Читаем Сквозь тёмные дни онлайн бесплатно

Когда, сплетаясь в едином вздохе,

Вершат в полёте единства плавном

Любовь и время, быль и небыль,

Нежнейшей сталью струятся в венах,

Стрелою духа вонзаясь в зыби,

Живое нежат от сутей первых,

Худое выдох уносит в пы́ли.

И длится круг чреды Вселенной,

Росистой травной любуясь пеной…

Лилия Маратовна Феткуллова:

Стелла, подруга Лили:

Петур Стейнн Бергманнссон:

Храннар Стейнн Гисласон:

И в тёмных днях таится свет.

И в каждой капле — океана след.

Так в блике памяти — огонь,

а разве нет?

Пусть дни темны, но звезды светят.

Хоть клочья мрака небо зáстят,

но ночи звёзд огни не гасят.

Там они, помни,

сквозь тёмные дни.

Казалось, субботний день не задался. После затянувшихся вчерашних посиделок с новыми друзьями во рту пересохло, в висках стучало. Небо за окном его нового дома по-прежнему хмурилось, в стекло настойчиво долбили капли дождя, а в некотором отдалении за этим стеклом шевелил своими щупальцами-волнами седой океан. Телевизор монотонно бубнил новости. Одна из них оказалась хорошей — очередное извержение закончилось, лава так и не доползла до южной дороги и не съела больше ни одного дома в Гри́ндавике.

Звякнул телефон — пришло сообщение в мессенджере.

Ну его нафиг. Потом, всё потом.

Но рука инстинктивно потянулась к чёрному гаджету в силиконовой скорлупе.

«Hi, Hrannar. I’m coming back»[1]

Вихри взметнулись,

срывая с дерева жизни

листву и цветки.

Ветви пусты́ или свежи?

«Жизнь — это цепь потерь». Так, кажется, китайцы говорят. Стелла уезжает в понедельник. Сначала в Таллин — надо уладить формальности, а потом паромом в Сток. Выудила Стелла свою золотую рыбку. И это правильно. Девушка она видная, поёт шикарно…

Лиля искренне радовалась за удачливую подругу, но к этой радости примешивалась перчинка red hot chili pepper[2], ведь единственная близкая подруга уезжает. Да, конечно, есть интернет со всякими мессенджерами, но оффлайнового дружеского общения видеосвязь не заменит…

Я — как в пустыне у колодца,

искавшая испить воды,

вот вижу — влаги нет до донца,

но я жива, могу идти.

Лиля и Стелла дружили без малого тридцать лет, с самого детского сада. В те далёкие годы они жили по соседству на Кренгольме[3]. А сейчас Лиля осталась одна в квартире, которую от советского государства получил ещё дед Марат, некогда начальник ватинного цеха. Слабое сердце деда не выдержало сначала развала страны, а затем и уничтожения фабрики. А маму Лиля потеряла в промозглый февральский день на излёте пандемии коронавируса.

Так было, сгинуло родное,

померк с рожденья верный свет.

Но жизнь идёт, и радость с болью

грозят и светят в толще лет.

Стелла давно уже переехала в более современный район города, и теперь подруги пару раз в месяц встречались в «Женеве» — легендарном ночном клубе, где Стелла по вечерам пела.

В движенье — множество свершений.

Во мне — достаточно огня,

и иногда без сожалений

я в нём могу сжигать себя.

От блеска вот таких мгновений

я словно б легче и светлей.

В таких мгновеньях сожалений

не может быть, им просто верь.

Именно в «Женеве» на традиционном рождественском фестивале роскошную блондинку с сильным колоратурным меццо-сопрано заприметил владелец одного из крупнейших стокгольмских джаз-клубов. Неизвестно, что привлекло его больше — виртуозное владение разнообразными техниками вокала в сочетании с мощным напором эмоций или же сочные формы певицы. Стелла ломаться не стала — в Нарве особых перспектив у неё не было, а тут вдруг замаячила какая-никакая карьера в Европе, на предложение шведа пойти с ним в койку она согласилась, и вот теперь контракт подписан. В начале следующей недели паром увезёт подругу в Стокгольм.

Радуйся так, как умеешь ты, а я

пожелаю счастья.

Прошлое брось совсем, не щадя,

уходя уйди, ни к чему бояться.

