Читаем Слабак онлайн бесплатно

Jonathan Wells

The Skinny

(a memoir)

The Skinny – Copyright © 2021 by Jonathan Wells

© Мартемьянова Е.Г., перевод на русский язык, 2022

© Пачина В.А., фото, 2022

© Издание. Группа компаний «РИПОЛ классик», 2022

Из соображений конфиденциальности некоторые имена и географические названия в этом тексте были изменены.

Шла третья неделя первого года обучения в Академии Адамса, моей новой средней школе в Северном Уэстчестере, когда мне вдруг случилось узнать, что я худой. Не стройный, как раньше думал, а тонкий, как весенний ледяной покров над рекой. До тех пор, глядя на младших сестёр и братьев, родителей, тётушек, дядюшек, кузенов и долговязых детей из начальной школы, всегда считал, что мой вес в пределах нормы, пусть и на нижней границе весового диапазона. До того дня никто и не говорил, что со мной что-то не так или что необходимо что-то предпринимать.

День начался точно так же, как и другие. Я стоял рядом с отцом и смотрел, как тот бреется. В полотенце, повязанном вокруг талии, он стоял перед зеркалом, поворачивая сперва одну щёку к свету, чтобы поскрести её бритвой, затем другую. Одновременно останавливал кровь от порезов кусочками «Клинекс». Каждое утро распускались эти маленькие кровавые лепестки с белыми краями. Я хотел быть как он: чисто выбритым, поджарым и столь крепким, как будто ничто в действительности не могло навредить ему. Поэтому так внимательно следил за каждым маленьким шагом его утренних приготовлений.

Поскольку наш дом находился от школы дальше остальных, то водитель автобуса – пожилой норвежец Оле – забирал меня первым. И это позволяло рассматривать его лицо в зеркало заднего вида, пока другие мальчики не видели. Волосы на лице Оле росли даже в тех местах, к которым на моих глазах отец никогда не прикасался бритвой: в ушах, на шее и в ноздрях. Причём росли они там буйно, хотя он, похоже, не обращал на это внимания.

Оле редко что-либо говорил за рулем, и никогда не оглядывался на нас, какой бы шумной и буйной ни становилась поездка на автобусе, когда остальные мальчишки протискивались внутрь. И лишь бормотал еле слышные проклятия на чужом языке, о чём мы могли догадаться по его угрожающим взглядам в зеркало заднего вида, выражавшим негодование по отношению к нашему хулиганскому поведению и привилегированному положению.

Когда автобус был полностью заполнен, в нём находилось десять или двенадцать мальчиков, одетых в рубашки с воротниками на пуговицах, пиджаки с галстуками, серые брюки и обязательно туфли на шнурках (на мокасины ввели запрет!).

Такая форма являлась детской версией отцовской рабочей одежды, состоявшей из костюмов разных цветов и узоров, с запонками, торчавшими из рукавов, и широким галстуком, завязанным виндзорским узлом. Наши блейзеры и зауженные брюки выглядели более неформальными, чем те, что наши отцы надели бы на вечеринку субботним вечером.

Полчаса в автобусе все кричали, плевались бумажными шариками и наваливались во время поворотов на несчастного мальчика, а затем автобус наконец свернул к академии Адамса. Вывеска выглядела величественной и достойно провозглашала, что здесь располагается Высокая Епископальная церковь. Оле обогнул игровые поля, проехал мимо поместья с его круговой подъездной дорогой и портиком с колоннами, а затем поднялся на последний холм.

После выхода из автобуса следовало чинно выстроиться возле бокового входа, где наши имена сверяли с ведомостью посещаемости. Библиотекарь с оживлённым видом деловито отметила наше присутствие. А затем нас осмотрели на предмет не продетых в петли ремней, потёртостей на обуви, торчащих краёв одежды и расстёгнутых ширинок. За нарушения в одежде начислялись штрафные баллы, которые можно отработать, только пробежав четыреста метров вокруг холма (обычно во второй половине дня, вне зависимости от погоды).

