? В пути или еще нет? Не сбилось ли? Может, выйти и встретить его и…

— Хватит! — оборвал отец и так опасно обогнал на впечатляющей скорости бензовоз, что Вадиму не по себе стало.

Строго. Грубо. Не смешно.

Хватит, так хватит. Зеркала-то важнее сына будут, бесспорно… И вот ведь что самое странное: многие из них в кабинете Вереса-старшего вообще ничего не отражали. Находки эти вызывали у Вадима робость и отвращение. Когда смотрел в них и ничего не видел, к горлу подкатывала дурнота. Ему все время казалось, что неспроста они не отражали. Возможно, знали некую страшную тайну, но скрывали ее в глубине слепоты. Глупо, наверное, и смешно, но Вадим сторонился подобных экспонатов и не смотрелся в них. Не боялся, нет, — скорее остерегался.

Громоздкий сувенир неприятно давил углами в ладони. Черный бархат вселял все большую тревогу, но и любопытство не уступало. Потому Вадим чуть оттянул ткань на подарке, который держал в руках, и увидел незрячее зеркало. Брезгливо скривившись, он двумя пальцами прикрыл стекляшку, как и было.

— Фу, гадость, какая, — кисло протянул он, сморщив нос. — Не люблю их.

— Не гадость — презент. Оно не для тебя, Вадим. Это для Фрея. Тебе рано такое, — отмахнулся отец. И тут же, улыбнувшись, бережно похлопал по поверхности стекла ладонью. — Редчайший экземпляр. Полгода за ним гонялся.

Ну и кто он после подобных выходок, если не сумасшедший?.. С зеркалами вон как ласково, с родным человеком — черство. Вадим тяжело вздохнул.

— Догнал? — шутливо поинтересовался он, стараясь больше не выводить отца из себя.

— Догнал, перегнал, поймал и себе забрал, — точно попал в несерьезный настрой сына отец. — Не нравится — не смотри.

Вадим не смотрел. Он не понимал одного, почему вершиной собственной зеркальной коллекции папа назначил три странных осколка, которые были целиком завернуты в черную ткань, и занимали в его кабинете особое место. На рабочем столе между монитором компьютера и принтером стояла стеклянная рука на подставке и держала эти осколки. Они проходили навылет сквозь прозрачную ладонь и маячили у самой столешницы траурными пиками. Трогать их запрещалось, чему Вадим был несказанно рад. И хотя ответа на вопрос, почему их упаковали в черное и зачем воткнули сквозь руку, он так и не получил, для него эта неоднозначная композиция из поломанных зеркал в скорбных нарядах, вынужденных быть слепыми не по своей воле, была сходством с самим собой. Его вот так же отец жаждал направить в безвольное будущее. Завернуть в проверенную обертку, как и сам, и воткнуть удобнее и глубже, где и сам — на службу в полицию. Чтоб наверняка не вывернуться и не выбраться мальчишке из-под папкиного влияния. Только Вадим бунтовал — он ведь не статичное зеркало. Его в бесцветное завтра так просто не упакуешь, в руках не удержишь. Он личность, пусть пока еще и не окрепшая, но упрямая и стойкая. И потому, как мог, он сопротивлялся и отказывался писать жизнь по клише родителей.

Сегодня Вадим чуть отпустил себя и рассмеялся:

— Представляю лицо директора нашей школы — Павла Петровича, когда ты ему вот этот нелепый презент вручишь.

Отец-начальник, кажется, поддался на легкомысленность сына и ненадолго отступил ситуацию, позволив себе чуть улыбнуться и даже подмигнуть:

— Фрей будет доволен.

— Или исключит меня из школы тут же, — по-прежнему подтрунивал Вадим. — И выгонит нас обоих.

— Не исключит, — отрезал отец. А потом выразительно прищурился и заявил: — Работаем на опережение, Вадим Андреевич. Используем стратегию «Хитрый ход».

— Что это? — простонал Вадим и мгновенно пожалел о своем любопытстве, предчувствуя скучные подробности.

— «Хитрый ход» — спецоперация по поимке преступника на живца, — подался в разъяснения отец.

Секунда, и он демонстративно вывернул к сыну запястье правой руки, на котором на серебряной цепочке висела флешка. На таких носителях Верес-старший хранил важную для себя и работы информацию, закреплял выводы, отрабатывал ошибки, отмечал победы. Черную флешку прикрывал сверху металлический жетон в тон цепочки. Вместе они синхронно болтались на руке отца и иногда напоминали о себе звяканьем. На жетоне отчеканено: «Андрей Верес». Ну, без этого вообще никуда! Как это папа, и о себе не напомнит, кто он есть. Тут любому из его круга без объяснений было понятно, с кем имеют дело. Он умел себя презентовать без лишних слов. Знал, что, когда и кому именно предъявлять. А Вадима самолюбие отца раздражало.

— Это, когда вы, спецы, подставляете ничего не подозревающего бедолагу, чтобы поймать преступника, — съязвил Вадим. — И поймаете, естественно. И будете поощрены. Только цена вашего триумфа — жизнь подставленного.

— Это, когда мы, спецы, с помощью грамотно разработанной, продуманной и утвержденной спецоперации спасаем жизнь тому бедолаге, который сам соглашается подставиться, — разъяснил отец, расширяя знания сына о собственной необходимости на службе. — Мы прикрываем и отбиваем, если требуется. И поймаем, ты прав. Это многолетний опыт, навыки, умение, сын. Это «Хитрый ход».

— Хитрый здесь ты, папа, — уколол Вадим, не принимая порядки властного родителя.

— Все сказал?! — неожиданно резко бросил отец, смерив сына невероятно холодным взглядом. Сам же за него и согласился: — Все. Разговор окончен.

Громкие слова непокорного мальчишки тут же сжались в сопение, а тонкое общение отца с сыном снова не выдержало давления обоих и оборвалось. Ложная мягкость предка отступила. Могло и полыхнуть. Вадим в ответ ни слова не произнес и на папу не смотрел. Обещал ведь маме не ссориться с ним? Обещал. Отвернулся к окну.