Читаем Сквозь лед и пламя онлайн бесплатно

Часть I. Война в Пьемонте Глава 1. В госпитале – Смирно! – гаркнул ефрейтор, завидев выпрыгивающего из седла генерала. – Фимка, не зевай, поводья прими! – Он толкнул долговязого пехотинца и, перехватив в левую руку фузею, шагнул навстречу. – Ваше превосходительство, на посту без происшествий, старший гошпитального караула ефрейтор Семёнов! – Вольно, ефрейтор! – Егоров вскинул ладонь к треуголке. – Подскажи, братец, где тут раненых разместили из последнего боя? Сказали, вроде под утро сюда обоз заехал? – Это которые с переправы, вашпревосходительство? – переспросил тот. – Ага, так точно, три дюжины повозок сюды закатили. Ранетых сразу врачи и лекаря оглядели во дворе, и потом уже наказали, кого куда заносить. А вам, прощение просим, кто надобен? Ежели из господ офицеров, так их вон в тот дом поместили, – показал он на длинный одноэтажный пристрой с аркадами. – Всё верно, офицер нужен, – подтвердил Алексей. – Подпоручик молодой мушкетёрский, правая рука у него на перевязи была, не видал, случайно? – Не-е, извиняйте, ваше превосходительство, не приметил, – покачал головой старший караула. – Там ведь такая суета поднялась, лазаретные все кричат, нестроевых своих шпыняют, чтобы они с повозок ранетых быстрей снимали. Света требуют, факелов побольше. Мы ещё три костра, окромя караульных, давай скорее зажигать. Тут уже не до глядения было. – Ладно, понял, спасибо, братец, – кивнул Алексей. – Не провожай, сам я, – остановил он кинувшегося было к пристрою ефрейтора. – Вестовой мой пока с конями тут подождёт, – и быстрым шагом перешёл небольшую внутреннюю площадь палаццо. Вышедший с тазом полным окровавленной перевязи нестроевой, завидев важного офицера с орденами и шитыми звёздами на мундире, ойкнул и отскочил в сторону, освобождая вход. От широкого остеклённого коридора внутри здания отходили вбок большие арочные проходы в просторные комнаты – залы, а в них виднелись ряды кроватей и снующая лекарская прислуга. – Ваше превосходительство, к вашим услугам, – из соседней арки вышел средних лет мужчина в накинутом на офицерский мундир фартуке и нарукавниках. – Разрешите представиться – врач ординатор Ефимов Павел Петрович. Госпитальный директор поутру к армейскому провиантмейстеру убыл, ещё не вернулся, а главный хирург в ранетарной палате [1] увечных оперирует. – Генерал-майор Егоров, – учтиво кивнув, представился Алексей. – Павел Петрович, не хотел бы вас беспокоить, вижу, у вас тут дел и так предостаточно, я сюда по личному, буквально на пять минут. К вам сюда после сражения под Бассиньяно подпоручик Егоров из Низовского мушкетёрского полка должен был поступить. Не позволите повидаться? – Да-да, конечно, ваше превосходительство, – закивал тот и, обернувшись, поманил к себе кого-то из глубины зала. – Подпоручик Егоров, Низовский мушкетёрский, где у нас, что с ним?! – Так в третьей зале он, Павел Петрович, – выступив из арки, сообщил пожилой дядька в таком же фартуке и нарукавниках, как и у врача, только в мундире попроще. – У него ведь рана не опасная на руке, без ампутации, потому его и в третью приказали разместить. Крови только вот много потерял, слабый шибко, а так-то рана хорошая, чистая. – Ступай, Семён, – отпустил его Ефимов. – Готовьте драгунского капитана к операции, вернусь – и вам сразу в ранетарную его нести. Пойдёмте, ваше превосходительство, нам туда, – он указал ладонью в конец коридора, – тут недалеко, я вас провожу. Вспомнил я этого подпоручика, вот только час назад ему перевязь меняли. Рана у него чистая, штыковая – видать, лекарь в поле хорошо её обслужил. Главное, что кость у него целая, и внутрь самой раны ничего не попало. А то, что крови много вышло, так с другой стороны это и хорошо, с кровью ведь и всякую грязь завсегда вымывает. Полежит у нас тут месяцок-другой, окрепнет, а там, глядишь, и выпустим его обратно в полк. Прощение просим, сынок ваш, али, может, племянник? – Сын, – подтвердил Алексей, – вместе в одном бою с ним были. У меня пара царапин, а у него вона как – штыковая. – Да обошлось, ваше превосходительство, обошлось! – взмахнув обеими руками, воскликнул врач. – Дело молодое, мигом всё заживёт. Себя вспомните, как оно такое в двадцать лет. – Это да, – хмыкнул Алексей, – что есть, то есть, в двадцать лет всё проще. Кровь горячая, любая рана сама затягивается. – Ну вот и она, та самая палата, – ординатор остановился у аркады. – Третья, для тех, у кого ранения лёгкие, без гноя, и у кого серьёзного увечья нет. Мне поприсутствовать? – Нет, не нужно, Павел Петрович, – покрутил головой Алексей. – Времени у меня совсем свободного нет, пять минут только, увижу сына и в путь. Вы ступайте себе по делам, я тут сам. – Как скажете, ваше превосходительство, – склонился в почтительном поклоне ординатор. – Тогда я, с вашего разрешения, к раненым. Первый день после сражения, он ведь завсегда суетной, а не успеешь сразу как следует раны обиходить – потом только руки-ноги отрезать. Палата располагалась в бывшей бальной зале палаццо. Под высокими расписными потолками с позолотой стояли в ряд простые деревянные койки, застеленные серым армейским сукном. В воздухе стояла тяжёлая смесь из запахов уксуса, засохшей крови и дорогого итальянского парфюма, въевшегося в стены. Огромные окна были распахнуты настежь, но свежий воздух едва справлялся с духотой. Солнечные лучи жаркого Миланского солнца падали на окровавленные бинты и медные тазы, выставленные прямо на мозаичный мраморный пол. Вместо изящной мебели только грубые табуреты с лекарскими склянками и корпией, а на стенах, рядом с фресками, изображавшими античных богов, висели запылённые мундиры и амуничные ремни. Лазаретные служители в чистых холщовых рубахах старались не топать тяжёлыми сапогами по мрамору. Один осторожно поправлял подушки раненому капитану у самого входа, другой разносил на большом подносе воду, стараясь не звенеть оловянными кружками. В углу, под фреской, третий служитель аккуратно складывал на грубый табурет только что выстиранный драгунский мундир. Всё делалось споро; тишину нарушал лишь редкий скрип мебели, стон или тяжёлый вздох. Егоров медленно шёл вдоль рядов, стараясь не стучать подошвами сапог по мрамору. Лазаретные служители притихли, провожая взглядом генеральскую фигуру. Алексей остановился у одной из коек, стоявшей под высоким сводчатым окном. На деревянной раме белел «кроватный ярлык» [2] с размашистой писарской надписью: «Низовского мушкетёрского генерал-майора Барановского полка подпоручик Егоров». Рядом, на спинке кровати, висел офицерский мундир. Как видно, госпитальная прислуга ещё не успела обиходить казённое сукно – правый рукав его был грубо распорот от плеча и почти до самого локтя, а вокруг рваной дыры запеклась чёрная кровь. На табурете в изножье лежали офицерская шпага [3] и помятая треуголка. В госпитальной палате, где все лица от ран казались одинаково бледными, этот изорванный мундир с золотым ободком на офицерском горжете и кроватный ярлык были единственными знаками отличия. Сын лежал навзничь, укрытый до груди. Правая рука его, плотно замотанная бинтами, покоилась поверх серого солдатского одеяла. Лицо подпоручика осунулось, но дыхание было ровным. Алексей замер, глядя на этот бледный и такой родной профиль. Немного постояв, он осторожно опустился на прикроватный табурет и замер. В палате было слышно только шарканье служителей в дальнем конце залы, стоны да тяжелое дыхание раненых. Алексей молча смотрел на Илью, не решаясь его коснуться. Подпоручик едва заметно шевельнулся. Он не открыл глаз сразу, но по тому, как изменилось его дыхание, стало ясно, что молодой офицер почувствовал чужой взгляд. Веки дрогнули, Илья медленно, с трудом приоткрыл их, пытаясь сфокусироваться на знакомом лице. – Батюшка?.. – прошептал он чуть слышно. Левая рука подпоручика дернулась по одеялу, ища опору. – Тихо-тихо, Ильюха! – воскликнул генерал, подаваясь вперёд. – Лежи, не егози! – Он осторожно, но крепко накрыл своей широкой ладонью его здоровую левую руку. – Живой, батюшка, – прошептал подпоручик, – А то меня на пароме… а вы ведь все там, на острове остались. А Карпыч помер. Не довезли мы Карпыча, – и он судорожно, до белых костяшек, вцепился пальцами в отцовскую ладонь. Нижняя губа подпоручика задрожала. Взгляд, только что ясный, подернулся влагой, и он отвернул голову к окну, пытаясь скрыть непрошеную слезу. – На руках у дяди Вани преставился…Прощения просил, что так неудачно случилось, и всё про камни какие-то твердил… – Знаю, Ильюша, всё знаю, – Алексей крепче сжал холодные пальцы сына, чувствуя, как у самого в горле встает горький ком. – Солдатская доля такая, сынок. Кто в землю, кто в госпиталь, кто дальше на марш, – промолвил он еле слышно. – Карпыч наш старый солдат, он свой долг до конца справил, теперь за него Бог в ответе, а тебе выздоравливать. На-ка вот, воды испей. Алексей, привстав, осторожно приподнял голову сына и поднес оловянную кружку к его сухим губам. Илья сделал несколько жадных глотков, расплескивая воду на грудь, и бессильно откинулся обратно. – Выжил ты, Илья, – глухо добавил генерал, ставя кружку обратно на табурет рядом с измятой треуголкой. – А это сейчас самое главное. С честью, со своими солдатами из боя вышел. Крови только вот много потерял, оттого и слабость такая. Лежи смирно, не береди рану. Тело молодое, окрепнешь быстро, всего-то день прошёл с того сраженья. Илья, тяжело выдохнув, прикрыл глаза. Вода немного вернула ему сил, но говорить по-прежнему было трудно. Он чуть сильнее сжал ладонь отца, словно боясь, что тот уйдет. – Батюшка… – прошептал подпоручик, пытливо вглядываясь в лицо сидящего. – Вы-то сами как? Француз больно плотно прижал нас тогда у протоки. Пушки выставил, картечью с высоты ударил. Алексей невольно коснулся пальцами запекшейся царапины на своей щеке, но тут же отдернул руку. – Ничего, Ильюха, отбились, – сказал он спокойно. – Егеря наши хорошо орудийную прислугу у французов проредили, да и пехоту вглубь своего берега отогнали. Паром большой, за раз целую роту с острова вывозил, а уж конница, та сама вплавь на левый берег переправилась. – Как же так, ведь так хорошо французов били, – прошептал Илья, – а тут ретирада, потери, и пушки не смогли отбить. – Отобьём, ничего, Ильюша. Дай срок, и пушки свои отобьём, и французов разгромим, – заверил отец. – Ты, главное, сил набирайся, впереди ещё много славных дел. Прости, сынок, поспешать мне нужно, я ведь к тебе заскочил, чтобы проведать. Полк на марше, а ты знаешь, как наши егеря ходят, догонять теперь буду. – Знаю, батюшка, – улыбнувшись, прошептал молодой офицер. – Как же не знать, я ведь ещё мальчишкой у Буга за нашими ротами бегал. Помню всё. Идите, ваше превосходительство, вам надо. Есть набираться сил. Егоров поднялся, привычным движением поправил на поясе портупею с наградной золотой саблей, проверяя, плотно ли сидит оружие. Георгиевский темляк коротко качнулся у бедра. Генерал еще раз взглянул на кроватный ярлык, словно запечатлевая в памяти скупые строки писаря. Затем он по-простому, не по-уставному, коснулся губами лба сына – тот был влажным и холодным. – Прощай, подпоручик, вернее – до скорой встречи. Выздоравливай. Жду в строю. Алексей круто развернулся. Он шел к выходу, и его шаги по мрамору теперь звучали твердо и гулко. Егоров чувствовал на себе десятки взглядов: лазаретные служители замерли с тазами в руках, а раненые офицеры, кто мог, приподнимались на локтях, с любопытством провожая взглядом высокую статную фигуру в генеральском мундире с золотой саблей на боку. У самых дверей Алексей на мгновение замедлил шаг и, обернувшись, обвел взглядом всю залу. – Поправляйтесь, господа офицеры! – Голос его, привыкший перекрывать ружейную пальбу, прозвучал в тишине палаты громко и уверенно. – Всех ждем! Армия без вас никак не обойдется! В ответ из разных углов палаты раздалось нестройное, но твердое: «Честь имеем, ваше превосходительство…», «До встречи в строю, господин генерал!». Кто-то просто молча приложил руку к забинтованной голове, отдавая честь, но Егоров уже не слышал и не видел, он вышел под гулкие своды аркады. Его ждали кони и пыль долгого марша. Пора было догонять своих. Глава 2. Гвардия, вперёд! – Ваше превосходительство, обозные повозки с котлами и провиантом я, как вы и приказали, вперёд ещё до начала марша послал, – доложился Рогозин, – и с ними полуэскадрон Лучинского отправил. При прошествии трёх десятков вёрст велено искать им хорошее место для разбивки лагеря. И я ещё комендантский взвод на трофейных лошадок посадил, пусть комендантские обозным в готовке помогут, всё равно ведь у нас при знамени пока волонтёрская дюжина идёт. – Всё правильно, Александр Павлович, – одобрил решение полкового интенданта Егоров. – Для нас сейчас главное это скорость. Казачьи полки атамана Денисова нам всё равно не догнать, а так, глядишь, хотя бы авангард князя Багратиона сможем. – Ну не знаю, Алексей Петрович, – покачал головой Гусев, – какой уж день без перерыва жара в этой Италии стоит, не больно по ней побегаешь. Гренадёрские батальоны ещё ладно, небось, их-то мы нагоним, а вот Шестой егерский полк – сомневаюсь, очень хорошо стрелки у Петра Ивановича [4] ходят, ничем не хуже нас. – Хорошо, да только мы лучше, – упрямо тряхнул головой Алексей. – Неужто особые гвардейские егеря и кому уступят? Вы, господа, так, промежду прочим, на привале обмолвитесь в ротах, что Багратионовы егеря нас за пояс похвалялись заткнуть, ну и я от себя добавлю. Наши волкодавы горячие, своей честью дорожат, им лишняя верста нипочем, а вот первенство уступить – хуже пули. Сами побегут, даже подгонять не придется. Над колонной стояло густое облако пыли, в котором едва угадывались очертания егерских кожаных каскеток и стволы ружей. Солнце припекало нещадно, превращая дорогу в сплошное пекло. Зеленые мундиры выцвели от пота и забились дорожной грязью, но шаг рот оставался ровным. Егоров ехал лёгкой рысью вдоль походного строя. Солдаты шли молча, экономя дыхание; лишь изредка слышалось мерное бряцание котелков об тесачные ножны и приклады да доносился сухой кашель от поднятой вверх пыли. Поравнявшись с первой ротой второго батальона, Алексей придержал коня. Заметив, как правофланговый унтер-офицер на ходу вытирает рукавом залитые потом глаза, генерал весело выкрикнул: – Что, орлы, разморило на итальянском солнышке?! Ноги к дороге прикипели?! По нестройным рядам прошёл ропот. Южаков, топающий рядом, рискнул улыбнуться сквозь пыльную маску. – Жарко, ваше превосходительство! Пыль шибче пороха ноздри забивает! – отозвался он, глядя на генерала. – Жарко – не зябко, Ваня! – Егоров подался в седле вперед, озорно блеснув глазами. – Как там Суворов-батюшка говаривал: «Суббота – не работа, а поход – не похороны»?! Мы егеря, нам на ногах француза перехитрить надобно. Чья артель первая до котлов добежит – той кувшин италийского красного за мой счет. Алексей оглядел запыленные лица и добавил погромче, чтоб и задние шеренги слышали: – А Багратион-то, слышь, братцы, в Милане со своими стрелками об заклад бился, что гвардия в итальянской пыли завязнет. Мол, только по паркету она красиво ша́ркать умеет, а на земле слаба. Покажем князю Петру Ивановичу, чьи пятки ярче блестят?! – Покажем, вашдительство! Нешто мы не люди! – гаркнули из глубины колонны. – То-то же! – Алексей звонко прихлопнул ладонью по луке седла, выбивая облачко пыли. – Шире шаг, орлы! Впереди каша дымится, а позади только ленивый плетется! Бойкий поест и ещё добавку попросит, а ленивому – что осталось, с котлов доскрёбывать. Вперёд, волкодавы, – не посрамим гвардию! Ритм марша тут же сменился. Плечи расправились, ружья на ремнях перестали болтаться, и роты, подхватив шаг, пошли так, будто только что вышли из казарм, а не отмахали тридцать верст по пеклу. Южаков, воодушевленный призывом Егорова, шибче вбил подошву в дорожную пыль. – Слыхали, братцы? – не оборачиваясь, бросил он отделению. – Багратионовы стрелки нас за паркетных держат! Говорят, на маршах ходить не умеем. – Да пущай болтают – языки без костей, – прохрипел Лыков Тихон, утирая запыленное рябое лицо. – Мы им этот паркет на привале припомним, когда первыми к котлам придем. Ефрейтор Горшков, шагавший с краю, только хмуро поправил на плече ремень вещевого мешка. – Разговоры! Дорофеев, не отставай! Зиновий, Филимон, шагу добавь, не рассыпайся, уже вон с Антоновскими смешались! – Фрол Иваныч, дык жарко ж! – подал голос Кузька, один из молодых. – Мо́чи шибче бежать не хватает. Наумка, такой же безусый, молодой, только прерывисто дышал рядом, насквозь мокрый от пота. – Тебе жарко, а генералу за полк обидно! – обрезал ефрейтор. – Нестор, Валерьян, не висни на ружье! Елистрат, подтянись! Унтер-офицер Кожухов, придержав шаг, оглядел взвод наметанным глазом. – Слышали генеральский приказ? Не спать на ходу! – гаркнул он, поправляя тесак на поясе. – Купин, Ткачев, Калюкин – подтянись! Чтобы и Родион с Лубиным ноги не волочили! Привал скоро, вот там и передохнём все, братцы. Колонна прибавила шаг. В мареве впереди, там, где дорога уходила в низину к тенистой роще, наконец показались тянущиеся вверх сизые струи дыма. По ветру потянуло густым, сытным запахом – готовщики, прибывшие заранее, уже сняли пену и теперь томили кашу на углях. Понимая, что привал совсем рядом и ужин уже ждет, егеря разом подобрались, а их шаг стал злее и четче. Наконец из головы колонны докатилось долгожданное: – По-о-олк… Стой! Первый батальон, ваше место левее к речке! Второй, ваше ближе к дороге! У готовщиков спросите, где какая рота встаёт. Разойдись! Команда разнеслась над дорогой, и строй вмиг перестал быть единым организмом. Солдаты, еще секунду назад чеканившие шаг, выдохнули, сбрасывая с плеч давившую усталость. – Слыхали?! Второй батальон – к дороге! – гаркнул взводный унтер-офицер, указывая на расставленные в тени раскидистых олив котлы. – Горшков, Антонов, ведите отделение! – Южаков, не зевай, столби место под деревом, чтоб не на самом солнцепеке! – крикнул ефрейтор. – Беги вперёд, Ваня, нагоним! Егеря, стараясь не мешать другим ротам, потянулись к низине. Ноги, привыкшие к мерному маршу, теперь казались чужими, но запах разварной каши с салом придавал сил. – Дядя Фрол, а хоть вода-то в речке холодная? – подал голос Кузька, с надеждой глядя в сторону берега, где первый батальон уже сбрасывал мешки. – Тебе бы всё плескаться, – проворчал ефрейтор, снимая заплечник. – Сначала ружье обиходь да мешок свой пристрой, а там хоть весь заныривай. Наумка, не отставай, держись свово отделения, в чужом не накормят! На поляне уже вовсю суетились готовщики. Один из них, в засаленном фартуке поверх серой исподней рубахи, завидев подходивших, замахал половником: – Сюда, Беговские! Вторая рота – здесь ваши котлы! Третья, ваши левее, за деревьями! Каша упрела, в самый раз поспели! Южаков, не дожидаясь повторного окрика, сорвался с места и поспешил, стараясь не задевать сослуживцев из других взводов. Ноги после марша вязли в придорожной пыли, но Ваня ловко проскочил между телегами и закинул свой вещевой мешок под коренастую, пыльную оливу. – Занято! – крикнул он подходившим егерям, тяжело отдуваясь и вытирая лицо. – Сюда, робяты, тут тень справная! Отделение Горшкова втянулось под крону дерева. Лыков и Дорофеев с облегчением сбросили мешки на землю. Зиновий и Филимон привычно принялись сооружать из ружей пирамиды, осторожно ставя приклады на сухую траву и ладя так, чтобы не царапать стволы. Нестор, Валерьян и Купин, уже на ходу вытянув деревянные ложки из-за голенищ, поглядывали на котлы, где готовщик как раз сдвигал тяжелую крышку. – Ну, каша-матушка, не подведи, – пробормотал Южаков, присаживаясь на корточки и разминая затекшие плечи. Елизар и Родька уже вовсю гремели котелками, а Егор, жадно отпив из фляги, поделился водой с Кузькой и Наумкой. – Не хлебай много! – прикрикнул на молодых ефрейтор, пристраивая свой мешок. – Сначала каши поешь, а то нутро от воды развезет, завтра ноги не передвинешь. Елистрат, чего замер? Сходи к готовщикам пока, разузнай, когда наш черед черпак брать! Унтер-офицер Кожухов прошел мимо, внимательно оглядывая своих людей. – Ноги обсмотрите! – бросил он на ходу. – У кого портянки сбились – перемотать сейчас же. Завтра марш не легче этого будет, Егоров слов на ветер не бросает. Багратиона нагонять надобно! Солнце Пьемонта наконец потеряло свою испепеляющую силу и начало медленно тонуть в пыльном мареве над линией горизонта. Жара, весь день придавливавшая батальоны к дороге, понемногу отступала. Из низины, от густых зарослей ивняка у речки, потянуло первой вечерней прохладой. Легкий ветерок шелестел в пыльной листве олив, унося кислый запах пота и тяжелый дух тележного дегтя. Воздух в роще стал чище, теперь в нем проступали даже запахи прибрежной тины и прогретых за день трав. Пыль, поднятая тысячами ног, окончательно осела, и бивуак зажил той особой, неспешной жизнью, которая бывает только после тяжелого перехода. Десятки костров курились ровным сизым дымом, и этот костровой запах окончательно вытеснил дорожную пыльную духоту. Возле котлов суета утихла – каша упрела. Егеря отделения Горшкова расположились в тени своего дерева. Кто-то, стащив сапоги, с блаженством вытянул гудящие ноги в жесткую траву, кто-то привалился спиной к шершавому, узловатому стволу, подставив лицо вечернему бризу. Слышалось только негромкое постукивание ложек о дно котелков да ленивое фырканье коней у коновязи. Маршевая злость ушла, сменившись тяжелым, сонным утомлением. Южаков сидел, прислонившись к выпиравшему из земли корню, и не спеша жевал горячее варево, чувствуя, как тепло расходится по всему телу. Лыков рядом методично перетряхивал портянки, а молодые – Кузька и Наумка – завороженно смотрели на речку, где егеря первого батальона с тихим плеском смывали с себя дорожную грязь. Мирная тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад, накрыла лагерь. Война была где-то там, за долгими верстами марша, а здесь и сейчас были только эта прохлада, покой и честно заработанный ужин. Алексей подошел к командирскому шатру. Никита Пешков и Федот уже расстелили на траве рядом кусок серой парусины, воткнув по краям два колышка с дымными факелами. Офицеры штаба сгрудились вокруг, разглядывая прижатую камешками карту. Милорадович, Хлебников и Гусев привычно опустились на колени, комбаты Скобелев и Дементьев присели рядом на корточки. Чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, замер полковой интендант Рогозин. Алексей, коротким жестом стряхнув кузнечика с бумаги, провёл пальцем по излучине протяжённой реки. Изумрудное кольцо императрицы холодно блеснуло в свете пламени. – Господа, разъясню причину такой спешки, – произнёс негромко генерал, – Александр Васильевич затеял большой манёвр. Главные силы французов, опасаясь нашего удара после Бассиньяно, отошли на юг, за реку По, под защиту фортов Алессандрии и Тортоны. Похоже, Моро, заняв эту позицию, держит в голове возможность соединения с войсками Макдональда, оперирующими сейчас в срединной Италии. Генерал накрыл ладонью западную часть карты. – Пока Моро гадает, что предпримет Суворов, фельдмаршал решил одним махом занять Турин. Это главный город Пьемонта, где находится арсенал и крупнейшая база снабжения. Отсюда идет прямой проход со стороны Лигурийского взморья через всю равнину к Швейцарским Альпам, где сейчас копят силы французы. Взяв Турин, мы очистим от неприятеля всю область, выдавим Моро к Апеннинам и наглухо перережем ему пути сношения со швейцарской армией Массены. Алексей обвел взглядом командиров, задержавшись на Милорадовиче. – По имеющимся сведениям, гарнизон Туринской крепости невелик – не более четырех тысяч человек. Но всё может измениться, если Моро обнаружит перемещение наших сил на запад. Усилить гарнизон ему не составит большого труда, потому как плечо сообщения у него гораздо короче нашего. Оттого и такая спешка. На полторы сотни вёрст марша, господа, мы должны потратить не более четырех суток. Только в этом случае нам удастся опередить неприятеля и не допустить усиления Туринского гарнизона. Егоров выпрямился, стряхивая с колен приставшую сухую траву. – Всё понимаю, господа: изнуряющая жара, долгий путь, спешка… Но позволить полку сбавить темп я не могу. Не пролив пота сейчас, мы затем кровью на туринских крепостных стенах и улицах умоемся. Сорок вёрст за первый день – весьма неплохо. Впереди ещё три раза по столько, учитывая, что заходить нам в город придется с юга, блокируя к нему подступы со стороны Апеннин. – Ещё один день по такому зною, ваше превосходительство, мы, конечно, сможем столько пробежать, – подал голос командир первого батальона. – А вот потом уж не знаю как. Нам ведь, как я понимаю, с ходу в бой вступать придётся? Егоров внимательно посмотрел на Скобелева. – Именно так, Александр Семёнович. С ходу. В этом и расчет: свалиться на голову гарнизону раньше, чем он успеет ворота запереть, всех на стены поднять и пушки навести. Ну и плюс к этому – отрезать путь подхода возможным подкреплениям от генерала Моро. – Тяжело, ваше превосходительство, – подполковник с сомнением покачал головой. – Егеря, конечно, сдюжат, но к исходу четвертых суток они на ногах стоять еле будут. После такого марша штыки в руках от усталости дрожать станут, прицел собьется. Очень большая скорость для такой жары. Егоров тяжело посмотрел на Скобелева. – Весь расчет в том, Александр Семёнович, что нам нужно не просто дойти, а свалиться французам на голову, ворваться вовнутрь крепости, пока они ворота запереть не успели. Если мы дадим вражескому гарнизону лишние сутки и до него весть долетит быстрее наших походных колонн… – Егоров на мгновение замолчал, вглядываясь в колеблющееся пламя факела. – Тогда нас встретят не растерянные сонные караулы, а заваленные хламом проезды и заряженные картечью пушки на бастионах. И каменные мешки улиц Турина станут для нас братской могилой. Будьте уверены, француз за сутки успеет не только батареи развернуть, но и ополчение на стены согнать. Ну и о подкреплении от Моро опять же не забывайте. Ему меньше суток нужно, чтобы подойти. Алексей снова склонился над картой, пристально вглядываясь в пересечения дорог, обозначенные тонкими чернильными линиями. В неверном свете факелов было видно, как он медленно ведет огрубевшим пальцем от Алессандрии к Турину, а затем – от их нынешнего лагеря к той же цели. Егоров словно взвешивал на невидимых весах версты и часы, на ходу просчитывая маршрут и прикидывая скорость движения французских курьеров против шага своих батальонов. – Да-а, плечо подвоза у Моро короткое, – негромко, почти про себя произнес Алексей, измеряя на глаз расстояние. – Глядите сами: от Алессандрии до Турина по прямой – всего ничего. Если мы застрянем у закрытых ворот хоть на полдня, Моро успеет перебросить пару полков конницы по внутренним путям. И тогда мы окажемся между молотом и наковальней: спереди – неприступные стены и пушки, сзади французские сабли. Генерал резко выпрямился, и в его глазах отразились мечущиеся блики огня. – Поэтому, господа, скорость – это сейчас наш единственный союзник. Штыки в руках дрожать не должны, на то мы и гвардия. Не доеди́м, не доспим, но у ворот должны быть раньше вестовых из штаба Моро и уж тем паче его войск. Алексей обернулся к Рогозину, который всё это время внимательно следил за движениями генеральской руки: – Александр Павлович, выдай каждой роте тот мешок, который мы загодя заготовили из особого закупного, пусть подкрепляются. Повозки с готовщиками отправляй из лагеря через час, пусть отъезжают на три десятка вёрст и там встают. Полк поднимаем в полночь, – он перевёл взгляд на Живана. – До полудня, пока большого зноя нет, нам нужно постараться пройти три десятка вёрст, потом сытный обед и сон четыре часа, а затем снова усиленный марш по вечерней и ночной прохладе. Эдак пережидая самую жару, мы и скорость сможем хорошую держать, и силы совсем не растратим. Алексей поднялся и привычным движением поправил портупею с золотой саблей. В отсветах факелов его запыленное лицо казалось высеченным из камня. – Всё, господа. Лишний скарб – на подводы, людей проверить по спискам. Кто не доел – доесть, кто не выправил обувь – выправить сейчас. В полночь – сигнал «Слушайте все». Четверть часа на сборы, и по прошествии их полк должен быть на дороге. Генерал коротко кивнул, завершая совет: – Все свободны. Над разгорячённой зноем землёй Пьемонта застыла густая южная ночь. Воздух, неподвижный и тяжёлый, всё ещё хранил в себе дыхание дневного жара и горький аромат полыни. Звёзды в иссиня-чёрном небе казались небывало крупными; их холодный свет едва серебрил застывшие кроны олив. В полевом лагере стояла та особенная тишина, когда чуткое ухо ловит лишь редкое фырканье коней у коновязей, потрескивание сгораемых в костре сучьев да мерное дыхание сотен людей. И вдруг – ровно в полночь – этот покой распорол резкий, как удар хлыста, сигнал горна: «Слушайте все!» В расположении 1-й роты 2-го батальона Южаков Иван вскочил, словно подброшенный пружиной. Спросонья сердце гулко заколотилось в груди, а руки по старой солдатской привычке уже нашаривали в темноте ранец и скатку. Ружья стояли поодаль в козлах, едва угадываясь во мраке смутными вытянутыми тенями. – Матерь божья… – прохрипел рядом Лыков, воюя впотьмах со вторым сапогом. – Да что ж это, братцы? Полночь ведь! Никак, француз нагрянул? – Хватит канителиться, а ну поторапливайся! – донёсся из темноты строгий голос взводного унтера. – Собирайтесь быстрей, ребята! Генерал велел до дневной жары три десятка вёрст отмахать, только потом еда будет. Наумка, Кузька – мешки тяни! Кто через четверть часа не в строю – тот у нашего Кисляя лишнего сухаря не выпросит! Ротный каптенармус Кисляй, прозванный так за вечно недовольную мину и патологическую прижимистость, в этот момент наверняка самолично проверял увязку провиантских мешков на приданной кобылке, привычно ворча под нос. Горшков, уже затянутый в ремни, зорко присматривал за сборами. Ещё когда отделение только-только провалилось в сон, ефрейтор тогда приметил в глубокой тени лагеря суету: в темени, едва подсвеченной парой фонарей, полковые готовщики споро грузили тяжёлые медные котлы на повозки. Громыхнуло железо, негромко выругался старший повар Иван Никодимович, и обоз, поскрипывая осями, ушёл в ночную мглу. Ему предстояло отмахать те самые тридцать вёрст вперёд, чтобы к приходу полка на новый бивуак каша уже упревала под котловыми крышками. Теперь же пришёл черёд вставать на марш и ротам. Бивуак ожил мгновенно. Не было криков и бестолковой беготни – каждый егерь знал своё дело. Тьма наполнилась сухим шорохом скатываемых шинелей и приглушенным лязгом железа. Солдаты споро разбирали ружья из козлов, на ощупь проверяя, плотно ли сидят кремни в курке и не забились ли полки дорожной пылью. Когда батальон уже начал вытягиваться в колонну, Лыков коротко хмыкнул, поправляя на плече ремень. – Глянь, Ванька, третья рота-то как вышагивает… Прямо аменинники. – А чего им не шагать? – отозвался Южаков, подтягивая лямку заплечника. – На ужин, сказывают, Егоров им за особую резвость цельный бочонок вина выставил. Миланское, крепкое… Аккурат там по кружке на брата вышло, да еще и осталось. Небось, до сих пор кровь греет. – Бочонок – это дело, – уважительно проворчал Тихон. – А то вначале кувшин на артель обещали. Выходит – не пожадничал Ляксей Петрович. За бочонок можно и до Турина рысью бежать. Сегодня мы прижмем, глядишь, и нам генерал каждому чарку пожалует. По холодку-то оно всяко скорее бежится. Генерал-майор Егоров на своём гнедом уже выехал на обочину тракта. Он сидел в седле прямо, не шелохнувшись, вглядываясь в чернильную глубину дороги. Ему не нужны были часы – он чувствовал этот час словно бы кожей, по тому, как потянул из низины сырой ветерок и как замерли в небе звезды перед самым поворотом ночи. – По-о-олк! – негромко, но так, что услышали в последних рядах, разнеслась команда. – Шагом… марш! Колонна качнулась и пошла. С первым же шагом по ночной дороге Южаков почувствовал, как ночная свежесть смывает остатки сна. Вместо вчерашнего удушья и пыли, забивавшей легкие, лицо овеял чистый, прохладный воздух. Шаг шёл легко, сапоги мерно топали по прибитой подошвами земле. Тьма наполнилась глухим, утробным топотом тысячи ног, поскрипыванием ремней да редким металлическим звяканьем шомполов и тесачных эфесов. Через пару часов хода, поднявшись на небольшой холм, разглядели у его подножия россыпь костров. Выскочившая из темноты пара конных егерей доложилась: – Ваше превосходительство, два гренадёрских батальона из авангарда нагнали, их это костры! Командир эскадрона к вам послал сообщить, что караульные тех батальонов предупреждены, можете спокойно проходить, с испугу не стрельнут. – Хорошо, – кивнул Алексей. – Капитану Воронцову сообщите, чтобы он послал подальше разъезд. Пусть попробует Шестой егерский нагнать, будем знать, насколько Багратион нас опередил. – Слушаюсь! – козырнул ефрейтор, и всадники, развернувшись, ускакали в ночь. Впереди, там, где дорога круто забирала к ручью, тьма казалась особенно плотной. Авангард из дозорной роты шёл цепью, рассыпавшись по кюветам, почти не дыша. Соловьёв двигался первым, то и дело замирая и ловя чутким ухом каждый шорох в ночи. – Стой! Кто идёт?! – хлестнуло из придорожных кустов резким, надрывным окриком. Сухо щелкнули взводимые курки. – Свои! – мгновенно, не повышая голоса, отозвался Соловей, давая знак идущим сзади. – Лейб-гвардии егерский полк, генерала Егорова! Смотри не стрельни, дурья башка! Мы из дозора! Из густой тени придорожной акации высунулся ствол мушкета, а следом показалась высокая шапка-гренадёрка. Караульный из охранения тех батальонов, что спали за холмом, облегченно выдохнул, отпуская курок. – Тьфу ты, леший… – проворчал он, вытирая пот со лба. – Напугали нас, братцы. Тише тени идёте. Мы уж думали – французские застрельщики крадутся, а тут вы. Конные проезжали, так их ведь издали слыхать. Чего крадётесь-то? Дорога, небось, вся наша. – Положено! – коротко бросил вынырнувший откуда-то сбоку, со спины дозора, егерь с фельдфебельским галуном на мундире. Его смуглое, опалённое лицо в ночной тени казалось неподвижной маской, а шрам у надрезанного уха белел тонкой нитью. Гренадер, до того едва не спустивший курок, лишь крякнул, возвращая мушкет на плечо. По спине пробежал холодок – он и не заметил, как этот тертый, со следами ожогов на лице «лешак» оказался рядом. – Ишь ты, «положено» им.