К одиночеству Лиля уже начала привыкать. С Виктором — после пяти лет совместной жизни — она рассталась ещё в конце прошлого лета. «Рассталась» — слово неправильное, правильнее сказать, что отец нерождённого ребёнка её бросил. Виктор не любил рефлексировать, он хотел, чтобы жизнь была праздником, а Лиля со своими постоянными позывами к анализу собственных мыслей, чувств, действий и оценке принятых решений ему в этом стремлении мешала. Выкидыш на двадцатой неделе, едва не закончившийся для Лили катастрофически, послужил подходящим поводом для разрыва. Виктор не то, чтобы очень желал стать родителем, однако объявил своей партнёрше, что возможная перспектива никогда не иметь детей его не устраивает.

И да, теперь Лиля осталась совсем одна.

Мне не мешает спать ночами,

что ты ушёл, что я одна.

Не захлебнуться уж словами -

моя кристальна пустота.

Она молчит, она не мучит,

светло и тихо без тебя.

Так пустота способна слушать,

как не способна даже я.

Надёжно, живо и ярко

было, а стало вдруг зябко.

Земля дрогнула рябко,

содрогнулись основы всего.

Эвакуироваться пришлось спешно — на всё про всё дали полчаса. О том, что извержение неминуемо, предупреждали заранее и неоднократно. Но Храннару и Барбаре, как и всем жителям Гри́ндавика, хотелось верить, что беда обойдёт стороной. Тем не менее, самые ценные и самые нужные вещи сложили в чемоданы и сумки заранее.

Естественно, сообщение об эвакуации всё равно грянуло, как гром среди ясного неба. Особенно неожиданным оно оказалось для Барбары. Она носилась по дому, в который они въехали осенью, в истерике и слезах — больше мешала и путалась под ногами. Но Храннар терпел, он мог её понять.

Собственно, в истерике и слезах Барбара пребывала уже больше месяца. С тех пор, как начались весьма ощутимые землетрясения, и специалисты по природным катастрофам стали прогнозировать извержение вулкана в непосредственной близости от Гриндавика, она плохо спала ночами. Барбаре всё время чудился подземный гул в ушах, её постоянно преследовали кошмары. Ей не удавалось спокойно поспать даже после самых утомительных любовных утех, а днём она то и дело срывалась на крик. Впрочем, так вели себя почти все её польские товарки[4] на рыбоперерабатывающем заводе.

После особенно сильных, почти шестибалльных, толчков, когда люстры качались, как маятники, посуда в шкафах звенела, а мебель ездила по полу, вся польская община стала дружно требовать, чтобы их переселили из многоквартирных домов в одноэтажные. Но Барбара и так жила в одноэтажном — с Храннаром.

И вот теперь под звуки сирены жители Гриндавика рассаживались по автомобилям и автобусам и разъезжались кто куда — некоторые к родственникам или друзьям, а другие — в пункты временного размещения. Храннару с Барбарой предстояло жить в одном из гостевых домов Рейкьявика. Как долго? Неизвестно…

С Барбарой Храннар познакомился пять лет назад в местном бассейне. Она тогда была молоденькой девушкой, недавно приехавшей в Исландию на заработки, и совсем не говорила по-исландски. Внимание Храннара привлёк её звонкий голосок и забавный «шипящий» английский, но главным образом, конечно, аппетитные женственные формы.

всплеск теней

взблеск углей

вихрь бывал в ней

Барбара была среднего роста, там, где надо — тонкая, там, где надо — округлая. Щёки с ямочками, губы сладкие. В постели — весёлая и неугомонная. И через пару недель Барабара переехала на съёмную квартиру Храннара. Они зарегистрировались как пара[5] и жили дружно. У неё был лёгкий характер, а он отличался завидным терпением.

Храннар трудился старшим мастером добычи на рыболовном траулере, зарабатывал прилично. Он взял кредит в банке и решил построить дом в юго-восточном районе города. А ещё Храннар был небесталанным художником-любителем — в свободное время он любил рисовать свою ненаглядную «полску уроду»[6] и писал пейзажи, которые намеревался развесить по стенам нового дома.

надменно нежность

в чертах мелькала

о красоте своей точно знала

Так прошло несколько лет. Барбара получила постоянную работу на морозильном складе, потихоньку привыкла к климату на острове, худо-бедно освоила исландский язык, и в родную Гдыню её совершенно не тянуло. Счастливая пара задумалась о том, чтобы завести ребёнка. Всё шло замечательно, пока под землёй не проснулась стихия. И вот теперь серебристый внедорожник Храннара в пелотоне других «гриндвикингов»[7] направлялся в сторону столицы.

Всё изменилось вдруг.

Без устали повторяемый круг

разомкнут, далёко друг…

К чему вела череда разлук?

Незадолго до наступления учебного года Лиля уволилась из школы, где работала всё время после окончания университета. Ей надоели бесконечные разговоры о предстоящем экзамене по эстонскому языку, который вскоре предстояло сдавать всем учителям, и вся эта история с насильственной ассимиляцией. Лиля родилась в Эстонии и худо-бедно говорила по-эстонски, хотя в Нарве особой необходимости в этом не наблюдалось. Но она точно знала, что официальный экзамен по государственному языку ей не сдать.

Что будет — то будет.

В порыве смятенья

мой миг безрассуден,

я вся — лишь движенье.

В боленье,

в терзанье

в слепом убежденье

другие пусть ищут спасенья,

я — рвенья.

Никакого беспокойства по поводу своего увольнения Лиля не испытывала. Учителю английского (основной язык) и немецкого (второй язык) остаться без средств к существованию не угрожало. На кусок хлеба с маслом и даже с сыром можно было заработать репетиторством. Русскоязычная молодёжь, отчаявшаяся найти в родном городе достойное применение, а также люди более зрелого возраста, которых в Нарве особо ничего не держало, уезжали в более благополучные страны — в Северную Европу или в Германию. Однако для этого требовалось какое-никакое владение иностранными языками. Поэтому ученики, не испытывающие недостатка в мотивации и вынужденные изыскивать необходимые средства, у Лили не переводились. К тому же, она была хорошим преподавателем. Так что трудозатрат у неё стало меньше, а доход, наоборот, вырос. У Лили даже появились «лишние» деньги, и ей больше не приходилось сводить концы с концами, хотя особой радости это не доставляло.

Во время Рождественских праздников Лиля ещё как-то оживилась — её подруга принимала активное участие в традиционном музыкальном фестивале, и целыми вечерами можно было тусить со Стеллой в «Женеве». Но праздники закончились, и на Лилю снова навалилась одиночество и пустота. Рядом с ней не было ни одного по-настоящему близкого человека.

Всё успешно, и даже лучше,

чем когда-нибудь прежде было.

Только там, где сегодня гуще, —

ничего, что бы я любила.

Нет печали и сожаленья,

нет ошибок, в которых маюсь.

Ожиданье? Перерожденье?

Что бы ни было, я не каюсь.

Когда инфаркт свёл в могилу деда, Лиля была ещё мала. Маминого отца девочка очень любила, ведь своего она не знала. Но смерти деда Лиля не видела, для неё это было просто исчезновение. Она постоянно спрашивала маму, где дедушка. Мама ей отвечала, что дедушка умер, его похоронили, вот его могила. Лиля усвоила, что раньше дедушка был с ними, а теперь он в могиле. И она горевала, но не о смерти деда, а о его отсутствии. Осознание, что дедушка, лежащий в могиле, оказывается, умер и никогда-никогда не вернётся, пришло лишь через несколько лет.

За два года, прошедших со смерти мамы, Лиля так и не смирилась и не справилась со своей утратой. Мама, с большими трудностями растившая её в одиночку, отдававшая ей всю свою любовь и заботу, сделавшая её смыслом жизни, всегда была самым близким, точнее, единственным по-настоящему близким Лиле человеком.

Лиля до сих пор с болью в сердце заходила в мамину комнату только для того, чтобы сделать там уборку. Все мамины вещи по-прежнему оставались на своих местах — пальто и платья висели в шкафу, бусы и броши лежали в шкатулке на комоде, на тумбочке стоял флакон с любимыми мамиными духами, а в ящике трюмо хранилась её косметичка с помадой, тушью и тенями. И у Лили не было никаких сил всё это куда-то деть.

Уж не греет седая верность,

но блюду её и блюду.

До сих пор не приемлю бренность.

Нет дороги, но я иду.