Пролетев сквозь коридоры с натёртыми воском полами и мимо почтовых ящиков, где хранились школьные извещения для приходящих учеников, мы подошли к доске объявлений – узнать распределение на будущие недели. Когда я увидел, что следующие две недели мне предстоит сидеть за обеденным столом мистера Макэнери, меня бросило в пот, а по спине пробежали мурашки. Будучи учителем латыни в Адамсе, самой строгой и консервативной школе района, он обладал огромным влиянием, соизмеримым разве что с физическими размерами: Макэнери весил не менее двухсот пятидесяти фунтов[1], большая часть которых висела на животе, и был выше шести футов ростом[2].

Латынь в школе Адамса служила основой образовательной культуры. Сам факт владения этим языком означал, что, даже если нам, мальчикам, предначертано судьбой работать на Уолл-стрит или в крупном бизнесе, мы не станем просто трейдерами и торгашами. Пусть даже мы позже и наберёмся навыков в этой сфере, они будут вторичны по отношению к нашей образованности, традициям и участию в соревновательных видах спорта. На наших пиджаках красовались значки с девизом “Scientia et Veritas” («Знание и истина»), свидетельствовавшие о нашей принадлежности к особому клубу, где изучение латыни символизировало эти возвышенные качества.

Все первые занятия с Макэнери начинались одинаково. Как только мы садились, он отвинчивал колпачок чёрной авторучки и ставил отметки возле имени каждого присутствовавшего мальчика. Затем поднимал глаза, всматривался в наши лица и поправлял полосатый галстук-бабочку. Брал со стола стопку тестов и пролистывал их, глядя в одну точку над нашими головами. Обычно щёки Макэнери пылали, а лоб с лоснившейся сальной кожей казался высоким. Учитель латыни рассеянно крутил кончики усов, направляя их вниз, как у Фу Манчу[3]. А затем, взяв в руки наши работы, он неземным голосом декламировал строки Омара Хайяма: «Движущийся палец пишет и, написав, движется дальше».

Я выпрямился и приготовился к очередной плохой оценке.

– Недурно, Уэллс. Вы же и сами себя удивили, не правда ли? – произнёс он так, будто это и не являлось вопросом.

И во время обеда Макэнери выделял меня среди других учеников. С самого первого учебного дня я узнал, что за своим столом он любит играть с мальчиками в игры за едой. Он велел мне сесть напротив, во главе стола. А затем пропел строки из Гилберта и Салливана[4]: «Джон Веллингтон Уэллс зовут меня, я продаю магию и заклинания».

А однажды добавил:

– Но ведь тебя зовут Джонатан, не так ли? Почему именно так, а не просто Джон? Кто-нибудь знает разницу между этими двумя именами?

Сцепив пальцы и положив руки на свой гигантский выпирающий живот, сквозь узкие очки он выжидающе смотрел через стол, ища храброго мальчика, что осмелился бы угадать ответ.

– Ну так что, дети? В чём разница между Джоном и Джонатаном? Кто-нибудь, помогите мне и получите дополнительную порцию десерта. Ну, кто-нибудь? – Он пристально разглядывал всех нас, одного за другим.

– Ладно, мальчики, – наконец сдался он. – Джонатан (Ионафан) – еврейское имя. Он – сын Саула, царя израильтян, навсегда связанный с Давидом.

Говоря это, он взмахивал ресницами и смотрел туда, где должны были располагаться небеса – как если бы взаимная идеальная любовь Ионафана и Давида изображалась где-то на потолке.

– Джон – христианское имя, что вы, возможно, узнали на уроках британской истории. Судя по всему, дилетанты Гилберт и Салливан не учли наличие еврейской аудитории, иначе они предпочли бы написать так: «Джонатан Уэллс зовут меня, я продаю магию и заклинания». Спасибо, мистер Уэллс, за предоставленную мне возможность преподать столь важный урок.

Я внимательно смотрел на Макэнери, когда тот начал раздавать порции курицы по-королевски из чана, стоявшего перед ним. Вот очередь дошла до меня. Он поднял ложку, как если бы в руке находился меч.

– Уэллс, ты голоден сегодня? – спросил он с вялой улыбкой.

– Совсем нет. Мне чуть-чуть, пожалуйста. Спасибо!

– Простите, мистер Уэллс, не расслышал. Говорите громче. Вы утверждаете, что хотите ещё немного?

При этом погрузил черпак в кастрюлю и затем опустошил его мне в тарелку. Почувствовав, как рубашка прилипает к спине, я робко пробормотал:

– Спасибо. Но больше я съесть просто не смогу.

– Мистер Уэллс, вам придётся говорить громче. Здесь очень шумно. Я ничего не слышу. Вы же сказали, что хотите ещё?

Очередная огромная ложка приземлилась на мою тарелку.

– Ну как? Теперь достаточно, мистер Уэллс?

– Да, спасибо… – промямлил я. Макэнери положил мне ещё одну или две порции: образовался холмик, за которым могла спрятаться маленькая птичка. А затем, едва сдерживая ухмылку, передал тарелку по длинному столу.

– Пожалуйста, мистер Уэллс. Мальчик с вашим аппетитом моментально всё съест. И даже не вздумайте уходить, пока не съедите до конца! Мы же здесь не для того, чтобы зря выбрасывать еду?

Другие мальчики смотрели на меня со смесью жалости и недоумения. Некоторые ухмыльнулись и быстро съели всё дочиста.

Тут я почувствовал удар под столом от одного из одноклассников помладше и решил счесть это за дружеский жест. Съев то, что можно считать одной порцией, я остановился и понял, что осталось проглотить по крайней мере ещё три таких же.

Когда все, кроме меня, вышли из-за стола, Макэнери подошёл ко мне.

– Добавим немного мяса к этим костям. Вы слишком худы, мистер Уэллс. Ветер может поднять вас и унести прочь. И, кстати, знаете, почему ещё я дал вам добавки, не считая опасений по поводу худобы?

Я оглядел большую столовую, заполненную теперь менее чем на четверть. Полоса света с упрёком осветила стену.

– Нет, мистер Макэнери.

– Что ж, каково первое правило Академии Адамс, которому мы учим вас в первый же день начала занятий? Ко всем учителям всегда следует обращаться «сэр», вне независимости от обстоятельств. Вы не назвали меня «сэр», – важно объяснил он.

– Простите, сэр.

– Спасибо, мистер Уэллс, но вам уже слишком поздно спасать свою шкуру. Продолжайте есть.

Затем повернулся на каблуках чёрных поношенных ботинок (единственный изъян в его учительском облачении) и ушёл.

Я уставился на свою тарелку, напуганный масштабом возникшей передо мной задачи. Дома, когда давали еду, которая не нравилась, я прибегал к уловкам: прятал её под листом салата или накрывал ложкой. Но тут на тарелке лежало столько, что и не спрячешь. Рис затвердел и почти совсем остыл. Да к тому же я уже чувствовал, что сыт. Но передо мной лежала еда, которую невозможно съесть и за несколько часов! Такими темпами пришлось бы пропустить дневные занятия и футбольную тренировку.

Через стеклянную дверь, ведущую в комнату отдыха, виднелся дым от сигареты Макэнери, круживший вокруг его огромной головы. Я оказался единственным мальчиком, оставшимся в столовой. Все остальные столы уже прибрали: на них стояли стулья, что придавало комнате вид тюремной столовой.

Время от времени я откусывал по кусочку. Но гора еды не уменьшалась. Тогда я стал сортировать рисовые зёрна по признакам: пары совершенно одинаковых; раздвоенные, повреждённые и идеальные рисинки. Мысль о том, чтобы съесть ещё ложку, заставила меня подавить рвотный рефлекс.

Через час Макэнери вернулся, чтобы меня проверить. Куча еды стала едва ли меньше. Он ещё раз посмотрел на тарелку, а затем на меня, словно оценивая серьёзность проступка.

– Мистер Уэллс, сейчас вы можете быть свободны. Однако я жду вас в своем кабинете через пять минут, – велел он.