… – проворчал он себе под нос. – Крадутся, ровно волки лесные. Колонну-то вашу мы бы загодя услыхали, а вы же как тени. Чего таитесь? Говорю же – нет французов на дороге… – Передовые, пошли! – махнул рукой фельдфебель, и дозорный десяток, мигом рассыпавшись, скользнул в темноту. – Дорога наша, когда на ней наш солдат стоит, а как он только с неё сошёл – она опять чужая, – фельдфебель вновь перевёл взгляд на караульного гренадёра. – Небось не в России сейчас на Московском тракте, а в иноземщине, так что гляди в оба и сторожись, коли жить охота. Плахин! Сёма! – крикнул он, обернувшись, и из-за спины вынырнул унтер. – Своих цепочкой вдоль правой обочины расставь, – приказал фельдфебель. – Смотреть в оба! Кто из темноты со стороны поля выныривать будет – того мордой в пыль! Потом, как полк пройдёт – нагоните. – Слушаюсь, Фёдор Евграфович, – коротко ответил тот. – Взвод, справа растягивайся! Расстояние в цепи между каждым – десять шагов! Егеря мгновенно, точно призраки, рассыпались вдоль правой обочины, исчезая в густой тени виноградников и придорожных олив. Гренадер на посту только и успел заметить, как в звёздном свете мелькнули последние спины в зелёных куртках, и тракт снова опустел. Но тишина длилась недолго. Минут через пять послышался мерный топот. Сначала глухой, едва различимый из-за холма, а потом – слитный, тяжелый стук тысячи подошв по плотно сбитой земле. Из чернильной темноты вынырнула голова колонны первого батальона Скобелева. Егеря шли плотно, плечом к плечу, не растягиваясь. Слышно было только частое тяжелое дыхание людей да натужное поскрипывание грубой амуничной кожи и звон стали. Южаков Иван шел в своем отделении, стараясь точно попадать в след впереди идущему Лыкову. Ночная прохлада бодрила, сапоги, густо смазанные с вечера, не жали, и шаг шел легко, ровно. Ефрейтор Горшков, идущий с самого края, изредка поправлял сползавшую лямку мешка у Наумки, не тратя лишних слов и не сбивая ритма. – Гляди, Ваня, – шепотом, одними губами произнес Лыков, косясь на обочину, – Плахина ребята стоят. Выставили цепочку. Южаков только коротко кивнул, бережа дыхание. Роты быстро шли по пустому тракту, оставляя позади огни лагерных костров, раскинутых в стороне от дороги. Шестой полк нагнали на третьи сутки марша ближе к вечеру. Армейские егеря были измождены до крайности. Они с трудом переставляли усталые ноги. Мундиры их, белёсые от въевшегося пота, висели мешками на ссутулившихся плечах. Многие шли, расстегнув воротники, с черными от пыли губами. Когда гвардейская колонна Егорова, выдержавшая дневной отдых в тени и накормленная, начала обходить армейцев по обочине, по рядам Шестого полка прошел глухой завистливый ропот. Гвардейцы шли ходко, плечо к плечу, чеканя шаг по запекшейся земле так, словно только что вышли со смотра. Пыль из-под их сапог облаком накрывала уставших армейцев, заставляя их еще сильнее кашлять и отворачиваться от дороги. Южаков, проходя мимо осунувшегося егеря, присевшего на пыльную обочину, невольно отвел взгляд. Ему было неловко за свою бодрость перед этим вконец измотанным солдатом. – Гляди, Ваня, – негромко, одними губами прохрипел Лыков, не сбивая дыхания, – совсем тут ребята «спеклись». Ноги-то огнем небось горят. Кабы не наша мазь да не ночные переходы с «походным приедком», и мы бы сейчас так же пыль глотали. – Разговоры! – привычно прикрикнул взводный командир, хотя и сам с сочувствием косился на армейских. – Не зыркай по сторонам, шаг держи! – Ходко идёте, Алексей Петрович, – обозревая с холма проходящие роты, произнёс Багратион. – Эдак вы и казаков, глядишь, нагоните. – Ну уж нет, Пётр Иванович, – усмехнулся Егоров, – за казаками нам точно не поспеть. Адриан Карпович [5] , небось, сейчас крепостные стены оглядывает и гадает – не бросить ли ему полки на штурм, не дожидаясь пехоты. – Не рискнёт, – возразил князь, покачав головой. – Казаки хороши в поле, против стен куда уж им, тут только нам с них штыком и пулей врага сковыривать. Всего двадцать вёрст осталось до Турина, но без передышки моим никак. Ещё пару часов хода – и лагерем будем вставать, иначе не бойцы. Тоже на ночёвку бивак разобьёте? – Не совсем так, Пётр Иванович, – придерживая коня, ответил Алексей. – Бивак – дело долгое. Мои сейчас пару часов в тени полежат, дорожным пайком подкрепятся, ноги мазью дегтярной перетрут – и в сумерках поднимутся. А уж в ночь ходко двинемся. Багратион удивленно вскинул брови: – В ночь? По незнакомым дорогам? Пожалей людей, Алексей Петрович, переломают ноги в темноте-то. Да и заплутать в этих виноградниках – раз плюнуть. – Не переломают, – уверенно заявил Егоров. – У меня в каждом взводе опытные «ночники», ориентиры держать хорошо умеют. Да и конные егеря постоянно разведку ведут. Зато к рассвету, когда француз будет самый сонный, мы за южные стены Турина зайдём и к атаке изготовимся. Нам ещё ведь и дорогу на Асти перекрывать. Ты, Пётр Иванович, не взыщи – мы твой авангард обгоним, запылим немного. Багратион коротко рассмеялся, обнажив белые зубы на загорелом лице: – Ну, коли так – Бог в помощь! Я не в обиде. Гвардия всегда впереди, нам не привыкать. Только смотри, не подставься под картечь в темноте, а то Суворов мне голову снесет за твой полк. Глава 3. Туринские ворота – Последнее из походного пайка выдаём, Алексей Петрович, – доложился генералу Рогозин. – Теперь только на сухари и толкан надежда. Ну или если в осаду встанем, там, конечно, и котловые повозки нагонят. – Нельзя нам в осаду вставать, – покачал головой Егоров, – Турин должен быть взят с ходу, иначе всякий смысл такого маневра пропадает. Выдавай весь оставшийся паёк, Александр Павлович, в Милане Колеганов новые запасы сделает. – Не более кулака каждому, – наставляли ротные каптенармусы подошедших с сухарными мешками отделенных командиров. – И вам тоже такой же кирпич, как и всем, Игнат Пахомович, – передали старшему волонтёрской команды походный порцион. Через пять минут при свете костра остро наточенным тесаком выданный особый порцион был разделен на дюжину ровных кусков. – Разбирайте, братцы, – кивнул на расстеленный полог Пяткин. – Говорят, последний, теперь только сухари, ну или толкан, если его заварить успеем. – Хорошая штука, скусная, – откусив от своего куска, одобрительно заметил Дубков. – Вроде и съешь немного, а в брюхе сытость. Только уж больно жёсткая и опосля шибко пить хочется. – Как уж её зовут-то, эту штуковину? – забирая свою порцию, поинтересовался Ягодкин. – Уж больно название у неё чудное. – Панфортой [6] местные называют, – ответил командир. – Ну или твёрдый ореховый пирог, али, может, пряник, если по-нашему. И мой, Ваня, поставь, – он пододвинул к раздувавшему огонь Ковалёву котелок. – Вот, нам трёх посудин на всех вполне себе хватит, чтобы запить. Два часа отдыха, братцы, а потом снова бежать. Под утро полк должен выйти за южное предместье Турина, а там уже генерал приказ даст, кому на штурм, а кому, может, в заслон у моста вставать. Запив травяным взваром сладкое, волонтёры спешили успеть вздремнуть. Ложились на расстеленный полог, под голову клали вещевой мешок, а рядом под локоть пристраивали забранную в кожаный чехол винтовку «четырёхлинейку». Казалось, только-только преклонили головы, а уже полковой горнист трубил побудку, и начинали бить ротные барабаны. К городу колонна вышла затемно. Подскакавший вместе с капитаном Воронцовым командир казачьего полка спешился около Егорова. – Здрав будь, Алексей Петрович! – Поздеев крепко, до хруста, пожал протянутую руку. – Быстро же вы сюда добежали. Мы-то по картам прикинули, мыслим, дай Бог только к завтрашней ночи объявитесь. Грешным делом, думали уже без вас тут славы добыть да стены пощупать. Егоров усмехнулся, щурясь от утреннего ветерка, и поправил перевязь. – Всем её хватит, Григорий Михайлович. Лишь бы стены не оказались крепче наших лбов. А насчет скорости… так мои ребята, сам знаешь, на месте ведь стоять не обучены, подошвы жгут. Алексей чуть склонил голову и уже серьезнее, с теплой искрой в глазах, добавил: – Я ведь всё поздравить тебя хотел, ваше превосходительство. Долетела-таки весть о твоём производстве. В Милане еще сказывали, что в полку Поздеева [7] теперь настоящий генерал казаками верховодит. Поздеев довольно крякнул, покрутил ус и картинно отмахнулся, хотя было видно, что похвала ему приятна. – Ну, ладно, «превосходительство» – это уж больше на бумаге для Петербурга, али для нижних чинов, – добродушно проворчал казак. – А для вас, Алексей Петрович, я всё тот же старый вояка. Да и какое там производство в походе… Суворов представил, а государь милостиво утвердил. Ты мне лучше вот что скажи, – он лукаво прищурился, – нам с тобой, двум заслуженным генералам, не оттянет ли золото плечи? Не пора ли в авангарде скакать бросать? А то ведь чин велит обоим позади ехать, в подзорные трубы поглядывать да вестовых за водкой гонять! – Тебя, Григорий Михайлович, в тылу не удержать, – рассмеялся Егоров. – Так что не прибедняйся. Чин новый, а хватка, я вижу, всё та же – казачья. А трубы подождут. Сначала стены заберем, а там хоть обглядись. – И то верно, – Поздеев разом стал серьёзным. – Продолжаем. Праздновать и водку пить в крепости будем. Значит так, Алексей Петрович, Адриан Карпович приказал Грекову и Молчанову обложить город с севера и запада, там кольцо плотное, да и князь Багратион свои батальоны туда скоро подведёт. Мой же полк Денисов здесь поставил, с юга и востока мы дорогу перекрыли так, что и мышь не проскочит. Теперь по крепости: пушек у француза на бастионах прорва, как они бьют – ты и сам знаешь, к воротам и на выстрел не подойдёшь. Нам бы этих канониров хорошенько прижать, чтоб ребята с лестницами до рва и до стен доскакали. Поздеев наклонился ближе к Егорову и понизил голос до шепота: – Но есть ещё и козырь в рукаве. У Александра Васильевича в городе свои люди имеются. Пьемонтцы из ихней национальной гвардии французским постоем уже по горло сыты – обещали к рассвету у ворот заваруху устроить да засовы скинуть, с тамошним караульным капитаном от пьемонтцев всё обговорено. Так что нам главное – не оплошать и, когда створки распахнутся, вовнутрь шементом заскочить. Как ворвёмся мы сразу на стены по всходам, и дружно «ура!», небось, не удержатся ироды. Нам бы главное, я повторюсь, перед тем как в ворота соваться, всех канониров от пушек отогнать да стрелкам вражьим прицелиться не дать. Егоров вгляделся в густую темень, словно уже прикидывая дистанцию для своих егерей. – Сделаем, Григорий Михайлович. Раз есть кому ворота открыть – тем более медлить нельзя. Мои левее пройдут – там, конная разведка донесла, ложбина глубокая есть, до самых рвов по ней скрытно просочимся и к рассвету позиции займем. Как только первая труба подаст сигнал – бастионы ослепнут, обещаю. С канонирами и стрелками мы разберемся, а там уж твоя очередь, не мешкай. Ещё и сотни три отборных егерей тебя поддержат, вот им и сподручней будет по всходам забегать. – За мной не заржавеет, не замешкаем, – уверенно заявил казак. – А про три сотни на стены это верно, твоим там сподручней будет. Тогда мы по улицам рассыплемся и бегущих сечь будем. Ну, с богом, Ляксей Петрович. До встречи за воротами. Вскочив на коня, Поздеев с десятком верховых ускакал в ночь. – Никита! Федот! – подозвал вестовых Егоров. – Живо всех ротных и старших офицеров сюда! Андрей Владимирович, – он обернулся к стоящему рядом Воронцову, – сколько у моста сейчас людей? – Весь полуэскадрон Лучинского, – четко ответил капитан. – Шесть десятков, ваше превосходительство. Прикажете отозвать, чтобы казаков поддержать? – Напротив, усиливать их будем, – сказал Алексей. – Туринский мост здесь один [8] , если Моро и прознал про маневр Суворова к этой крепости – ему только по этой дороге и по мосту перекидывать сюда войска. До Асти, где стоит дивизия Виктора, всего-то шесть десятков вёрст по хорошему тракту. Не удивлюсь, если французы уже на марше, так что тут кто кого опередит – мы в Турин первыми заскочим или они. Егоров поправил перевязь и жестко взглянул на капитана: – В общем, так, Андрей Владимирович. Сосредоточивай весь свой эскадрон у моста. В усиление дам тебе две стрелковые роты и всех пионеров с поручиком Вьюговым. Их задача – костью в горле встать, но прорыва неприятеля к крепости не допустить. Как только роты займут своё место у моста, выдвигайся дозором за реку. Французов увидите – сразу отскакивайте назад и вставайте в оборону у моста. Держитесь, мы должны быть уверены, что тыл у нас надежно прикрыт. – Есть держаться! – Воронцов козырнул и поспешил к коням. Вскоре около генерала собрались ротные и штабные офицеры. Не хватало лишь командира дозорной роты и главного оружейника, но вот из темноты вынырнули и они. – Господа, диспозиция предстоящего боя такова, – оглядев собравшихся, произнёс генерал. – Атака начнётся на рассвете по сигналу трубы. К этому времени наша цепь уже должна держать на мушке верх стены. В открывшиеся ворота понесётся казачий полк генерал-майора Поздеева, следом за ним дозорная рота капитана Осокина и первые роты из батальонов: капитанов Максимова и Бегова. Роты Тарасова и Вестфаллена вместе с пионерами поручика Вьюгова переходят к мосту и удерживают его, не допуская прорыва французов нам в тыл. Господин поручик, у вас, я знаю, есть во вьюках кое-какие «особые» изделия? – Он посмотрел на старшего полкового оружейника. – Разрешаю использовать их по своему усмотрению. Только уж не сильно увлекайся, Семён Иванович, весь мост не разнеси. – Слушаюсь, ваше превосходительство, – козырнул Семён, – сделаем в лучшем виде. Ежели прижмет, положу заряды точно между опор – полотно обрушим, а быки целы останутся. Свои потом враз починят, а чужим хода не будет. – Добро, – кивнул Егоров. – Для всех остальных, кто не к мосту и воротам: ваше дело заставить молчать пушки и ружья на стенах. Как только на них поднимутся с внутренних ходов штурмующие, роты огневой поддержки оставляют свои позиции и спешат на подмогу в город. Еще раз напоминаю: до сигнала – ни звука, ни огонька. Всё, по местам, господа! С богом! Полк бесшумно втянулся в ложбину. Егеря, миновав ее, укладывались прямо на жесткую, остывшую за ночь землю, стараясь не бряцать оружием о камни. – А ежели не откроют ворота, а мы к ним выбежим? – негромко произнёс Филимон. – Сверху ведь как на ладони будем у французов. Чего бы им картечью или пулей всех не перестрелять? Ох и рискованное дело Ляксей Иваныч затеял, ох рискованное. – Хватит уже причитать, Филька, – вполголоса оборвал его Южаков, не отрывая взгляда от темной громады бастиона. – Ежели такой умный, так иди и присоветуй генералу, как надо. Сказано – пушкарей со стен сбить, значит, собьем. Помалкивай уж, порох лучше в замке проверь, «командир» выискался. Филимон шмыгнул носом и затих, пристраивая ствол поудобнее. Над Турином поплыл первый, еще едва различимый серый отсвет зари. Около ложбины царило деловое, сосредоточенное движенье. Пригнувшись и стараясь не звенеть оружием, перебегали, занимая свои места, стрелковые роты. Двенадцать волонтёров Пяткина, рассыпавшись в редкую цепь, обживали позиции. Каждый пристраивал свою четырёхлинейку, выискивая в камнях или жестком дерне удобную выемку для упора, чтобы винтовка лежала как влитая. Сами же вжимались в землю покрепче, плотно фиксируя локти и вминаясь плечом в приклад – в их деле любая лишняя дрожь стоила промаха. Игнат Пахомович коротким движением крутанул спусковую скобу-вороток. Вертикальный винт-затвор ушел вниз, открывая доступ к каналу ствола. Пяткин привычно заложил вовнутрь пулю, сыпанул порох из натруски и обратным движением винта запер казенник. Коническая резьба мягко выдавила лишние крупинки зелья наружу – в стволе осталось ровно столько, сколько нужно. Рядом Ваня Кудряш осторожно проверял замок. Тяжелый курок с зажатым в свинцовой пластине кремнем стоял на предохранителе. Свинцовая прокладка здесь была не для красоты – усиленная пружина била так резко, что без мягкого обхвата кремень мог просто выскочить или сместиться после пары выстрелов, а под крепостной стеной осечка была смерти подобна. Егеря из роты Крыжановского, лежавшие в цепи по соседству, во все глаза косились на диковинное оружие. – Глянь, Данила, – шепнул молодой солдат, толкнув соседа локтем. – Они ружья-то не с дула, как мы, заряжают. Прямо в нутро пулю суют, видал? Ни шомпола им не надо, ни вставать во весь рост. А целить-то как будут? У нас на казённике прорезь низкая, вровень со стволом, а у этих железка какая-то сверху прилажена. Вишь, хомутик-то как на салазках сдвинул? Как через него мушку ловить, неужто в небо целят? – Помалкивай, – огрызнулся лежащий рядом ефрейтор. – Это прицел такой хитрый, по нему, говорят, и на тыщщу шагов выцеливают. Пуля-то она ведь дугой на большом бое идет. Нам с наших фузей за пару сотен шагов на два пальца выше цели брать надо, стволом всё застишь, а эти через ту прорезь канониров прямо у запалов видят. На востоке небо начало наливаться тяжелым, свинцовым цветом. Контуры крепости медленно, по волоску, стали отделяться от ночной тени. Сначала проявился острый угол равелина, затем – неровная линия зубцов и ворота. Игнат приник к прикладу, прищурился, ловя в узкую прорезь планки едва заметную мушку. Громада бастиона обретала плоть, и вот уже в амбразурах стали различимы черные жерла орудий и мелькание теней прислуги. – Проявились, родимые… – выдохнул Пяткин, не шевелясь. – Братцы, хомутики не трогать, дистанция прямая, верная. Бьем, как только сигнал подадут. Только по канонирам, без промаха. В этот миг со стороны города донесся сухой, резкий треск выстрела – будто кто-то сломал в тишине сухой сук. Прогремел один выстрел, другой, а следом послышались крики, долетевшие из-за стен. Пьемонтцы начали свою заваруху у ворот. Егоров, не отрываясь от подзорной трубы, коротко бросил через плечо: – Матвей, сигнал! Над ложбиной, разрезая утренний воздух, взвился короткий, злой проигрыш. Кудряш плавно выдохнул. Указательный палец лег на спуск. Усиленный курок с хрустом высек искру, расширенное затравочное отверстие полки мгновенно подхватило огонь, и винтовка коротким, сухим ударом толкнула Ивана в плечо. Прежде чем звук долетел до бастиона, французский офицер в треуголке с пышным плюмажем, только что взмахнувший рукой у орудия, нелепо всплеснул полами кафтана и повалился прямо под колеса лафета. Справа хлопнула винтовка Макарыча, слева Пяткина. Сливаясь в густую трескотню, забили штуцера и фузеи стрелковых рот. – Ура-а! – С громким кличем и гиканьем из-за спин выкатилась плотная колонна казаков. Вслед за ними в сторону ворот неслись три роты егерей. Дюжина волонтёров работала размеренно. Пока казаки и штурмовые роты неслись к стенам, а егеря в цепи давали залпы, прижимая вражескую пехоту к зубцам, стрелки методично выбивали прислугу у орудий. Кудряш даже не сменил положения. Короткий поворот скобы-воротка – затвор ушел вниз. Пальцы привычно нащупали в патронташе пулю, дослали в казенник, следом пошла мерка пороха. Еще один оборот воротка назад, порох на полку – и винтовка снова на боевом взводе. На всё ушло не больше десяти секунд. – Слева от ворот на два десятка саженей канониры у пушки! – перекрывая грохот, выкрикнул Пяткин. – Заряжающего справа бери, Ваня, я того, что слева, бью! Справа от Игната Макарович и Кудряш работали воротками почти синхронно. Со стороны ротных егерей это выглядело непривычно: волонтеры не вскакивали, не возились с шомполами, забивая пули с дула. Они лежали, вжавшись в землю, и каждые несколько секунд их «четырехлинейки» выдавали прицельный выстрел. На бастионе началось замешательство. Канониры падали один за другим, так и не успев поднести огонь к запалам. Один ткнулся лицом в амбразуру, выронив банник, второй схватился за плечо и сполз по лафету, третий всплеснул руками и повалился рядом. Тяжелые французские пушки, способные в упор разнести атакующую колонну роем картечи, так и не выстрелили. – Молчат! – выкрикнул кто-то в цепи егерей. – Пушки-то ослепли, братцы! Действительно, как только очередной канонир подскакивал к запальному отверстию, из ложбины прилетала пуля. Дистанционная планка позволяла волонтерам видеть цель сквозь пороховой дым без поправок, не теряя прицела. В этот момент тяжелые створки ворот дрогнули и начали медленно, со скрипом расходиться вовнутрь. – Открыли! – Живан, радостно крича, припал к плечу Егорова. – Пьемонтцы сдюжили, Алексей! Казачья колонна Поздеева, не сбавляя аллюра, стремительно влетала в открывшийся проем. Но на самом краю бастиона французский артиллерист, каким-то чудом уцелевший под огнем, всё же успел дотянуться до пальника. В последний миг, почуяв летящий свинец, он нырнул за толстый каменный мерлон, укрываясь от пули Макаровича, и тут же с маху ткнул горящим фитилем в орудийный запал. Грохнуло так, что в ложбине у всех заложило уши. Тяжелое орудие прыгнуло назад, выплюнув струю пламени. Чугунное ядро, пущенное почти в упор, с мерзким чавкающим звуком ударило в самую гущу казачьего строя. Шедшего в первом ряду урядника и его коня просто смело, превратив в кровавое месиво. Соседнему казаку ядро вскользь задело плечо, вырвав напрочь всю руку, и он, не издав ни звука, вылетел из седла под копыта скачущих следом. Прокатившись дальше по живому строю, чугун смял ещё одного всадника и перебил ноги паре коней в глубине колонны. Животные и люди рухнули как подкошенные, вмиг образовав завал из бьющихся тел и переломанных ног. Скакавшие следом казаки, не имея возможности свернуть в узком проезде, с ходу врезались в эту кучу, вылетая из седел и окончательно путая аллюр всему левому крылу. – Ах ты паскуда! – прошипел Кудряш, лихорадочно работая воротком затвора. Он приник к планке, выцеливая того самого артиллериста, который уже схватился за банник. Короткий сухой хлопок «четырёхлинейки» – и француз, выронив длинную деревяшку, повалился грудью на казенник своей пушки. – Ослеп бастион! – выкрикнул Пяткин, досылая новую пулю. – Из фузей теперь едва палят, хорошо французских стрелков роты причесали. Пошли, пошли, братцы, бей их, бей гадов! Несмотря на потери, казаки не сбавили темпа. Перепрыгивая через тела павших товарищей и бьющихся в агонии коней, сотни Поздеева втягивались в узкий зев ворот. Следом, пригибаясь, под свист мушкетных пуль со стен, в проём бросились егеря. Егоров опустил трубу. Взгляд его был жестким, цепким, он уже видел, как первые казачьи сотни скрываются в проеме ворот, а штурмовые роты забегают следом. – Никита, коня! – резко бросил генерал. – Идем в город. Нужно закрепиться у ворот, пока французы из цитадели вылазку не затеяли! Вестовой мигом подвел привязанного у рощи жеребца. Алексей взлетел в седло, на ходу проверяя, легко ли ходит сабля в ножнах. Под сухой, надрывный грохот растянутой перед стенами стрелковой цепи пара десятков всадников во главе с генералом сорвалась с места. Подковы копыт выбивали искры из камней, когда отряд на махах проскочил открытое пространство и влетел в гулкое, пропахшее гарью чрево надвратной башни. Под ногами коней лежали битый кирпич, брошенные ранцы и вперемешку тела в синих французских мундирах и куртках пьемонтских гвардейцев. Внутри города со всех сторон нёсся колокольный набат, дикое казачье «гиканье» и лязг стали о сталь. Егоров осадил жеребца на площади, вздыбив его над грудой перевернутых лавок. Прямо перед ним рослый пьемонтец в разодранной рубахе, с окровавленным топором в руках, восторженно взревел, приветствуя генерала. – Ворота наши, Алексей Петрович! – гаркнул Поздеев, выныривая из порохового облака. Лицо его было в багровых пятнах, глаза горели азартом. – Пьемонтцы – черти лютые, сами в штыки на французов пошли, караул воротный разбили! Гляди, как оставшиеся бегут! Он указал саблей вглубь улицы, где сквозь дым виднелась отступающая цепочка французов. – Не дай им в цитадель уйти, Григорий Михайлович! – перекрывая набат, прокричал Егоров. – Бери все площади и гони сотни по улицам, руби с плеча! Мои роты сейчас стены займут и переулки перережут. – Сделаем! – Поздеев гикнул, вздымая коня на дыбы. – Казаки, за мной! В клин! Марш-марш! – Никита, лети к Осокину – его роту сюда! – крикнул старшему вестовому Егоров. – Сергей! – подозвал он Гусева. – Скачи к тем ротам, что стрелковый бой у стен вели, всех их сюда веди. Живан, к тебе просьба – бери охранный десяток, лети к Багратиону, доложись, что у нас тут ворота захвачены. Пусть он сюда гренадёрские батальоны посылает и казаков Денисова, чтобы напор усилить! Казачья лава, сорвавшись с места, загрохотала по брусчатке, уходя в дымный зев центральной улицы. Алексей проводил её взглядом и обернулся к подбегающему Скобелеву: – Александр, что со стенами? Южная часть вся взята? – Почти вся, ваше превосходительство! – подтвердил командир первого батальона. – Рота Максимова угловую башню заняла и на западную стену повернула. У Бегова тоже немного осталось, совсем скоро свою возьмут и на восточную сторону выйдут. Бой кипел на узких каменных галереях. Рота капитана Бегова, ворвавшись в тёмный зев воротной башни, винтом взлетела по крутой лестнице на боевой ход стены. Первым на гребень выскочил фельдфебель Милушкин. Никитич с ходу сшиб плечом французского пехотинца и, не давая тому опомниться, всадил штык под ребра. – За мной, братцы! – взревел он, освобождая место для бегущих за ним. Следом из проема вылетели Южаков и Дорофеев. Здесь, на высоте, места для маневра не было – только узкая полоска камня между зубцами парапета и с обеих сторон обрыв. – Коли их! – Южаков, набрав инерцию, ударил прикладом в лицо одного из канониров, тужившегося развернуть пушку вдоль хода. Француз, не издав ни звука, кувыркнулся с высоты трех саженей прямо на мостовую. Филимон, тяжело и хрипло дыша, разрядил фузею в ещё одного, пронзил плечо другому. – Господи помилуй… – выдохнул он, увидев, как на них из дыма выбегает толпа в синих мундирах. – Помилует, Филька, ежели штыком дружно работать будем! – рявкнул капрал Горшков, вскидывая ружьё. – Отделение, залпом… Пли! Грохот выстрелов в каменном мешке надвратного вылета оглушил всех. Сквозь сизый дым Горшков увидел, как бегущая толпа французов запнулась, словно сминаясь под свинцом. – В штыки! – сорвал голос поручик Дуров, выскакивая перед строем. – Коли их, братцы! Круши! Лошкарёв Нестор и Шипов Валерьян ударили плечом к плечу, вытесняя неприятеля к самому краю парапета. На стеновом ходу места для маневра и огневого боя не было – только сталь и приклад. Лыков получил скользящий удар по скуле, сплюнул густую кровь и, перехватив фузею за ствол, наотмашь снёс двууголку наступающему французу. Ревущая толпа егерей Бегова, сшибая французов с боевого хода, теснила их к массивному выступу следующей башни. Загнанные в угол, остатки караула заперлись внутри, и из узких амбразур часто забили мушкетные выстрелы. Первым, охнув, повалился навзничь Купин – пуля угодила ему в самую грудь. Следом, выронив фузею, покатился под ноги товарищам егерь из четвертого взвода, хватаясь за пробитое плечо. На узком простреливаемом пятачке егеря залегли за каменные выступы. – Не подойти, клятые! – прохрипел Милушкин, прижимаясь к шершавой кладке. – Перещелкают всех как тетёрок, пока до дверей добежим! Горшков оглянулся на своих. У двоих на поясах висели тяжелые кожаные сумки. – Гренады! – гаркнул он что есть сил. – Южаков, Дорофеев, сюда! Егеря, пригибаясь под свист свинца, подскочили к ефрейтору, уже доставая чугунные шары. Дорофеев, присев, начал лихорадочно высекать искру кремешком о кресало. Искры брызнули на сухой трут, тот затеплился, и егерь, раздувая огонек, прижал к нему фитиль гренады. Зашипело. Южаков, выждав секунду-другую, чтобы французы не успели выбросить гостинец обратно, с силой метнул шар прямо в темную щель входной двери. Следом, почти в то же мгновение, в амбразуру правее влетела вторая гренада от Дорофеева. – Ложись! – рявкнул Милушкин. Егеря вжались в камни. Внутри башни глухо, утробно ахнуло. Из амбразур вырвался густой сизый дым и вопли тех, кто оказался в этом аду. В замкнутом каменном мешке взрыв превратил всё в крошево – осколки железа рикошетили от стен, не оставляя внутри живого места. – Вперёд! – Бегов первым вскочил на ноги, размахивая саблей. – В атаку, ребята! Коли! Круши! Ура-а-а! В каземате стояла тяжелая вонь от крови и сгоревшего пороха. Сквозь дым и пыльное марево, пробитое лучами из амбразур, было видно, что взрыв гренад закончил дело. У стены, привалившись к разбитому лафету, сидел молодой барабанщик в синем мундире. Парень зажал окровавленные уши ладонями и, раскачиваясь из стороны в сторону, выл на одной высокой ноте. Милушкин лишь мазнул по нему взглядом, пробегая мимо и отпихивая ногой брошенный тесак. – Оружие вон! – хрипло гаркнул Южаков, вырывая фузею из рук ошалевшего от контузии француза, который сидел на полу и тупо смотрел на свои окровавленные пальцы. В глубине каземата, за горой обломков и трупов, один из защитников – седой ветеран с обожженным лицом – всё же сумел подняться. Опираясь на стену, он вскинул фузею, целясь в грудь вбегающему Дорофееву. Палец ветерана уже лег на спуск, но из-за спин егеря вынырнул поручик Дуров. Коротко, навскидку, он разрядил свой офицерский пистоль. Пуля ударила француза в плечо, развернув его и швырнув на каменную кладку. Фузея выстрелила в потолок, выбив крошку. – Живой?! – Дуров обернулся к Дорофееву, пряча дымящийся пистоль в кобуру. – Так точно, ваше благородие, – выдохнул тот, отирая пот со лба. – Не зевай тогда! – зло рявкнул офицер. Бой на стенах не затихал ни на миг. Капитан Бегов выскочил на открытый парапет, на ходу обтирая саблю о полу кафтана. – Поднажмём, ребята! – крикнул он, перекрывая гул набата и треск выстрелов. – Время не ждёт! Рота Максимова небось уже свою угловую башню берёт, пока мы тут телимся! Если стены до конца не очистим, французы сверху по нашим палить станут! Егеря, тяжело дыша, рванулись следом за командиром. Впереди, саженях в двадцати по боевому ходу, высилась следующая башня, а за ней, в самом углу крепостного обвода, маячила массивная угловая – самая высокая на этом участке. Оттуда по парапету уже бежали французские подкрепления, сверкая штыками на ружьях. – Взвод, всем перезарядиться! – скомандовал Милушкин, пригибаясь от пули. – Южаков, Дорофеев – за мной! Кузька, Наумка, Иван – беглым огнём бей, не давай им приложиться! Филимон, забыв про страх, лихорадочно работал шомполом на бегу, забивая новый заряд в ствол. – Нешто догоним Максимовских? – прохрипел он, вскидывая фузею и стреляя в сторону вражеского офицера. – Догоним, ноги казенные! – отозвался Лыков, перескакивая через тело убитого француза. – Коли их, братцы! Ура-а-а! Глава 4. Засада у виллы Эскадрон Воронцова уже скрылся за поворотом тракта, оставив после себя лишь медленно оседающую пыль и тающий в утреннем воздухе стук копыт. Дорога на Асти опустела. У моста Порта ди По работа спорилась. Роты Тарасова и Вестфалена, не теряя времени, вгрызались в береговой откос. Егеря, скинув кафтаны, ворочали тяжелые камни, укрепляя ими брустверы. – Квашнин, Демьян, берите левее, к самому косогору! – распоряжался фельдфебель Прошин, утирая пот со лба. – Поликарп, мешки плотнее клади, чтоб сквозь щель не летело и рикошета не было! Еникей, Лука – рубите ивняк, обзор очистить надо саженей на пятьдесят! Над самой водой, под гулкими сводами моста, Семён Вьюгов висел на веревочной петле, упираясь сапогами в скользкий камень быка. Вместе с ширококостным помором Ильиным они закладывали основной заряд в глубокую расщелину между третьей и четвёртой опорами. – Давай, Савва, прижимай плотнее, – негромко командовал поручик, приняв из рук Афанасия просмоленный кожаный чехол с запальной трубкой. – Тут кладка старая, поддастся… Главное, чтоб фитиль не отсырел. Вьюгов лично проверил натяжение отводного шнура, ведущего к укрытию. Каменные своды усиливали звуки боя из Турина – там, за спиной, канонада становилась всё гуще. – Слышишь, Семён Иванович, – басовито прогудел Савва, – наши-то в городе знатно ратятся. Авось и стены уже очистили. – Очистить-то они очистили, да только нам теперь их спины беречь, – отозвался Вьюгов, выбираясь на берег по шатким скобам. – Лишь бы время изготовиться было. Ладно, передохнём немного и продолжим дело. На самом полотне моста взвод Гнездилова ладил временное укрепление. Егеря подкатили две тяжелые крестьянские повозки и, перевернув их боком, перегородили большую часть проезда. Рядом выставили пустые винные бочки, набивая их речным гравием и приваливая массивными обломками камней, которые таскали из ближайшей руины. Оставили лишь узкий извилистый проход, по которому едва мог просочиться всадник, чтобы враг не мог ударить с ходу, всей массой. Чуть в стороне, за невысоким парапетом моста, готовили свои позиции отборные штуцерники Афанасьева. Василий Иванович, угрюмый и заросший густой щетиной, сидел за невысокой каменной кладкой, поудобнее пристраивая тяжелый ствол на бруствер. – Дудов, Никита, – обернулся он к ефрейтору, – гляди в оба! Ты у нас зоркий, загодя приметишь, если кто появится. Шевцов, твой «пруссак» на пять сотен шагов бьет – не вздумай раньше палить, порох побереги! Лаптев, Баклушин, патроны из сумок выньте, в рядок положите, чтоб под рукой были! Отборные стрелки Иван Лопухов и Велько Вучевич со своими тульскими «длинными» штуцерами устроились у самого края дороги, расположившись за широким узловатым стволом старого платана. Огромное дерево раскинуло свои ветви, прикрывая стрелков густой тенью и надежно пряча их от взоров со стороны тракта. Рассвет застал эскадрон в пяти верстах от Турина. Тракт здесь шел ровно, зажатый между бесконечными шпалерами виноградников и стройными рядами шелковиц. Молодая листва тутовых деревьев ярко зеленела под первыми лучами, а над оросительными канавами по обе стороны дороги застыли высокие, свечеобразные пирамидальные тополя. Жары пока не было, воздух стоял неподвижно, пряно пахло травой и сыростью от близкой реки. Капитан Воронцов ехал во главе эскадронной колонны. Позади него в строгом порядке, по четыре в ряд, мерно покачивались в седлах конные егеря. Поручик Огарёв то и дело поглядывал на открытые пространства между рядами лоз, вслушиваясь в однообразный перестук копыт. – Слишком чисто всё тут, Андрей Владимирович, прибрано… Совсем не как у нас в России. Каждый клочок земли обихожен и плоды даёт, – негромко заметил он, поравнявшись с командиром. – Ну и на версту кругом тут всё видать, лесов-то, как у нас, нет. Ежели Моро и правда дивизию Виктора из Асти двинул, мы ведь на этой равнине как на ладони будем. – Будем, Костя, потому и выслал Завражского вперед, – отозвался капитан, поправляя перчатку. – В таких местах главное не прозевать, когда пыль на горизонте встанет. Завражский шел впереди взвода, чуть привстав на стременах. Копыта егерских коней мягко вбивали пыль из старинного тракта, а два десятка всадников за его спиной растянулись длинной цепью, поглядывая то на ровные шпалеры виноградников, то на застывшие в безветрии кроны шелковиц. Подпоручик то и дело придерживал жеребца, прислушиваясь. Впереди дорога плавно огибала высокую каменную ограду, за которой угадывался густой сад придорожной виллы. Воздух здесь был тих и неподвижен, и лишь где-то в глубине усадьбы звонко и требовательно заржал конь. Завражский мгновенно поднял руку – взвод замер, сжимая в руках оружие. Пётр осторожно выехал на самый край поворота, прикрываясь свисающей ветвью платана. Прямо перед ним, у кованых ворот, раскинулась картина – «не ждали». Французский пикет – полтора десятка гусар в ярко-синих доломанах с золотистым шнуром и в высоких меховых касках – расположился на отдых. Их амуниция, пестрая и обильно украшенная латунью, разительно отличалась от строгой зеленой формы егерей. Кони, привязанные к низким столбикам, жадно пили из каменного корыта, фыркая и разбрызгивая воду. Сами всадники, расстегнув мундиры, прохлаждались в тени: один лениво чистил саблю, другой, закинув голову, прихлёбывал из пузатой, оплетенной соломой бутыли, двое, смеясь, плескали друг в друга водой. Их короткие мушкеты небрежно висели в седлах, а сабли в ножнах путались в ногах при каждом движении. Завражский оценил дистанцию – саженей тридцать, не больше. Французы, разомлевшие на солнце, не слышали за поворотом ни звяканья удил, ни мягкого перестука копыт по дорожной пыли. – Сабли вон! – негромко, но так, чтобы слышали все егеря, скомандовал подпоручик. – Взвод, в клин! За мной! Два десятка всадников разом сорвались в бешеный карьер, мгновенно смыкаясь стремя к стремени. – Ура-а-а! – Яростный крик разорвал мирную тишину. Французский офицер, только что смеявшийся над чьей-то остротой, замер с открытым ртом. Бутыль выпала из его рук, вдребезги разбилась о камни. Гусары кинулись к коням, отчаянно пытаясь дотянуться до седел, но сомкнутый строй егерей уже обрушился на них, взбивая тучи серо-золотистой пыли. Подпоручик, пригнувшись к гриве, ворвался в самую гущу врага. Его сабля свистнула, рассекая воздух, и первый гусар, не успевший коснуться стремени, рухнул под копыта. Дозорный взвод, словно стальной клин, врезался в нестройную толпу пикета, превращая водопой в короткую и кровавую сечу. Завражский высмотрел в толчее французского лейтенанта – тот, потеряв головной убор, отчаянно пытался взнуздать мечущегося жеребца, одной рукой цепляясь за гриву, а другой нащупывая эфес сабли. Пётр довернул коня, нацеливаясь сбить врага грудью жеребца, но путь ему преградил рослый французский гусар. – Прочь! – рявкнул подпоручик, коротким, страшным по силе ударом отсекая тянущуюся к поводьям кисть. Рядом, словно тень, шел лихой егерь Савелий Носов. Он на махах пролетел мимо французского офицера и, ловко перехватив саблю за лезвие, наотмашь приложил лейтенанта тяжелым эфесом по затылку. Француз охнул и, не успев вставить ногу в стремя, мешком повалился на камни прямо под копыта своего коня. – Живьем, Савелий! – гаркнул Завражский, осаживая жеребца. В этот момент из-за угла конюшни, где прятался последний успевший опомниться часовой, грянул одиночный выстрел. Тяжелая пуля с глухим хлюпающим ударом вошла в грудь коня унтер-офицера Голованова. Гнедой жеребец вздыбился, страшно заржал, выплескивая кровь из ноздрей, и рухнул на бок. – У-ух, паскуда! – Голованов чудом успел выдернуть ногу и перекатиться по пыли, уходя из-под придавившей землю туши. – Сгубил коня, ирод! Унтер вскочил, в ярости выхватывая пистоль, но стрелок уже бросил фузею и, ловко перемахнув через невысокую каменную ограду, скрылся в густой зелени виноградника. Следом за ним, бросая лошадей, сиганули еще двое – по шпалерам кавалерии их было не достать. – Брось их, Голованов! – Завражский наставил острие сабли в горло тяжело дышащему лейтенанту, который пытался прийти в себя на земле. – Егор, вяжи его! Никита, Антип, гляньте, что в сумках седельных! Французский офицер, морщась от боли, тупо смотрел на сапоги русского подпоручика. Во дворе виллы всё стихло в считаные минуты. Десяток гусар остались лежать на камнях, остальные, бросив лошадей, рассеялись по саду. – Целый сам, Голованов? – Завражский опустил саблю, тяжело переводя дух. – Целый, ваше благородие, – глухо отозвался Семён. Он стоял над затихшим жеребцом, бессильно опустив плечи. – Жив-то жив… А вот Бурку моего… Порешили, ироды. Унтер бережно коснулся бока коня, по которому еще пробегала последняя предсмертная дрожь. – Выбирай нового, – подпоручик коротко кивнул на привязанных у корыта французских лошадей, которые испуганно прядали ушами, чуя запах крови. – Любого бери, какого захочешь. Не бедуй, Семён, не жалей. Видишь, сколько трофейных? Глянь, вон тот серый в яблоках, он ведь статью не хуже твоего Бурки будет. Голованов тяжело вздохнул, оправил перепачканный в пыли мундир и посмотрел на предложенных коней, но в глазах его не было радости. – Так-то оно так, Пётр Павлович, – произнес он, качнув головой. – Кони-то, конечно, добрые, спору нет. Только ведь привык я к своему… Его ведь наш генерал вместе с другими эскадронными из поместья пригнал. Наш он был, калужский. Понимал меня с полуслова, как человек… А к этому, заморскому, это ещё когда привыкнешь. Завражский молча отвел взгляд от павшего жеребца. Он понимал эту нехитрую солдатскую скорбь: на чужбине конь был не просто имуществом, а настоящим другом. – Привыкнешь, Семён, – негромко сказал он, тронув поводья. – Война не спрашивает. Бери серого, хороший конь. Негоже унтеру пешим перед эскадроном стоять. Голованов еще раз тяжело вздохнул, напоследок погладил Бурку по застывающей морде и, решительно отвернувшись, направился к трофейному красавцу в яблоках. Подпоручик, оглядев место боя, оседлал коня и подъехал на нём к раскидистому платану. Там, привязанный к шершавому пятнистому стволу обрывком верёвки, стоял французский лейтенант. Он уже пришел в себя, но смотрел затравленно и дерзко. Пыль смешалась на его лице с кровью из разбитой губы, а расшитый золотом ментик был безнадежно испорчен грязью. Завражский подъехал вплотную, нависая над пленным всей мощью своего статного кавалерийского жеребца. – Monsieur le lieutenant, – заговорил он на хорошем французском языке. Гусар вздрогнул, услышав родную речь без тени акцента, и вскинул глаза. – Сопротивление окончено. Ваш пикет полностью разбит, и теперь вы – мой пленник. Избавьте себя от лишних страданий. Скажите, чьи полки идут следом? Дивизия Виктора? Француз сплюнул кровь под копыта коня и криво, болезненно усмехнулся: – Вы, русские варвары, слишком много хотите знать. Оглянуться не успеете, как синих мундиров здесь станет больше, чем лоз в этом винограднике. Вас просто сомнут. Vive la République! – Оставьте геройство для рапортов вашему Консульству, – ледяным тоном отозвался Завражский, тронув пальцами эфес сабли. – Вы, как я вижу, офицер и должны понимать: мне нужно знать правду, а не слушать лозунги. Какой у вас полк? Из какой вы дивизии? Где артиллерия? Какой приказ отдан войскам? Лейтенант лишь плотнее сжал челюсть и отвернулся, глядя на лежащего рядом убитого соотечественника. Он артачился знатно – в молодом гусаре кипела галльская гордость и злость от нелепого пленения на водопое. В наступившей тишине было слышно только, как тяжело и хрипло дышат разгоряченные кони и как егеря возятся с трофейными переметными сумами. Вдруг с западной стороны, откуда только недавно вылетел русский дозор, послышался нарастающий гул. Под дробный стук копыт к придорожной вилле вылетел весь конно-егерский эскадрон. Пыль поднялась столбом, на миг скрыв всадников, из неё вынырнул капитан Воронцов и осадил жеребца у ворот. Его конь замер у въезда в виллу, тяжело прядая ушами и зарываясь копытами в сухую землю. Андрей Владимирович резким, привычным движением бросил саблю в ножны – сталь звякнула о медь устья с сухим, хищным звуком. Капитан, оглядевшись вокруг, легко спрыгнул на камни двора. – Докладывай, подпоручик! – велел он, впиваясь взглядом в пленного офицера у платана. – Кто такие?! Один залётный разъезд, или за ними ещё катится сила?! – Авангардный пикет, господин капитан! – четко доложил Завражский, делая шаг навстречу. – Из гусарского полка. Сбили его прямо на водопое, врасплох застали. Егеря по приказу подпоручика уже отводили от каменного корыта трофейных коней, освобождая проезд. Завражский кивнул в сторону платана: – Офицер их, су-лейтенант, молчит как камень. Ни номера полка не назвал, ни сколько сил за спиной. Одно заладил: «Vive la République». Но по взмыленным бокам лошадей видно – шли ходко, без всякой опаски. Почитай, от самого Асти их, похоже, рысью гнали. Значит, не одни они на этом тракте, коль такие уверенные, – похоже, за ними следом ещё сила катится. Воронцов, подойдя к пленному, окинул его тяжелым взглядом. Француз в своём синем ментике, несмотря на путы, старался держаться прямо, глядя поверх голов русских офицеров. – Гусары, значит… – негромко произнес капитан, положив ладонь на эфес сабли. – Порода заносчивая. Эти до последнего запираться будут. Времени с ним пикироваться у нас нет. Отправим в Турин с вестовыми, пусть там штабные сами разбираются. Константин! – подозвал он поручика Огарёва. – Отряжай отделение Капошкина. Пусть егеря во всю прыть скачут к их превосходительству. Доложат, что в пяти верстах от моста, на Алессандрийской дороге, наш дозор гусарский пикет вдребезги разбил. Пленного лейтенанта нашему генералу представят – скажут, что дерзкий, говорить с нами не желает. Может, в Турине, под взятыми стенами, он посговорчивее станет. Огарёв коротко козырнул и зычно выкрикнул приказ. Капошкин со своим десятком уже через минуту подхватил пленного под локти, вскидывая его на запасную лошадь. – А мы пока попробуем здесь зацепиться. – Капитан пристально окинул взглядом каменную ограду виллы. – Хоть немного авангард французский придержим, свяжем их боем, а как совсем жарко станет – к мосту отскочим. Главное – заставить их развернуться в боевой порядок раньше срока. Каждая минута сейчас на вес золота. – Спешиться! – разнёсся над двором резкий голос Огарёва. – Коней в сад! Живо! Егеря посыпались из седел. Звон подков о камни смешался с приглушенным говором и фырканьем животных, которых егеря уводили под сень раскидистых шелковиц. Голованов, возвышаясь над суетой в седле, жёстко натянув поводья, придержал пляшущего под ним трофейного жеребца. Тот еще не привык к руке нового хозяина, прядал ушами и косился на убитого Бурку, но Семён сидел крепко, словно вросши в седло. – Ваше благородие, позвольте мне в разъезд? – прогудел унтер, и в глазах его полыхнуло недоброе. – Счёт у меня к ним… за Бурку. Воронцов пристально посмотрел на своего лучшего унтера. Он знал, что Голованова сейчас не остановить, да и разведка была нужна как воздух. – Ступай, Семён, – кивнул капитан. – Возьми троих самых надежных из своего отделения. На пару вёрст вперед отскочите, не более. Увидишь колонну неприятеля – прикинь глубину, пехота или конница там, а может, и все вместе идут. Но, смотри, в петлю только не лезь! Огляделся – и сразу назад. Нам надо доподлинно знать, сколько у нас времени, пока француз не навалился всей массой. – Сделаем, Андрей Владимирович, – Голованов козырнул. Он обернулся к замершим поодаль товарищам, выбрав самых опытных егерей: – Крапивин, Кириллов, Пятков! За мной, марш-марш! Четверка всадников рванула с места. Серый жеребец Голованова, почуяв волю, выметнулся из ворот первым. Унтер скакал, низко пригибаясь к гриве, стараясь слиться с конем. Егеря летели следом, растягиваясь в цепочку, стараясь не отставать. Миновав изгиб тракта, они скрылись за густыми шпалерами виноградников. Во дворе виллы тем временем кипела работа. Воронцов лично расставлял стрелков вдоль каменной ограды. – Ружья к бою! – скомандовал капитан. – Кремни осмотреть, затравку в полках проверить! Завражский, бери левое крыло, перед домом. Лучинский, твои правее встают. Дорофей, ты со своими штуцерниками на крышу, оттуда будете палить. Внимание всем, огонь только по моей команде, чтобы до неё не высовывались даже! Патроны зря не жечь! Стрелки, рассыпавшись, пристраивали стволы в пазах между камнями. Каменная ограда высотой почти в человеческий рост была надежным укрытием, но все понимали: если вражеская кавалерия навалится скопом, ружейным огнём её не сдержать. – Андрей Владимирович, у нас, у приданных пионеров, в мешке изделие хорошее лежит, которое Вьюгов ещё нам перед Аддой дал, – напомнил командиру эскадрона Огарёв. – Может, пусть заложат, ну чего мы эту тяжесть впустую возим? Пока весь эскадрон рассыпа́лся вдоль каменного периметра виллы, занимая позиции у бойниц и выступов, младший унтер-офицер Метёлкин со своим помощником действовали на восточном выезде. Здесь тракт, стиснутый высокими подпорными стенками виноградников, превращался в тесное дефиле – идеальное место для засады. – Сюда ставь, Харитон! – негромко приказал Мартын, указывая на густую стену ежевичника на обочине. – Прячь треногу за колючками, чтоб раструб точно вдоль дороги смотрел. Пионеры споро разложили складную железную опору, вминая её ножки в сухую землю под кустами. На неё водрузили массивную чугунную трапецию – «минное изделие» Егорова и его друга Курта, набитое сотнями свинцовых шариков. Мартын прищурился, выверяя сектор: раструб «направленной» мины замер, нацеленный в самый зев узкого проезда. – Шнур тяни осторожно, – Метёлкин лично проложил длинную бечеву вдоль дороги, присыпая её пылью, и увёл в проём каменной ограды. – Гляди, Харитон, чтоб никто не зацепил раньше срока, а то всё наружу вылезет. – Слышь, Мартын, – подал голос один из егерей Завражского, наблюдавший через щель в кладке за работой, – а ежели Голованова на плечах гусар принесёт? Не посечь бы своих этим градом… – Голованов – тертый калач, – отрезал Метёлкин, проверяя натяжение бечевы. – На рожон не полезет. А ежели и правда вплотную за ним будут скакать, как только к приметному платану вылетят – мы ему отсюда махнем, чтобы он в сторону свернул, под косогор. А французов, их много, они все по центру попрут, кучно, в три коня… Уж тут мы их и накроем. – А ежели кто раньше времени, пока ждать будем, ту бечёвку невзначай дёрнет? – всё не унимался любопытный. – Бах! И все труды ваши насмарку? – Ничего не «бах», – покрутил головой пионер, не отрывая взгляда от дороги. – Там на мине скоба предохранительная имеется. Как только углядим конных – открепим её. Чего ж ты думал, просто так, что ли, мы бечеву тянули? Ага, конечно… Без скобы оно бы, конечно, непременно рвануло, там запал с тёркой знаешь какой чуткий? Самый злой, любой толчок понимает. Метёлкин обернулся к напарнику: – Всё, Харитон, тут готово. Иди к мине. Как только наши проскочат, сразу сдирай скобу без команды и в кусты отбегай. Гренаду с собой возьми и пару пистолей, ружьё тут оставь. Пионер молча кивнул и, пригибаясь, перебежал дорогу к зарослям ежевичника. Наступила звенящая тишина. Слышно было только, как в саду всхрапывают кони да звенят в траве цикады. Прошло несколько долгих минут, и далеко за изгибом тракта вдруг сухо и часто захлопали выстрелы. – Летят! – выкрикнул дозорный с крыши виллы. – Целая сотня за нашими вслед скачет! Из-за дальнего поворота, подняв тучу пыли, выскочили три всадника в зелёных мундирах, и через несколько секунд за ними на сером жеребце вылетел Голованов. Егеря неслись во весь опор, почти слившись с гривой коней. Саженях в ста позади Семёна, размахивая саблями и оглашая воздух азартными криками, скакала группа гусар не менее сотни человек. Французы уже предвкушали лёгкую победу над русскими. Оставалось только их догнать. Метёлкин припал к камням ограды, наматывая бечеву на кулак. Глаза его сузились, ловя движение на тракте. – Харитон, готовься! – прокричал он. В кустах ежевичника напарник нащупал на чугунной трапеции проволочную скобу. Он видел, как впереди летят трое всадников в зеленом, а следом, нахлестывая серого жеребца, несётся Голованов. Семён всё так же скакал последним, то и дело оглядываясь. Погоня была еще далеко – добрая сотня саженей разделяла беглецов и гусар. Французы шли плотной массой, заполняя всю дорогу и оглашая воздух воинственным кличем. Ворот они впереди не видели – тракт здесь делал дуговой изгиб между шпалерами виноградников. Гусары наблюдали лишь спины четверых русских егерей, которые вот-вот должны были оказаться под их саблями. Тем временем егеря, не сбавляя хода, проскочили к вилле. – Хорошо, даже в отрыве скачут, – пробормотал Метёлкин, – и заворачивать не придётся. Так, а вот теперь можно взводить. Давай! – крикнул он что было сил. Харитон резко рванул зажатую пальцами скобу. Металл звякнул, освобождая тёрочный запал. Пионер кубарем скатился в канаву и зажал уши. – Целься! – Воронцов коротко рубанул ладонью воздух. Над камнями высунулись стволы. Егеря приникли к ружьям, ловя в прицелы золоченые шнуры на доломанах. Гусары шли плотно, колено к колену, заполняя собой весь дорожный просвет. Сто шагов до цели. – Пли! Грянул дружный, протяжный залп. Дорогу мгновенно затянуло белесым пороховым дымом. Первые ряды французов словно срезало: лошади спотыкались о павших и заваливались набок, вминая всадников в пыль. Сзади продолжали напирать, стараясь перескочить через страшный завал. – À l’attaque! En avant! – дурным голосом закричал уцелевший офицер, выносясь из дыма. Его конь перемахнул через груду тел, и вслед за ним, ломая строй, хлынули остальные. Егеря посыпались за ограду, лихорадочно работая шомполами. Слышно было только частое «тук-тук-тук» – пули загонялись в стволы. Французы были уже в сорока саженях от виллы, когда Метёлкин до упора намотал бечеву на кулак. – Ну давай, родная… – выдохнул он и резко дернул шнур на себя. Громыхнуло так, что у стрелков заложило уши. Из кустов ежевики вылетел длинный язык пламени. Трапецию с мясом вырвало с треноги и отбросило назад, а девять фунтов свинца и металлической сечки ударили по гусарам в упор. Плотную массу конницы буквально смело с дороги. Свинцовый град пробивал людей и лошадей навылет, дробя кости и превращая мундиры в кровавое лоскутьё. Тех, кто шел в центре, выкосило целиком. Тракт в секунду завалило шевелящейся горой мяса, которую размазало по придорожным камням. Запахло пороховой гарью, кровью и требухой. – Россыпным, огонь! – перекрывая стоны и ржание, выкрикнул капитан Воронцов. Егеря один за другим начали подниматься над оградой. По мере перезарядки над дорогой вновь защелкали хлесткие выстрелы. Сверху, с крыши виллы, штуцерники Дорофея видели всю глубину колонны. Те французы, что уцелели в хвосте и теперь в ужасе пытались развернуть коней в узком проезде, становились легкой мишенью. Штуцерные «хитрые» пули доставали их, выбивая из седел. Метёлкин, отбросив шнур, выскочил из-за угла стены, подхватил оставленную Харитоном фузею. Припав на колено прямо у дороги, он поймал в прицел гусара, который сумел выбраться из свалки и теперь пытался добежать до виноградников. Сухо щелкнул курок, громыхнул выстрел – и француз, ткнувшись лицом в пыль, затих. Харитон вынырнул из травы кювета, как только осела основная пыль от взрыва. Уши заложило, но в глазах было чисто. Из-за завала, цепляясь за ежевику и виноградную лозу, вылезли трое гусар. Один в драном доломане всё оглядывался назад, зажимая в руках саблю. У второго карабин болтался на панталере, мешая идти, а третий вообще шел пустой – карабин потерял, и только сабля в ножнах била по бедру. Тратить на них гренаду Харитон не стал. Достал из-за пояса пистоли, вскинул руку – бах! Первый француз опрокинулся в колючки. Сразу же, почти без паузы, грохнул ещё один ствол. Второй гусар охнул и, завалившись боком на землю, схватился за живот. Третий, увидев перед собой лишь одного егеря, взвизгнул и на инстинктах выдернул клинок. Харитон, отбросив пустые пистоли, привычно вытянул из чехла егерский тесак. Француз, как видно ошалевший от разгрома своего эскадрона, шагнул было вперед, но ноги поехали по глине. Харитон уже приготовился его встретить, но тут из-за угла выскочил Метёлкин с фузеей наперевес. – Живьем его! – рявкнул унтер. Следом через дорогу перемахнули ещё двое егерей со штыками. Увидев, что он окружен, гусар сник. Сабля выпала из пальцев, он опустился на колени и просто закрыл лицо руками. Над трактом повисло относительное затишье. Перестали греметь выстрелы, а сквозь оседающую пыль до виллы долетали лишь хрипы искалеченных коней и истошные крики раненых французов. – На дорогу! – скомандовал Воронцов. – Оружие, пленных и припасы с собой, раненых в тень! Егеря работали быстро: раненых оттащили в сторону из кровавого месива, пленных разоружили и под конвоем отправили вглубь, из лядунок выгребли только патроны. Те гусары, что уцелели в хвосте колонны, в это время неслись прочь, вбивая копыта коней в дорожную пыль. Генерал Викто́р встретил беглецов в двух верстах от поворота. В их докладе вилла разрослась до крепости, утыканной пушками. Сбивчивые выкрики про «русскую батарею» и «засаду в каждом кусте» он пресек коротким взмахом перчатки. Одного взгляда на пробитые пулями кивера и залитые кровью ментики тех немногих, кто вырвался из ловушки, хватило, чтобы оценить плотность огня. Лицо генерала, серое от пыли, оставалось неподвижным. – Прекратить панику, – негромко бросил он и повернулся к подошедшему полковнику. – Жан, приказываю развернуть войска. Четвёртую линейную полубригаду – в батальонные колонны прямо по тракту. Шассеров [9] рассыпать в цепь по виноградникам, пусть прочешут заросли и проверят фланги. Виктор обернулся к адъютанту: – Артиллерию на выезд. Выставить батарею на прямую наводку перед изгибом дороги. Разнести эту фортецию в щебень. Живо! По тракту поплыл низкий рокот – тысячи подошв начали вбивать землю, перестраиваясь из маршевых колонн в боевые. Сзади, громыхая колёсами по камням, выкатывались шестифунтовки. Расчеты с ходу сбрасывали передки и, откатив пушки, упирали тяжёлые хвосты станин в грунт. Стволы медленно разворачивались в сторону виллы. – Ваше благородие! – донесся с крыши зычный голос Дорофея. – Вижу пыль столбом на тракте! Француз пушки свои выкатывает! Пехота в колоннах марширует, тьма их! Воронцов, не теряя времени, быстро поднялся по шаткой приставной лестнице на плоскую кровлю пристройки. Опершись плечом о каменную стену, он вскинул зрительную трубку. На горизонте, за маревом пыли, синие прямоугольники батальонов уже занимали всю видимую часть дороги. У изгиба тракта французские артиллеристы споро суетились у передков. Дистанция полверсты, как раз хорошо для начала пристрелки. – Всё, навоевались, – коротко бросил капитан. – Эскадрон, сбор! Десять минут на всё. Двор виллы мгновенно ожил. Егеря, не дожидаясь новых команд, кинулись к коням. – Патроны из французских сум пересыпать! Оружие трофейное к седлам крепить! – распоряжался Гагарин, перехватывая поводья жеребца. – Живо, ребята, сейчас ядра полетят! Харитон с Метёлкиным споро сдергивали с погнутой станины свою «адскую машину». Тащить пустую тяжесть не стали – забросили в глубокий колодец, чтобы врагу не досталась. Десяток пленных гусар, что сидели у стены, оставили на месте. Тот, которого Харитон едва не рубанул тесаком, всё так же сидел на коленях, закрыв лицо руками. Остальные тупо смотрели на суету русских. – Не сечь же вас тут, – бросил им на ходу один из егерей, запрыгивая в седло. – Мы ведь не звери. Сидите тихо, ваши скоро придут. А уж господь Бог рассудит, кому и сколько жить. – По коням! – выкрикнул Воронцов, уже сидя в седле. – За мной марш, марш! Эскадрон выплеснулся из ворот виллы ровно в тот момент, когда над головами с противным воем пролетело первое ядро. Оно с грохотом врубилось в каменную кладку виллы, выбив облако белой крошки. Следом громыхнуло еще дважды. – К мосту! – скомандовал капитан. – Аллюр в галоп! Зеленая цепочка всадников, ведя в поводу захваченных французских коней, ходко понеслась вдоль шпалер, уходя из-под прицела батареи. За спиной оставалась разбитая вилла и пыльный тракт, по которому уже катилась синяя лавина пехоты генерала Виктора. Глава 5. Мост Порта ди По Над рекой По висело марево. Со стороны Турина доносился плотный треск – там русские полки уже штурмовали город, выбивая неприятеля с узких улочек. Пушки молчали, но воздух дрожал от непрерывной ружейной перестрелки, сливавшейся в один бесконечный рокот. У моста Порта ди По русский заслон застыл в ожидании. Роты Тарасова и Вестфалена зарылись в береговой откос. Укрепления из перевернутых повозок и бочек, набитых речным гравием, перегородили выезд на берег. – Слышь, Панкрат, – негромко пробасил Шубников, поправляя приклад фузеи в амбразуре. – В городе-то, поди, уже за стенами штыками работают, раз стрельба так частит. А мы тут сидим, как сычи. Думаешь, попрёт неприятель из Асти? – Ты бы не каркал, Демьян, – отозвался Квашнин, не отрывая взгляда от пустой дороги. – Француз – он как незваный сват: вроде не ждешь, а он уже на пороге с пустой чаркой. Раз в городе припекло, значит, они точно из Асти помощь кликнули. Скоро тут у нас тесно станет. Чуть в стороне, за широким стволом старого платана, устроились штуцерники Афанасьева. Василий Иванович сидел неподвижно, прислонившись спиной к дереву, и методично проверял полку ружья. Рядом Вучевич, негромко напевая сербскую песню, поглаживал длинный ствол штуцера. – Гляди, Велько, – подал голос Фролов, щурясь на солнце. – Никита на дереве замер, аки ворон. Небось задремал там. Как бы не прозевали подскока. – Дудов не прозевает, – отрезал Вучевич. – У него глаз на пять сотен шагов пуговицу видит, и чуткий он как сокол, зря ты его вороном кличешь. В это время под сводами моста Савва Ильин спокойно закладывал последний заряд в расщелину опоры. Его помощник осторожно подавал просмоленные мешочки. – Савва Иванович, а ежели кладка не поддастся? – прошептал молодой. – У меня, паря, и камень заговорит, коли надо, – басовито отозвался Ильин, вытирая лоб широкой ладонью. – Прижимай плотнее. Куда же она денется – поддастся как миленькая. На самом полотне моста Тарасов и Вестфален стояли у завала из повозок. Антон Кристианович нервно потирал эфес сабли. – Что-то, Сергей Сергеевич, Воронцова долго нет, – заметил капитан. – Как бы не зажали его там. – Воронцов – лис, – спокойно ответил Тарасов. – Он знает, когда зубы показать, а когда быстрым аллюром уходить. Наше дело, Антон Кристианович, – мост беречь, пока последний воронцовский на этот берег не перескочит. А как копыта по настилу отстучат – тут уж черёд Саввы настанет. Пустит настил в небо, и дело с концом. Вдруг сверху, из густой кроны платана, раздался крик Дудова. – Идут! Пыль на тракте! – сообщил ефрейтор. – Наши сломя голову летят! А за ними в отдалении вражьих всадников немерено! Из серого марева дорожной пыли первыми вынырнули дозорные, а следом, растянутой цепочкой, пошел и весь эскадрон Воронцова. Кони скакали тяжелой рысью, бока их вздымались, морды были в белой пене. Погоня шла вплотную – французские гусары, битые у виллы, держались в паре сотен саженей позади, не решаясь на новый бросок, но и не выпуская егерей из виду. – Идут, родимые… – выдохнул Квашнин, подавшись вперед. Всадники в зеленых мундирах один за другим начали втягиваться на мост. Копыта гулко застучали по деревянному настилу. Проскакивая мимо завала из повозок, конные егеря устало кивали своим, перебрасываясь короткими фразами. Последним, придерживая серого жеребца, проехал Голованов. Унтер обернулся, окинул взглядом тракт и подстегнул коня, уходя на западный берег. Французский авангард, завидев, что добыча ускользает, всё же попробовали её нагнать. Гусары пришпорили коней, рассыпаясь в лаву, и с криками понеслись к мосту. – Рота! – Голос Тарасова прозвучал сухо и буднично. – По вражеской кавалерии… Пли! Над завалом выбило густое облако порохового дыма. Слаженный залп егерей Второй роты ударил, выбивая передних всадников. Лошади спотыкались, заваливались набок, ломая строй преследователей. Следом, не давая неприятелю опомниться, грохнул залп роты Вестфалена. Этого хватило. Гусары, не привыкшие ходить в лоб на готовую к бою пехоту, круто развернули коней и поспешно откатились назад, за ближайший изгиб дороги. Спешившись, они рассыпались по той стороне берега и начали лениво постреливать из своих короткоствольных карабинов. Пули с сухим стуком впивались в дерево повозок, гудели вверху и рикошетили от каменных парапетов. – Ишь, задираются, – хмыкнул Вучевич, не меняя позы. – Василий Иванович, дозвольте их приструнить? А то зря свинец переводят. – Валяй, Велько, – разрешил Афанасьев, не отрывая взгляда от горизонта. – Только без спешки, наверняка. Вучевич чуть довернул ствол своего штуцера, ловя в прицел синий мундир у обочины. Сухо щелкнул выстрел. На том берегу гусар, только что прилаживавший шомпол карабина, охнул и мешком повалился в траву. Следом бахнул «пруссак» Шевцова, затем выстрелили Лопухов и Крылов. Штуцерники начали методичную охоту: каждый французский выстрел тут же пресекался точной тяжелой пулей. Вскоре на той стороне всё стихло – гусары предпочли укрыться за складками местности и густыми кустами. Над рекой снова повисла тишина. Все понимали: кавалерия была лишь запевом. Прошло не менее часа, прежде чем над трактом снова заклубилась пыль – на этот раз густая, тяжелая, стоявшая до самого неба. Из жаркого полуденного марева медленно выплыли ровные прямоугольники батальонных колонн. Пехота генерала Виктора шла к переправе твёрдым шагом. – Ну, вот теперь по-взрослому начнется, – негромко произнес Тарасов, глядя на приближающуюся массу вражеских войск. – Савва, ты там как?! – Ждем, ваше благородие, – донесся из-за баррикады спокойный бас Ильина. – У нас всё готово, господин капитан, заряд на взводе, шнур протянут, пущай подходят. Всадники из эскадрона Воронцова, спешившись, доставали из бушматов свои укороченные мушкеты. Коноводы принимали лошадей и уводили их вглубь берега, а сами кавалеристы, позвякивая шпорами, густо посыпались в свежеотрытые траншеи рот Тарасова и Вестфалена. – Подвинься, пехота! – прохрипел рослый егерь из взвода Завражского, втискиваясь в узкую щель между Шубниковым и Квашниным. – Тесновато у вас тут, робята, не размахнуться. – Ишь, набежали, – не оборачиваясь, проворчал Панкрат, плотнее прижимая приклад своего штуцера к плечу. – Оборону не строили, лопатами землю не грызли, камни не ворочали… А как жареным запахло, так на готовенькое – прыг! Нужны вы тут со своими «коротышами»… – Не ворчи, дед, – огрызнулся эскадронный егерь, вминая локти в рыхлый бруствер. – Мы-то вот гусарскую голову в пяти верстах отсель знатно покрошили, теперь и вы потрудитесь. Дай срок, из этого «коротыша» я тебе офицера с пятидесяти саженей сниму, прежде чем ты свою дубину вскинуть успеешь! – Ну и шёл бы тогда вперёд, на мост, да там бахвалился, – буркнул Аникин, кивая в сторону завала, занимаемого взводом Гнездилова. – Чего нам-то тут чешешь? Вон, гляди, батальоны ихние из марева выходят. В три колонны прут, железно топочат, не чета гусарам. Тут твоя сабелька не поможет, паря, тут стена на стену будет! – Помолчи, Лука! – рявкнул над ухом фельдфебель, проходя по траншее и проверяя, все ли на местах. – Зубоскальство приказываю нонче отставить! После боя языки чесать будете! Эскадронные, замки покуда прикрыть полой, пылища вон какая поднялась из-за вас! Всем замереть, до поры не высовываться! В траншеях и впрямь стало не до шуток. Над рекой, перекрывая плеск воды о быки моста, поплыл гул – мерное, тяжелое «бум-бум-бум», будто вдали били в огромный кожаный барабан. Это тысячи французских подошв в едином ритме вбивали дорожную пыль в камни тракта. Из пыльного облака, подстегиваемые резкими выкриками офицеров, медленно выплывали прямоугольники дивизии Виктора. Французы шли ровно, не ломая походного строя. Артиллерия пока и вовсе не показывалась – пушки безнадежно застряли где-то в глубине колонн, затертые фургонами и пехотными заслонами. Воронцов, присев на колено за каменным парапетом, коротко бросил вестовому: – Евсей! В Турин, к генералу Егорову! Скачи во весь опор! Доложи, что голова дивизии Виктора у моста, пехотные колонны начинают разворачиваться для атаки. Пусть их превосходительство не медлит, если французы сюда пушки подтянут – долго нам это дефиле не удержать! Вестовой пулей вылетел из-за укрытия, добежал до коня и, припав к гриве, ускакал в сторону города. Над позициями снова повисла тревожная тишина. Все глаза теперь были прикованы к французским колоннам, которые, не доходя трех сотен саженей до реки, начали медленно и грузно перестраиваться в широкие боевые линии. Офицеры выезжали перед строем, указывая саблями на каменный мост – единственную преграду на пути к Турину. – Пора, – прошептал Афанасьев, прижимаясь щекой к прикладу своего тяжелого штуцера. – Лопухов, Крылов, не частите. Бьем наверняка. Французский строй на том берегу вдруг забурлил. Из плотных батальонных линий выплеснулось около двух сотен лёгких стрелков-шассеров. Пригибаясь к самой земле, они рассыпались в цепь и бегом бросились к мосту, стараясь занять прибрежные камни и кюветы. Некоторые из них на ходу падали на колено или садились на корточки, торопливо вскидывая ружья. Захлопали выстрелы, и над головами егерей с противным, тонким свистом запели первые пули. Свинцовые горошины с сухим стуком начали дырявить деревянные бочки баррикады Гнездилова и высекать искры из каменного парапета. – Ждать! – не оборачиваясь, рявкнул Тарасов. – Без команды не палить! Французские стрелки, не встречая достойного ответа, осмелели. Они уже вбегали на самое полотно моста, скучиваясь у первого пролёта. Расстояние сократилось до сотни саженей – здесь егерская фузея била уже наверняка. – Рота!.. – Голос капитана перекрыл трескотню штуцерных выстрелов. – По передним… Пли! Берег скрылся в сплошной стене порохового дыма. Грянул тяжелый, слитный залп трёх сотен стволов. Свинцовый ливень буквально выкосил голову французов. Шассеры, сгрудившиеся на узком пространстве моста, оказались под кинжальным огнем: передние ряды их просто смело, а те, кто шел следом, начали беспорядочно отстреливаться, пятясь. Потеряв строй и оставив на камнях десятки убитых и раненых, французы дрогнули. Под прикрытием дыма уцелевшие стрелки спешно отступили к своим линиям, ища там спасение. Над рекой повисло едкое сизое облако, в котором слышны были только стоны и лязг шомполов – егеря лихорадочно вбивали в стволы новые заряды. Беспорядочная пальба на вражеском берегу смолкла. Офицеры Виктора, осыпая проклятиями своих отступающих стрелков, наводили порядок. Артиллерия всё еще застревала в тылах, но французский генерал не собирался ждать – время сейчас явно работало против него. Над полем поплыл сухой, дробный рокот барабанов. Этот звук нарастал, перекрывая шум реки, выбивая понятный каждому солдату ритм атаки. Синие прямоугольники на правом берегу качнулись и, медленно набирая ход, пошли вперед. Плотная коробка передового батальона, ощетинившись штыками, неумолимо надвигалась на мост. – Vive la Nation! Vive la République! – вырвался из тысяч глоток единый яростный клич. Громовое скандирование ударило в каменные быки моста, заставляя сердца молодых егерей биться чаще. Французы шли красиво и страшно – плечо к плечу, не ломая строя, чеканя шаг по камням древнего тракта. Офицеры с обнаженными саблями бежали на флангах, выкрикивая команды. Они уже не пригибались и не прятались, веря в силу своего сокрушительного удара. – Гляди, как прут… – прошептал Фомичёв, судорожно вцепившись в фузею. – Как стена ведь идут, Господи помилуй! – Не боись, Петруха, и дуб тоже падает, коли его под корень подрубить, – осадил его ефрейтор, не отрывая взгляда от наступающих. – Сейчас подпустим поближе и залпом… Капитан Тарасов стоял за каменным парапетом, не шевелясь. Он видел, как батальонная колонна противника, подходя к мосту, начинает сжиматься, становясь еще плотнее. Теперь это была одна сплошная мишень из синего сукна и белых перевязей. Каждая секунда промедления взвинчивала напряжение в солдатских душах. – Ждать! – не оборачиваясь, бросил капитан. – Ждать, братцы! Голос его прозвучал буднично, почти неслышно за рокотом десятков французских барабанов. Расстояние сокращалось неумолимо: двести саженей, сто пятьдесят, сто… На таком расстоянии уже отчетливо были видны суровые, запыленные лица передних рядов и золоченые номера на их высоких головных уборах. Идущий впереди колонны офицер, размахивая саблей, что-то яростно кричал, увлекая людей за собой на узкое полотно моста. – По передним! Залпом… Пли! – выдохнул Тарасов, резко опуская руку. Берег и мост разом утонули в громовом раскате. Слитный залп двух рот и приданного эскадрона ударил в упор, словно невидимый молот. Голова батальонной коробки французов буквально развалилась: передние шеренги рухнули на камни, вмиг превратившись в груду тел, о которую начали спотыкаться идущие следом. Но барабаны не умолкали, и задние ряды, подталкиваемые инерцией и криками офицеров, лезли прямо через своих убитых, пытаясь прорваться к баррикаде Гнездилова. – Второй взвод! – перекрывая стоны и лязг стали, гаркнул фельдфебель. – Бей беглым! Не давай им опомниться! Егеря работали как заведенные: скусывали патроны, загоняли пули шомполами, вскидывали ружья и били в упор в синюю колышущуюся стенку, не давая французам даже вскинуть ружья для ответного залпа. В воздухе стоял нестерпимый запах жжёного пороха и свежей крови. Батальонная коробка наступающих после первого залпа споткнулась, словно захлебнувшись собственной кровью, и на мгновение замерла. Передние шеренги, превратившись в груду тел, преградили путь живым, и французская пехота в нерешительности попятилась, пригибаясь под разящим свинцом. – Куда?! Назад! – Над дрогнувшей толпой взвился яростный, срывающийся крик. – En avant! Vive la France! Из облака пыли и дыма на рослом гнедом жеребце вылетел полковник в расшитом золотом мундире. Его треуголка с трехцветной кокардой сбилась на затылок, сабля бешено вращалась над головой, указывая на мост. Следом за ним, чеканя шаг и буквально вминая дрогнувших солдат обратно в строй, мерно и грозно пошла гренадерская рота. Высокие красные султаны над двууголками гренадер замаячили над головами пехотинцев. Подпертая их штыками, батальонная колонна снова качнулась вперед, словно вбирая в себя ярость старшего офицера, и с диким воплем ринулась на мост, не считаясь с потерями. – Ишь, заголосил, петух парижский, – прохрипел Лопухов, прижимаясь щекой к холодному прикладу своего длинного тульского штуцера. – Не ори, не дома! Иван затаил дыхание, выжидая секунду, когда конь полковника на мгновение замрёт перед лежащим телом. Палец плавно выбрал спусковой крючок. Сухо, почти незаметно в общем грохоте, щелкнул выстрел. Тяжелая остроносая пуля, выпущенная из нарезного ствола, ударила офицера точно в золоченую пряжку перевязи, пробив грудь насквозь. Полковник вскинул руки, выронил саблю и мешком рухнул под копыта собственного коня, но лавина вражеской пехоты уже не могла остановиться. Ожесточенные французы, ослепленные дымом и гневом, ворвались на мост, давя своих раненых и сближаясь с баррикадой Гнездилова. – Савва! Пора! – взревел Вьюгов, выглядывая из-за набитой камнями бочки. – Рядом уже! Ильин, невозмутимый и сосредоточенный, намотал подрывную бечеву на широкий, заскорузлый кулак. Он смотрел в узкую щель между бочками баррикады не отрываясь, ловя нужный момент. Перед глазами, всего в сорока, нет, теперь уже в тридцати саженях, в бешеном темпе мелькали синие мундиры, потные лица французов и лес штыков. Настил ходил ходуном под весом наступающего батальона. Помор дождался, когда густая масса врагов плотно втянулась в зев дефиле, заполнив собой всё пространство от стенки до стенки. – Вот оно! Ну, принимай, Господи, гостей… – басовито выдохнул пионер. Глаза его на мгновение сузились, фиксируя цель, и он резко, навалившись всем весом на повозку, рванул на себя шнур. БА-БА-А-АХ! Утробный, чудовищный удар разорвал пространство. Прямо в самой гуще вражеского строя, зажатого между гранитными парапетами моста, взметнулся вверх столб огня и черного дыма. Это был не просто взрыв – сотни свинцовых шариков и железных обрезков, выплюнутых большой миной «чугункой» в упор вместе с камнями, промели ряды гренадер, словно раскаленная коса. Спрессованная конструкциями, ударная волна словно взбесилась, хлынув по мосту сокрушительным валом. Тяжелые бревна и доски настила вывернуло с корнем, разбросав вокруг вместе с людьми. На позиции егерей обрушился град выбитой из парапетов крошки и осколков – камни, выбивая щепу, со свистом рикошетили от бочек баррикады. Двоих егерей во взводе Гнездилова зацепило этим каменным дождем: один сполз по стенке, хватаясь за рассеченный лоб, другой вскрикнул, прижимая ладонь к пробитому плечу. Свинцовым шариком убило ефрейтора. Сама баррикада, окутавшись пылью, с трудом устояла, осев под весом навалившихся обломков. На мгновение над рекой повисла абсолютная, ватная тишина. В дымном мареве, где только что чеканил шаг французский батальон, теперь громоздилась бесформенная куча из разорванных тел, расщепленных брёвен и вывороченных каменных плит. А между третьим и четвёртым опорным быком виднелся широкий пролом. Те пехотинцы, что уцелели, стояли оглушенные, не в силах сделать и шага. – Савва, живой?! – выкрикнул Вьюгов, отряхивая с мундира слой пыли. Ильин, припавший к самому основанию парапета, медленно поднял голову. Лицо помора было серым, как сам гранит, но взгляд оставался тяжелым и спокойным. Он молча отбросил в сторону оборванный шнур и потянулся к своей фузее. – Живой, Семён Иванович. Поди, теперь-то не скоро снова полезут, – басовито выдохнул он, сплевывая набившийся в рот известковый налет. Батальонная коробка, только что шедшая монолитным строем, в одно мгновение превратилась в охваченную ужасом толпу. Те, кто стоял в середине и хвосте колонны, видели, как впереди, в чудовищной вспышке, разом исчезли их командиры и первые шеренги, а в небо, перемешанные с грязным дымом, полетели части тел и обломки настила. Паника вспыхнула мгновенно. Оглушенные, осыпанные каменным крошевом и кровью товарищей, французы бросали ружья и, давя друг друга, в диком ужасе кинулись прочь с моста. Офицеры пытались перегородить дорогу бегущим, махали саблями, но их просто снёс этот живой поток, обезумевший от вида такой внезапной и жуткой смерти. – Бей их! Добавляй! – рявкнул Тарасов. Над баррикадой и береговыми траншеями снова расцвели огненные вспышки. Егеря, припав к прицелам, били вслед улепетывающим синим мундирам. Пули с противным чавканьем и стуком догоняли бегущих, впиваясь им в спины и сбивая с ног. Штуцерники Афанасьева работали методично, выцеливая тех немногих храбрецов, что еще пытались обернуться и огрызнуться выстрелом. – Убегают, гады! – азартно крикнул Лопухов, вбивая в ствол новый заряд. – Это вам не парад в Париже! Вскоре на самом мосту не осталось никого, кто мог бы стоять на ногах. Лишь едкий дым медленно полз над водой, накрывая горы тел и развороченный настил. Французская пехота в полном беспорядке откатилась к своим дальним линиям, и даже барабанный бой в глубине тракта захлебнулся этим бегством. – Ну ты, Савва, молоде-ец, – выдохнул Гнездилов, отирая лицо заляпанным грязью рукавом. – Знатно угостил. Поди, теперь не скоро сунутся. Над рекой снова воцарилась тишина – тяжелая, зловещая, нарушаемая только стонами раненых, доносившимися из порохового тумана. В Турине над рыночной площадью висел плотный, едкий дым. С боковой улицы, громыхая колесами по выщербленным камням, канониры выкатили шестифунтовую пушку. Расчет, работая рычагами и плечами, споро развернул орудие в сторону угрюмых стен цитадели. – Накатывай! – прохрипел фейерверкер. – Орудие к бою! Берегись! Выстрел! Ствол выплюнул сноп пламени, и ядро со свистом ушло в сторону главных ворот. Егеря, рассыпавшись вдоль фасадов зданий, вели частый огонь по стенам, стараясь выбивать защитников. В этот момент с главной улицы, мерно чеканя шаг, вышел гренадерский батальон, заполняя пространство силой и блеском штыков. К Егорову, стоявшему за углом каменного дома, стремительно подошел Багратион. – Что, затворились, Алексей Петрович?! – выкрикнул Петр Иванович, перекрывая гул боя. – Да-а, – с горькой досадой подтвердил тот, не отрывая взгляда от цитадели. – Чуть-чуть не успели ворваться. Пока городские стены брали и с узких улиц к центру прорывались, комендант к обороне изготовился. Казаки Поздеева с наскока летели ко въезду, а там уже подъемный мост задирают прямо перед их носом. Ударили картечью те и отскочили. В этот миг над их головами, обдав ветром, с гулом пронеслось французское ядро. Оно с грохотом ударило в фасад старого особняка, выбив огромное облако кирпичной пыли и крошева, которое тут же осыпало генералов серой пудрой. – Ох, как палят, – Багратион покачал головой, отряхивая мундир. – Ладно, Алексей Петрович, не кручинься. Мы и так уже молодцы: малой силой, почитай, весь город забрали. Отводи войска, нечего людей под картечью зазря терять. Багратион пристально посмотрел на неприступные стены цитадели и добавил: – Полевыми пушками тут ничего не поделать, только извёстку со стен обдирать. Нужна осадная артиллерия, настоящая работа для инженеров. Главное – город наш, а крепость подождет. Над площадью взвился резкий проигрыш трубы, а затем ударила дробь барабанов. Приказ к отходу пошел по цепям. Рота Бегова, только что засыпавшая стены и амбразуры цитадели свинцом, начала медленно откатываться вглубь жилых кварталов. – Смена позиций! К переулку, марш! – перекрывая грохот вражеской канонады, гаркнул капитан. – Раненых вперёд выноси! Южаков вскинул свой старенький штуцер. Это была не дальнобойная винтовка волонтера, а привычное, тяжелое солдатское оружие. Поймав в прорезь прицела тень в крепостной амбразуре, он выстрелил – не ради верной смерти врага, а чтобы хоть прижать того к камням, выгадать своим секунду для броска. Окутавшись облаком едкого дыма, Иван, пригибаясь к самой мостовой, бросился в сторону каменной арки. Следом, тяжело дыша, выбирались остальные. Дорофеев и Лыков, подставив плечи, тащили на себе Ткачёва – у того заплетались ноги, а по сукну штанины быстро расплывалось кровавое пятно. За ними, прикрывая отход, шел Лубин: он крепко сжимал фузею в одной руке, а другой поддерживал раненого товарища. Пуля, отрикошетив от кирпичной кладки, ударила его в предплечье, и он выронил ружьё. Выстрелы волонтеров Пяткина частили с крыш, прикрывая отступающих злым огнем. Сквозь дым слышались выкрики команд и стоны тех, кого зацепило шальной пулей или каменной крошкой. Гренадерский батальон под мерный бой барабанов начал медленно разворачиваться. Тяжёлая пехота отходила по центральной улице, сохраняя железный строй и готовность в любой миг встретить врага в штыки. Канониры шестифунтового орудия, не желая уходить «всухую», дали последний выстрел. Тяжелый ствол окутался пламенем, ядро гулко ударило в запертые ворота крепости. Усатый фейерверкер, утирая пот с черного от пороха лица, зычно скомандовал: – Поднатужься, ребята! Накатывай назад! Давай, давай, поворачивай – не ровён час, накроют! Артиллеристы навалились на колеса и лафет, развернули тяжелое орудие и споро покатили его прочь. Тактическое отступление шло без суеты: Егоров с Багратионом не желали терять людей под бессмысленным огнем. Город был взят, и теперь нужно было закрепиться в жилых кварталах, вне досягаемости французских пуль и ядер. Над Турином всё еще гудел колокольный звон, но здесь, у стен цитадели, было уже тихо. Егеря и гренадеры скрылись в тенистых переулках, а французы, плотно задраив ворота, лишь изредка постреливали из амбразур, не решаясь на вылазку. Простреливаемая насквозь площадь опустела, и только оседавшая кирпичная пыль напоминала о недавней стычке. Алексей, стоя под защитой каменного портика, обернулся к Багратиону: – Пока всё на сегодня, Пётр Иванович. Закрепимся здесь, перекроем все выходы. Пусть сидят, раз заперлись. Теперь весь город наш, а цитадель… Договорить он не успел. Со стороны южных ворот, гулко выбивая дробь по мостовой, вылетел всадник. Конь его был весь в белых хлопьях пены, бока ходили ходуном, а сам седок едва держался в седле от усталости. Егерь, резко осадив коня перед генеральской свитой, едва не сбил с ног штабного писаря. – Ваше превосходительство! – выдохнул он, с трудом переводя дух и придерживая саблю. – От капитана Воронцова! В пяти верстах от моста на Алессандрийской дороге встречена дивизия Виктора! Гусарский пикет мы разбили, но за ними сила несметная шла, пехота и пушки. Авангард уже у моста! Их благородие просит подмоги, мост нам долго не удержать! Особливо когда пушки подтянут. Егоров мгновенно подобрался, вся досада от неудачи со взятием цитадели разом слетела с лица. – Вот оно что… Значит, Моро всё-таки выслал Турину помощь, – быстро произнёс он, глядя на Багратиона. – Пётр Иванович, нужно спешить! Город городом, а если нас у моста прижмут – полетят все наши виктории к чертям. Багратион мгновенно обернулся к адъютанту. Голос князя перекрыл гул отходящих колонн: – Разворачивай гренадерские батальоны! К мосту Порта ди По, марш-марш! – Затем он резко махнул рукой держащемуся на коне Денисову: – Адриан Карпович, всю казачью конницу срочно к мосту! Собирай все полки, сейчас каждая сабля на счету! – Главное – пушки! – напомнил Алексей, провожая взглядом расчет шестифунтовки. – Чтобы батареи на позиции вышли прежде, чем француз к нашему берегу притиснется. Если Виктор перейдёт мост и возьмёт предместье – город не удержим. Егоров развернулся к Живану, который сдерживал нетерпеливого жеребца: – У цитадели оставляем первый батальон Скобелева! – отдал он приказ. – Пусть егеря запрут все выходы и глаз не спускают с ворот. Ежели комендант на вылазку решится – отстреливайтесь, идите в штыковую, но в город неприятеля не выпускать! Всех остальных – к мосту! Рота Осокина – в авангард! Дробь барабанов ударила новый ритм – быстрый, тревожный. Войска спешили к мосту. Канониры, налегая на рычаги, разворачивали тяжелые орудия, готовясь подцепить к передкам. Все понимали: судьба города сейчас решается там, у реки. – Поспеем, Алексей Петрович? – спросил Багратион, поправляя треуголку. – Должны, Пётр Иванович. У меня там стрелки хорошие, а пионеры там таких «гостинцев» наготовили, что французу не до парадов будет. – Егоров вонзил шпоры в бока коня. – Вперед! На противоположном берегу французы, оправившись от шока, закипели злой, лихорадочной работой. Под прикрытием огня шассеров пехотинцы генерала Виктора потащили к мосту бревна и доски, разобрав ближайшие сараи. Но хуже всего было другое: из облака пыли на прямую наводку неприятель начал выкатывать орудийную батарею. Канониры в темно-зелёных мундирах с чёрными отворотами навалились на рычаги-гандшпиги, с натугой разворачивая тяжёлые хвосты лафетов. Окованные железом хоботы лафетных станин с глухим стуком впечатались в дёрн, нацеливая тусклые бронзовые рыла пушек прямо в створ моста. – Худо дело, – прохрипел Воронцов, опуская подзорную трубу. – Сейчас они первым делом нам мостовую баррикаду снесут. Сергей Сергеевич! – Он обернулся к капитану Тарасову. – Отводи своих! Нечего им там под ядрами стоять! Взвод Гнездилова и Вьюгов с пионерами, пригибаясь под пулями, начали спешно откатываться от завала под защиту береговых укреплений. Едва последний егерь спрыгнул с мостового полотна, как французская батарея рявкнула слитным залпом. Воздух раскололся. Тяжелые ядра с грохотом врезались в баррикаду, в щепки разметывая бочки с гравием и круша телеги. Очередной чугунный шар с воем пролетел над головами и ударил в бруствер на левом берегу, подняв тучу земли и каменной крошки. Следом еще один с сухим хрустом перебил толстенную ветвь старого платана. Один из штуцерников, сидевший в густой листве, с воплем полетел вниз, ломая мелкие сучья, и кубарем покатился по траве, отчаянно чертыхаясь. – Живой, летун?! – осклабился Велько Вучевич, не отрываясь от прицела. – Ты за огузок его не бойся, он у него казенный, не расшибется! – пошутил Афанасьев, ловя в прорезь фигуру французского наводчика. – Гляди, Авдей, твой третий слева… Бей! Штуцерники Егорова открыли охоту. Далековато было для верного боя, но тяжелые пули нет-нет да находили свою цель: то фейерверкер валился с пальником у лафета, то подносчик падал, выронив заряд. Интенсивность огня батареи чуть спала, но у того берега уже накапливалась синяя масса пехоты, готовая броситься на починку пролома и дальше на штурм. В этот критический миг со стороны Турина, за спинами обороняющихся, ударила дробь барабанов, и послышался конский топот. Из-за изгиба дороги, вздымая пыль, вынеслись лавой казачьи полки Денисова, а следом, чеканя шаг, показались ровные квадраты гренадерских батальонов Багратиона. – Наши! – пронеслось по траншеям восторженным криком. Но главное – позади пехоты, понукаемые расчетами и громыхая колесами по камням, катились пушки. Русская артиллерия выходила на позиции, чтобы веским словом закончить этот спор за мост. На левом, «русском» берегу всё замерло в тягостном ожидании. Канониры Багратиона, обливаясь потом, только-только разворачивали орудия, готовясь к дуэли. Гренадеры поправляли ремни патронных сумок, а егеря в траншеях в последний раз проверяли кремни. Все ждали, что сейчас этот каменный мост превратится в огненный ад. Но на той стороне реки произошло нечто необъяснимое. Вместо команды «Вперёд! Пли!», вместо яростного крика идущей в атаку пехоты над французскими позициями прозвучал протяжный сигнал горна. Гренадеры Виктора, уже стоявшие в штурмовых колоннах, вдруг слаженно развернулись кругом. Артиллеристы новой батареи, только что прибывшей к реке и наводившей пушки на противоположный берег, начали спешно накидывать передки, крепя орудия к упряжкам. – Это что же… пятятся? – произнёс Афанасьев, опуская штуцер. – Велько, гляди: никак, сворачиваются?! Батальонные прямоугольники французов, вместо того чтобы броситься на пролом, начали втягиваться обратно на тракт. Только что осевшая пыль вновь поднялась густым облаком, но теперь она уходила шлейфом не к мосту, а прочь – на юг, в сторону Апеннин. Багратион вскинул подзорную трубу. Его лицо, еще минуту назад напряженное и гневное, выразило крайнее изумление. – Не может быть… Они уходят, Алексей Петрович! Виктор бросает Турин! Егоров стоял рядом, тяжело опираясь на эфес сабли. Он смотрел, как по пыльному тракту, сверкая на солнце штыками, бесконечной лентой тянутся синие мундиры. – Почуяли неладное, Пётр Иванович? – предположил он. – Не иначе как Александр Васильевич где-то на востоке им хвост прищемил. – Да как же так?! – горячился Багратион, не веря своим глазам. – У них ведь здесь целая дивизия! Они могли нас тут в порошок стереть, кабы пушки развернули вовремя! Зачем им отступать, когда весь южный Пьемонт в их руках? Алексей лишь покачал головой, глядя вслед уходящим колоннам. Он не знал, что в эти самые часы другие русские полки, переправившись на семьдесят вёрст восточнее через реку, уже входили в Асти и Алессандрию, которые Виктор оставил без прикрытия, бросившись спасать Турин. Суворов, словно опытный гроссмейстер, выманил врага с хорошо укреплённых и насиженных мест, заставил его метаться по дорогам и в итоге одним маневром отрезал целую область. – Нам того знать не дано, князь, – тихо произнес Егоров. – Мы здесь с тобой стену держали, а Александр Васильевич, видать, всю их шахматную доску перевернул. Посмотри на ребят… Егеря и гренадеры в траншеях стояли в полном оцепенении. Савва Ильин вытер закопченное лицо, глядя на пустеющий берег. Филимон и Лука Аникин переглядывались, не решаясь опустить ружья. – Ушли, – выдохнул кто-то в тишине. – Сами ушли… Над рекой По воцарился странный, непривычный покой. Только едкий дым от разбитой баррикады и взорванного моста еще стелился над водой, напоминая о том, что еще четверть часа назад здесь решалась судьба кампании. Пьемонт пал к ногам Суворова практически без большого сражения – просто потому, что гений одного великого старика оказался острее тысячи наточенных французских штыков. Глава 6. Победители Марш к Турину стал для русских полков и всей союзной армии настоящим испытанием. Жара в Пьемонте стояла немилосердная: пыль, поднятая тысячами подошв, забивала ноздри, а солнце словно стремилось расплавить приборный металл мундиров. Александр Васильевич Суворов, по своему обыкновению, то трясся в старой, неуклюжей карете, купленной у казаков, то вдруг пересаживался на малорослую казачью лошадку. Австрийские офицеры в своих напудренных париках только диву давались, глядя на этот странный поезд: впереди за кучера – какой-то крестьянин, на запятках кареты торчит кривой повар Мишка, а сам фельдмаршал то и дело уезжает далеко вперед. Он мог внезапно слезть с коня, завалиться в тени придорожного платана и смотреть, как мимо, словно река, текут его полки. А потом – хоп! – и вот он уже перескакивает через придорожный ров, втискивается в колонну пехоты и начинает балагурить: «Тяжело в учении, легко в походе! Мало каши ели? Ступай веселей, ребятушки, Турин за горой!» К 15 мая 1799 года Туринские стены были взяты авангардом, за французами оставалась лишь цитадель. Комендант крепости, генерал Фиорелла, ответил на предложение о сдаче дерзко: мол, очистите все предместья, не то стрелять начну и весь город развалю. Ночью с 15 на 16 мая над городом действительно завыли бомбы. Жители пришли в отчаяние: красивые палаццо рушились, пыль застилала глаза. В небо поднимались языки пламени. Егоров, наблюдавший этот пожар из окна ратуши, видел, как фельдмаршал диктует письмо коменданту. Суворов не шутил: он прямо пообещал Фиорелле выставить всех пленных и раненых французов под выстрелы их же пушек, если те не уймутся. Угроза подействовала как холодный душ. Комендант присмирел и дал слово не бить по городу, если русские не станут атаковать цитадель со стороны жилых кварталов. – Человеколюбие – первый закон солдата! – заметил Суворов, принимая глубокую благодарность от городских властей. 17 мая Турин взорвался праздником. Утро началось с православного молебна, а после Александр Васильевич, облаченный в парадный мундир со всеми звездами, пересел в богатую карету. Эскорт из русских и австрийских генералов скакал вокруг неё по узким улочкам, а туринцы, теснясь на балконах, оглушительно кричали «Виват!». Вечером город и вовсе превратился в сказку. У каждого дома горела иллюминация, огнями выписывая имя «SUVOROV». В театре, куда настойчиво позвали фельдмаршала, его встретили стоя, под гром оваций. Когда занавес поднялся, все увидели изваяние полководца в окружении лавровых венков и трофейных знамен. Старик прослезился, прижав руку к сердцу. – Милость божья, – шептал он, кланяясь на все стороны. – Пётр Иванович, Алексей Петрович, гляди! Цветы-то… прямо как наши, как рязанские! Это они и вашей славе оду поют, вашим штыкам кланяются! В эту ночь даже раненые из роты Бегова – Ткачев и Лубин, – перевязанные и обихоженные ротным лекарем, чувствовали: они здесь не просто солдаты, а освободители. Город дышал свободой, а французские пушки в цитадели молчали, покоренные не только свинцом, но и грозным словом великого старика [10] . Грохот недавнего боя и яростная перестрелка у цитадели остались позади, сменившись праздничным гулом освобожденного города. В одном из просторных садов близ набережной, под сенью старых каштанов, рота Бегова наконец-то дождалась своей «виктории». – Накатывай, ребята! – зычно скомандовал фельдфебель Милушкин, придерживая тяжелую ендову с казенным вином. – Сам Александр Васильевич за Турин кажному по большой чарке выставил, да наш Алексей Петрович от полковых щедрот ещё добавил. Пей, заслужили! Егеря, сбросив запыленные кафтаны и оставшись в исподних рубахах, расположились прямо на траве. У костра, над которым уже закипал огромный медный котел с говядиной и чесноком, по-хозяйски устроился Южаков. Он неспешно точил нож о брусок, поглядывая на бурлящее мясное варево. – Ну что, братцы, – подал голос Дорофеев, бережно принимая чарку из рук фельдфебеля, – дошли-таки, отдых. А помните, как на марше жарило? А как на стене припекло? Думал, там и останемся наверху. А Ваня-то, Ваня! Как жахнул своей «чугункой» в башню, так у меня до сих пор в ушах звон, будто в соборе на Пасху! – Да уж, Южак парень не промах, – хохотнул Лыков, утирая усы ладонью. – Только камни уж больно сильно сыпались, я едва успел свою фузею полой прикрыть. Гляди, Ванюш, у тебя на рукаве дыра – никак, француз зацепил? – Не француз, а кирпич туринский, – буркнул Южаков, не отрываясь от дела. – Когда от цитадели отходили, ядро в стену бахнуло, ну и осекло. Ничего, потом заштопаю. Чай, не на параде в Гатчине, похожу пока. Раненый Ткачёв сидел чуть в стороне, привалившись спиной к корявому стволу каштана. Нога его, туго перебинтованная чистым холстом, покоилась на охапке свежего сена. Лубин сидел рядом, протягивая товарищу сухарь, смоченный в вине. – Ешь, Ткач, нагуливай плоть, – добродушно ворчал Егор. – Лекарь Кочкин сказал, за неделю у нас всё затянется, коли кость не задело. Будем еще по прошпекту Невскому форсить, как хваты егерские! – Будем, – улыбнулся Ткачёв, вдыхая аромат похлебки. – Только бы до Петербурга дойти, а там пущай хоть в отставку. – Какая отставка?! – рявкнул Милушкин, проходя мимо с ендовой. – Мы еще Моро за хвост не поймали! Пейте, робята, да в котле глядите не сожгите. Наш-то Ляксей Петрович велел завтра к утру всем как стеклышко быть – в собор на молебен пойдем, при всем параде! – Ох, матушки, – простонал Филимон, вытряхивая из сапога набившийся песок. – Опять пуговицы драить… Нешто нельзя в походном виде? – В походном ты перед девками на сеновале стоять будешь, – отрезал подошедший Горшков. – А перед Господом и Суворовым надо чистым блестеть! – Перед девками лучше в исподнем, – пробормотал Филя и, увидев кулак ефрейтора, прикусил язык. В саду становилось всё теплее от огня и доброго вина. Егеря пересмеивались, вспоминая, как Калюкин в башне от порохового дыма чихал громче выстрела и как Лыков драчливого француза за шиворот из окна выставил. Соседний сад, где гулял эскадрон Воронцова, тоже гудел голосами и ржанием коней, и иногда через ограду летели шутливые ругательства – кавалеристы с пехотой привычно рядились. Теперь спор шёл – кто Турин «правильнее» брал, а кто Виктора лучше громил. Над столицей Пьемонта плыл густой аромат майской ночи, смешанный с запахом солдатских портянок и варева. Праздничные огни на палаццо отражались в темных водах По, а за каштанами роты Бегова начиналась новая страница истории – большая, громкая и победная. Южаков уже вовсю орудовал большой деревянной ложкой, пробуя варево, когда у садовой калитки послышались шаги и негромкое звяканье шпор. Из тени каштанов к костру вышел генерал Егоров. Он был без парадного мундира, в простом походном сюртуке, запыленном и расстегнутом у горла. Егеря, завидев командира, разом зашевелились, загремели котелками, пытаясь вскочить. – Сидите, сидите, орлы! – Алексей мягко, но властно махнул рукой. – Не на плацу. Отдыхайте, ребята, заслужили. – Ваше превосходительство, присаживайтесь к нашему костру! – вежливо, с поклоном обратился фельдфебель Милушкин, освобождая генералу место на трофейном французском барабане. – Душенина телячья как раз упрела, с чесночком, по-нашему. Не побрезгуйте, батюшка, солдатским угощением. Егоров не заставил себя долго ждать. Он присел на барабан, принял из рук Дорофеева чистую деревянную миску и, обжигаясь, зачерпнул густого варева. Егеря замерли, глядя, как генерал с аппетитом, причмокивая, ест их еду. – Добро, Ванюша, – кивнул Алексей Петрович, вытирая губы. – Хороший из тебя готовщик. Дома так скусно не кормили. Спасибо, ребята. За стену, за город… за всё спасибо. – Да полно вам, Алексей Петрович, – прогудел Лошкарёв, присаживаясь рядом. – Мы же за своё стоим. Вы нам честь егерскую, гвардейскую вернули, – он махнул волчьим хвостом. – Суворов – веру в викторию, так чего ж нам не воевать? В этот момент из соседнего сада, где расположилась рота Тарасова, донеслись протяжные звуки песни. Кто-то затянул «Вспомним, братцы, мы, славяне…», и десятки голосов подхватили мотив, выводя его высоко и печально. Егеря Бегова переглянулись и спрятали улыбки. – Слышь, – шепнул Калюкин Елизар, толкая в бок Филимона. – Эко ж тарасовские завели. Опять за душу тянут, как на поминках. Видать, винишко на них так действует – сразу в тоску кидает. – Пускай поют, – отозвался, услышав, Егоров. – Песня – она как молитва, у каждого своя. Тарасовские – народ душевный, им без лёгкой грусти воевать скучно. А вы же, беговские, вы у меня кремень. Тихие, да злые в деле. Каждому своё. Алексей Петрович принял поднесенную Милушкиным чарку, пригубил и передал её по кругу. – Отдыхайте сегодня. Завтра – молебен, а там, как Суворов скажет. Француз от Турина побежал ходко, может, прикажут пятки ему прижечь, пока не опомнился. Генерал поднялся, по-отечески положив руку на плечо раненому Ткачёву. Взъерошил волосы на голове Лубину. – Поправляйтесь, братцы, по Невскому еще вместе пройдём в парадной коробке. Он ушел так же тихо, как и появился, растворившись в тени каштанов. А в саду еще долго горел костер, и егеря сидели в молчаливом согласии, слушая далекую песню тарасовцев и глядя на звезды, которые в эту ночь светили над Пьемонтом по-особенному ярко. Ночь в Турине не принесла сна высшему командованию. В просторной зале палаццо, освещенной пучками восковых свечей, царило тяжелое, напряженное молчание. На огромном дубовом столе была расстелена карта Северной Италии, придавленная по углам тяжелыми бронзовыми подсвечниками. Вокруг стола сгрудились генералы союзной армии. Багратион, потомок грузинских царей, стоял чуть поодаль, нервно теребя темляк сабли. Егоров, разглядывая присутствующих, выглядел спокойным. Рядом с ним переступал с ноги на ногу командир казаков – атаман Денисов, чуть дальше стояли ещё три русских генерала. Напротив, в напудренных париках и ослепительно белых мундирах, застыли австрийцы: Мелас, Бельгард и Кейм. Все взгляды приглашённых на совет были прикованы к седому старику в одной белой рубашке и кюлотах, который стремительно прохаживался вдоль стола. Суворову. Главнокомандующий внезапно замер и ткнул сухим пальцем в длинный изгиб реки. – Господа! – Голос фельдмаршала прозвучал резко, как щелчок кнута. – Имея протяженный фронт по реке По, – он энергично провел рукой с запада на восток, – мы с вами завязли. Глядите: Алессандрия в осаде, Миланская крепость и Мантуя в осаде, Тортона тоже окружена войсками. Теперь еще и Туринская цитадель у нас под носом заперлась. Он обернулся к австрийцам, и его глаза сверкнули недобрым огнем. – Половина нашей армии стоит в осадах! Это скверно! Слышите? Скверно! Бить врага нужно кулаком! – Суворов с силой сжал костлявую руку в кулак и ударил им по столу так, что звякнули приборы. – Венский же двор заставляет нас распыляться! – Он поднял руку перед лицом генерала Меласа, широко расставив пальцы: – Вот ваша стратегия, милостивый сударь! Растопыренная ладонь! Пять пальцев и все в разные стороны! Ни одного просто так без одобрения Тугута [11] не сожмешь. А неприятель? Александр Васильевич склонился над картой, его палец быстро зачертил линии. – Неприятель имеет три силы. Генерал Моро отступил к Лигурии. Макдона́льд со своей армией марширует из Неаполя на север. А в Альпах, – он ткнул в горные хребты, – в Альпах засел Массена со своей Гельветической армией. Что мы видим? Суворов широким жестом изобразил на карте огромную фигуру с вершиной в Швейцарских Альпах и основанием в Апеннинах. – Треугольник, господа! Острый угол сверху, широкое дно снизу. Все три вражеские армии до сего момента раздельные. И в этом их слабость! Но и наша слабость в том же! Мы заняты бесплодными осадами крепостей, пока люди нужны в поле. Стоит французам объединиться – и всякое равновесие тут же падет. Мы окажемся в мешке! Суворов выпрямился, обвел присутствующих горящим взглядом и, чеканя каждое слово, произнес: – Самое первое – ни в коем случае не дать слиться Макдональду и Моро! Разбить их по частям! Разрезать этот треугольник пополам! Не пустить неаполитанскую армию к долинам реки По! В тусклом свете свечей лицо фельдмаршала казалось высеченным из камня. Он резко взмахнул рукой, будто отсекая лишнее. – Милан наш! – выкрикнул он, и голос его эхом ушел под своды залы. – Ломбардия очищена, а скоро падёт и Туринская цитадель. Ключи от Пьемонта у нас в кармане. Но что толку в ключах, господа, когда двери со всех сторон подпирают?! Он снова склонился над столом. Его сухой палец хищно заскользил по Апеннинскому хребту, вычерчивая маршруты врага. – Глядите сюда! – Фельдмаршал ткнул в район Генуи. – Моро скоро засядет в лигурийских скалах. Он затянет раны после Адды, ведь он окончательно не разбит! А с юго-востока, от самого Неаполя, движется на север Макдональд. Тридцать пять тысяч отборных штыков! Он рвется к Римини, он хочет пробить дорогу в речную долину. И что мы видим? Половина нашей армии топчется под стенами Алессандрии, Мантуи и этой треклятой цитадели. Осады – это бесплодное занятие для тех, кто боится поля! Суворов с силой сжал костлявые пальцы в кулак и нанес короткий, злой удар по карте – туда, где дороги из Неаполя и Генуи сходились к северу у речного русла. – Повторюсь: бить нужно собранным кулаком! Первое и самое важное – не дать Макдональду соединиться с Моро! Разрезать их пополам, пока они в пути. Встретить неаполитанскую армию на марше и разбить её в прах. А потом – взяться за Моро! Скорость, господа! Глазомер, быстрота и натиск! Ноги кормят штык! Мелас в своем ослепительно белом, отделанном золотом австрийском мундире натужно кашлянул и заговорил, пытаясь напомнить о важности удержания завоеванных крепостей. Но Суворов, не дослушав, яростно отмахнулся от него, как от назойливой мухи. – Крепости – это камни! – отрезал фельдмаршал. – Живая сила врага – вот наша цель! Не будет живой силы в поле – и крепости сами падут к нашим ногам! Главнокомандующий снова склонился над картой, прищурив один глаз, словно высматривая врага сквозь прорезь прицела. – Горы! – Он с силой ткнул костлявым пальцем в Апеннинский хребет, где бумага была уже затерта до дыр. – Горы не глухой забор, в них всегда есть калитки. Перевалы! Кто держит перевалы, тот держит Моро за горло. Алексей Петрович, гляди сюда! Егоров послушно склонился над столом, следя взглядом за движением руки фельдмаршала. Палец Суворова замер на крохотном значке, обозначающем населённый пункт. – Крепость Чева, – произнёс Суворов, и глаза его азартно блеснули. – Она запирает выход в долину Танаро. Если мы там засядем, Моро из своих лигурийских скал и носа не высунет. Не сможет он быстро пойти на соединение с Макдональдом, имея перед собой твой полк, закрывающий перевалы. Время, мы заберём у него самое главное – время! Понимаешь, генерал? – Понимаю, Александр Васильевич, – глухо отозвался Егоров, вглядываясь в хитросплетение горных троп. – Запереть французов в горах, отрезать от равнины. – Верно! – Суворов азартно потер руки, едва не задев подсвечник. – Но одних твоих егерей мало, а дать больше войск не могу, если только казачий полк. Там в горах народ злой, французом до печёнок обиженный. Инсургенты! Патриоты! Бывшие гвардейцы италийских княжеств. Вооружай их, Алексей Петрович. Дай им ружья из трофейных, дай пороху. Пусть за каждым камнем француза ждет пуля. Местный житель – он каждый куст знает, он нам и разведка, и заслон. Опирайся на них, они – наша сила! Тут генерал Мелас, чей расшитый золотом мундир сиял в пламени свечей, не выдержал. Он выпрямился во весь рост, и лицо его выразило крайнюю степень аристократического возмущения. – Позвольте, господин фельдмаршал! – Голос австрийца дрожал от негодования. – Гофкригсрат категорически против вооружения черни! Это безумие – раздавать ружья мужикам. Сегодня они стреляют во французов, а завтра?! Регулярная армия не может мараться союзом с бунтовщиками. Это против всех правил и приличий войны! Суворов обернулся к нему так резко, что Мелас невольно отшатнулся. – Правила?! Приличия?! – прошипел Суворов, нависая над картой. – Ваши правила велят нам стоять под стенами и ждать, пока нас в кольцо возьмут?! Мои же правила – бить врага везде, где он дышит! Если мужик берет вилы, чтоб воевать за свой дом, – он мне первый союзник. Егоров! Не слушай венских канцелярий. Иди на юг, к Чеве. Занимай перевалы, бери инсургентов под руку. Пусть Моро в этих скалах задохнется! Две недели, Алексей, всего две недели! И нам этого хватит – Моро не поспеет к Массене. А потом уж на марш и к основному войску, инсургенты и сами замедлят французов. Австриец открыл было рот, чтобы сослаться на высочайшие инструкции из Вены, но Суворов уже не слушал. Он размашисто, едва не прорвав пером бумагу, начертал приказ. – Ступай, Алексей Петрович. Твоя задача – Апеннины. Запри эти двери на засов. А мы с Петром Ивановичем и прочими верными генералами пойдем наблюдать Макдональда в поле. С богом! Утро 18 мая в Турине выдалось тихим. В соборах еще плыл дым ладана после праздничного молебна, а по улицам гуляли нарядные горожане. Туринцы подносили солдатам вино и сладости, а русские солдаты, заслужившие отдых в городских боях, лениво щурились на солнце, расположившись на площадях после заутренней службы. Но в расположении полка Егорова никакой благости уже не было – там кипела работа. Пока остальная армия отсыпалась и отдыхала, егеря уже укладывали свои заплечные мешки и проверяли оружие. – Куда ж нас опять? – ворчал Филимон, уминая в холщовый мешок лишний десяток сухарей. – Не дали городом полюбоваться, ишь, засуетились. – Молчи, Филька, – отрезал Горшков, туго стягивая завязки. – Слыхал, что в арсенале взяли? Тридцать тысяч ружей французишки бросили, и пушек тьма! Коль столько ружей грузим с порохом, значит, дело серьезное. Не для парада нас с таким добром в горы тянут. В тыловой части полка суетились интендантские. Самый старший, Александр Павлович Рогозин, сверяясь с ведомостями, покрикивал на подчиненных. Провиантмейстеры, ездовые и писари сбились с ног, принимая из главного штаба три сотни вьючных лошадей. Животных грузили плотно: крепили на них ящики с французскими ружьями, мешки с порохом, тюки с сухарями. – