Читаем След голубого песца онлайн бесплатно

Солнце появилось над краем тундры, и всё живое обернулось к нему, восхищаясь и ликуя. Белый олень-менурей высоко вскинул гордую голову и протрубил призывно и громко. Куропатка, сверкнув на взлете розоватым крылом, поднялась в посветлевшее небо. Глупый песец удивленно высунул из снежной норки острую мордочку с черными бисеринками глаз и тоненько проскулил. Даже ветки тальника словно ожили под не греющими ещё солнечными лучами, стряхивая с себя седую изморозь зимы. А люди всё повылезали из чумов и завороженно смотрели, как оранжевый шар медленно-медленно катился по самой кромке тундры. И хотя он постепенно всё опускался и опускался куда-то вниз, под снег, наверно, всё-таки люди знали: зимняя ночь кончилась.

Зимняя ночь кончилась, и с появлением солнца возникли новые заботы у людей. Оленеводы заговорили о весенних перекочевках, пробивали лунки в твердом насте и упоенно нюхали землю. Резкий запах трав, бивший из лунок, кружил голову.

— Огей! Крепко, однако, — говорил Хосей, блаженно морща нос. Он пробивал одну лунку за другой и всё прикладывался, всё прикладывался к земле, будто хотел досыта нахлебаться пьянящего земного духу.

— Дай, отец, и мне.

Это Ясовей, сынишка, скуластый карапуз с непокрытой лохматой головой, подражая отцу, припадал к лункам. И так же блаженно морщился, и так же прищелкивал языком, говоря солидно:

— Огей! Крепко, однако...

Всё в эту предвесеннюю пору было так, как бывало и в прошлом году, и в позапрошлом, и всегда. Может, весна эта забылась бы, как многие такие же весны, а если и вспомнилась, так разве только тем, что пришлось забить старого ездового быка, потерявшего резвость, или тем, что удалось разорить около Семиголовой сопки волчье логово. Не богата событиями жизнь кочевника. Хоть и приходится ему непрестанно кружиться по необъятной тундре от студеного моря до глухих лесов (а это наберется, почитай, полтысячи верст), переходить реки и преодолевать болота, встречать на своем пути множество препятствий, часто хлебать горя, а иногда испытывать и радости, простые, грубоватые, житейские, да всё это привычное, от века заведенное, такое, что, кажется, никогда не изменится. Но эта весна оказалась не такой, как другие, хотя на первый взгляд ничего и не случилось.

Ещё на снежных сувоях не погасли алые отблески зари, как дружно залаяли собаки. Хосей вгляделся в помутневшую даль и различил скачущую к чуму упряжку. За ней показалась другая, потом третья... О, это уже событие в тундре — столько упряжек за один день. Почему-то сердце Хосея защемило, почему — он и сам не понимал. В стаде у него всё ладно, олени целы. Недругов у Хосея вроде не было. А тревога не унималась. И оказалось, что не зря.

Приехал хозяин, Сядей-Иг. В совике с лохматыми наплечьями, в крепких камусных тобоках, перевязанных пониже колен пестрыми плетышками, широкоскулый, с мясистым, лоснящимся от жира лицом с маленькими глазками, расставленными как-то странно, словно их воткнули небрежно, не выбирая места, Сядей-Иг не спеша поставил оленей на вязку и вразвалку, грузно ступая кривыми ногами, направился к чуму, даже не взглянув на Хосея и не дожидаясь своих спутников. Хосей кинулся вслед за хозяином. Сядей-Иг, цыкнув на собак, тщательно сбил перед входом в чум снег со своих тобоков, сдернул совик и, кряхтя, влез в чум. Тахава, жена Хосея, увидев хозяина, пришла в смятение и сразу бросила на костер большую охапку хвороста. Сырые прутья тальника зашипели, чум наполнился белым едким дымом. Сядей-Иг присел на корточки, ощупал рукой оленью шкуру и лег на неё.

— Эк начадила! И костра-то разжечь толково не умеют, — раздраженно пробурчал Сядей-Иг.

Хосей прикрикнул на жену, сказал ей, чтоб мяса мороженого принесла — хозяин айбурдать будет.

Всё, что случилось дальше, Хосей плохо понял. Он просто не мог сообразить, что произошло. Будто ударили его по темени так, что искры посыпались из глаз и сознание затуманилось. А его никто и не ударял. Ему было сказано только несколько слов.

— Ты больше работать у меня не будешь. Стадо я продал. Можешь уходить на едому.

Хосей смотрел на хозяина, не мигая, и не видел его. Тахава заголосила. Сынишка уцепился за полу материнской паницы и недоуменно поглядывал то на мать, то на отца, то на Сядей-Ига.

«На едому. Вот здорово! — думал он. — В деревнях побываем, русских ребят поглядим. Поборемся с ними, померяем, у кого сила больше. Тынзей-то им, наверно, так не кинуть, как я умею. В избе чай будем пить, с сахаром. Чего мать охает? Добро на едоме!»

Да, хорошо быть младенцем и не знать, чем грозит это страшное для оленевода слово: едома. Прогнанный хозяином пастух-батрак, не имеющий собственных оленей, остается без всяких средств к существованию. Он вынужден выбираться куда-нибудь ближе к деревне, поставить там чум, если он есть, разумеется, а если нет его, то жить невесть где и невесть как, кормиться случайными заработками, а то и нищенствовать. Едома — это холод, голод, а может, и гибель...

Попросить хозяина, умолить его, возможно, сжалится, проявит милосердие... Хосей бросился на пол, ухватил Сядей-Ига за ногу, что-то бормотал. Сядей-Иг поморщился, отнял ногу.

— Ну, чего? Сказано, я стадо продал. Перестань...

Хосей замолчал. В едком дыму костра он сидел на корточках, неподвижный, словно окоченевший. Ему казалось странным, что хозяин аппетитно уплетает розовые ломтики мороженой оленины. А Сядей-Иг ел спокойно, сильно чавкая, работая мощными челюстями, словно жерновами. Маленькие его глазки, совсем затерявшиеся в жирных складках лица, лишь изредка поблескивали плотоядно и холодно. Хосею казалось, что всё это он видит во сне. Однако это не было сном. В чум ввалился новый владелец стада Валей, а за ним его работники. У Хосея вспыхнула надежда остаться в стаде, упросить Валея, чтобы он не прогонял старого пастуха. Но Валей не стал и слушать. Свои работники у него хороши и незачем ему связываться с Хосеем. Хозяева — старый и новый — стали угощаться. Налили чашку водки и Хосею. Тот машинально принял её, выпил. Хмель не брал его. Всю ночь он просидел у потухшего костра, слушая, как сильные порывы ветра ударяли в стенку чума, как ветер завывал в дымоходном отверстии — мокодане, из которого на голову Хосея сыпались снежные иглы. Хозяева спали, бормоча что-то бессвязное во сне.

Около деревни Широкая Виска, на берегу реки Печоры, полысевшем от весеннего солнцепека, появилось подобие чума — странный шалаш, сооруженный из старых облезлых оленьих шкур, обрывков рогожи, кусков бересты и порванных рыболовных сетей. В этом шалаше приютилась семья Хосея. Хозяин дал при расчете двух оленей. На них и приехали все трое, кое-как слатали убогое жилье и стали существовать без работы, без пищи, без надежд на будущее. Нет, надежды всё-таки были. Хосей пытался наняться к печорским купцам на рыбный промысел — не взяли, говорят, руками слаб. Исшагал он, почитай, все берега Печоры от Усть-Цильмы до Андега — нигде работы не нашлось. Осталось одно: ходить по дворам — у кого дрова расколоть, у кого мусор выкидать. Так не умрёшь, но и семьи не прокормишь. Идти нищенствовать Хосей не мог решиться. А что же делать? Вот заколот последний олень. Его мяса хватит ещё на неделю-другую. А дальше что?

Тахава не выдержала — пошла по деревне. Она робко стояла перед входом в избу, заходила несмело, бочком, униженно кланялась, просила подаяния. Из иных домов выгоняли, улюлюкая вслед, в иных сочувствовали и совали ломтики, черного хлеба. Хосей крепился, но голод заставил и его протянуть руку. Горек был хлеб, добытый нищенством, политый слезами. Из одного богатого дома в большом торговом селе Усть-Кальме Хосея вытолкали взашей. Молодой здоровый парнище взял его за шиворот и, гогоча, ударил коленном ниже поясницы. Кричал вдогонку:

— Работать не хочешь, самоедишко проклятый! Попахал бы землю — узнал, как кусок хлеба достается.

С той поры запала в голову Хосея мысль: не выпросить ли земли да посеять жито? Ведь люди этим кормятся. И он, наверно, не хуже других научился бы добывать хлеб. Переходя из дома в дом, Хосей присматривался к крестьянскому хозяйству. Соха, борона — не так уж всё мудрено. И ведь надо же было так случиться, что однажды в субботу Хосей опять встретился с тем парнищем, который вышвырнул его вон из избы. Парень, видно, узнал Хосея, широко осклабился и сказал весело:

— Ну что, не научился еще пахать? Всё кусочки собираешь?

Хосей ответил:

— Рад бы пахать-то, да где земля? Земли-то ведь мне не даст никто.

— А ты попроси, может, и дадут.

— У кого просить, ты скажи. Попрошу, верно, попрошу.

— Приходи вот завтра на сход, там и попросишь, — ответил парень и, ухмыльнувшись, добавил: — Дадут тебе земли, только попроси.

В воскресенье после обедни сельская площадь заполнилась народом. Добротные суконные шубы с куньими воротниками, пушистые пыжиковые шапки с искрой, посконные армяки и войлочные шляпы, малицы, покрытые «рубахами» из чертовой кожи, сапоги с лакированными голенищами, сияющими, будто зеркало, рыбацкие бахилы величиной с дом, нерпичьи просмолённые тобоки, повязанные лазоревыми плетышками — всё это перемешалось, ходило, сидело, лежало на пробивающейся муравке, говорило, шумело и пело.

На середину площади вынесли стол. Вокруг него поставили скамейки. Из волостного правления вышел осанистый и бородатый с проседью старшина, поправляя медную, начищенную до блеска, бляху на груди; за ним — урядник, картинно поддерживая рукой саблю на боку; а дальше шел писарь в касторовом пальто и в фуражке с сияющим козырьком, неся бумаги и склянку с чернилами. Они важно уселись за столом. Старшина постучал молоточком. Площадь стала затихать. Начались торги на рыболовные угодья.

Хосей сидел на отдалённом бугорке, поджав под себя ноги, и смотрел, казалось, равнодушно и безучастно на это непривычное для него скопище людей. Трудная, тяжелая дума ворочалась в его голове. Воду продают, рыбу в реке продают. Наверно, и землю продавать будут. А на что ты, Хосей, земли купишь? Где твои деньги? Где твои богатства? Не видать тебе, Хосей, земли, не жевать ячменного хлеба. При воспоминании о хлебе у Хосея засосало под ложечкой. Может, без денег земли дадут? Ведь вон её сколько кругом пустой, непаханой...

Ясовей сначала постоял около отца, с любопытством наблюдая за всем происходящим, потом ему это наскучило, и он присоединился к ребятишкам, лепившим около церковной ограды из жухлого снега огромную бабу. Он впервые видел, как из снежных комьев постепенно получалось туловище, голова, руки. Вот так-так! Это, наверно, русский бог. Ненецкие боги из деревянных болвашек, маленькие, тощие и почему-то злые — сколько ни мажь их кровью, сколько ни украшай цветными лоскутками, всё недовольны, не дают удачи в охоте, в рыбной ловле, насылают на ненцев голод, хворобу, разные несчастья. У русских бог, видно, добрый, ишь какой толстый! И черные угли глаз такие зоркие, всё, поди, видят. И его, Ясовея, видят. А что если попросить этого снежного бога, чтобы он помог отцу получить землю? Тогда не придется ходить по дворам за кусочками, будет своя пища, свой дом, хорошо бы такой же, как у печорского богача Саулова...

Ясовей снял с потрепанной своей малицы ремень, украшенный медными бляшками и резными костяными фигурками — единственное украшение, которым немало гордилась его ребяческая душа — и с серьезным видом направился к неуклюжему снежному истукану, повесил на его шею ремень, сел напротив прямо в размешанную грязь и начал шептать молитвы.

— Ты, снежный бог, очень хороший и толстый, у тебя силы много и тебе, я думаю, ничего не стоит помочь моему отцу получить землю. Скажи людям, чтобы они дали нам земли, сам видишь, какой я худой — есть нечего и мне, и матери, и отцу — все мы голодаем. Пусть дадут нам земли, на которой, говорят, растут ярушники...

Он не замечал мальчишек, прыгавших вокруг него со смехом и остротами, а если и замечал, то не обращал внимания.

Сходка, между тем, шла своим чередом. Были проданы рыбные тони, сдана почтовая ямщина, сговорены податные дела, разобраны путаные тяжбы о наследстве. Старшина, умаявшись, вытирал лысину огромным красным платом. Писарь, весь измазанный чернилами, закусив язык и скособочась, дописывал свой протокол. Люди поглядывали в ту сторону, где, веселя глаз, поблескивали четвертные зелена вина, поставленные обществу теми, кому удалось получить выгодные подряды. А многие, не дожидаясь всеобщего пиршества, загодя побывали в казенке и возвратились на сход, изрядно покачиваясь.

И в тот самый миг, когда старшина стал уже подниматься из-за стола, от толпы отделилась неуклюжая фигура в малице. Хосей шел, хлюпая по лужам, прямо к начальству, с измятым листком бумаги в вытянутой руке.

— Ну, что там еще у тебя? — недовольно спросил старшина, брезгливо принимая бумажный клочок.

— Земли бы мне, начальник. Хоть немножко земли. Житья, сам видишь, нет никакого. Олешка съел. Чем дальше питаться буду? Беда да и только. Дай земли, начальник!

Старшина недоуменно вертел в руке бумагу, не зная, что с ней делать.

— На кой лешой тебе земля? Чего пустое городишь...

— Не пустое, начальник. Вовсе не пустое. Пахать землю буду. Может, хлеба сколько-то соберу...

Старшина смотрел-смотрел на ненца изумленно, будто видя такое чудо впервые, и вдруг раскатисто, весело захохотал, хлопая себя по бедрам мясистыми ладонями.

— Земля ему понадобилась... Чудеса в решете! Пахарь... Вы чуете, православные миряне, какой пахарь объявился...

— Дай ему земли, Онисим Петрович. Дай, не жалей, — крикнул из толпы тот самый парнище, который надоумил Хосея просить земли.

— Верно, дай, начальник Онисим, у тебя её много, — ободрился Хосей, приняв выкрик за поддержку. Но вышло всё неожиданно и страшно. Парень, пьяно ухмыляясь, нетвердой поступью подошел к Хосею и стал перед ним, огромный, чуть не вдвое выше щупленького ненца.

— Здорово, землепашец! — гаркнул он, скорчив уморительную рожу.

— Здорово, здорово, — пролепетал Хосей.

— Земли захотел?

— Захотел. Видишь, захотел. Тебя послушал.

— Дать ему земли? А?

— Дать, дать, — раздалось из толпы.

— Так на!

Парень схватил Хосея, легко приподнял его и, бросив наземь, стал набивать липкую грязь за пазуху, в штаны, в карманы, в рот. Хосей безмолвно бился в его могучих руках. Пьяные купцы гоготали. Старшина, зажав руками живот, надрывался от смеха. Урядник мотал длинными усами, навалясь на стол, и приговаривал:

— Так его... Так его... Вот земли получил! Ну и дали земли...

Писарь тоненько хихикал, забыв свои бумаги, залитые чернилами из опрокинувшейся склянки.

Невесть сколько бы продолжалось и чем бы закончилось это издевательство, но, растолкав толпу, на середину площади выбрался молодой рыбак в холщовой, усыпанной блестками чешуи куртке.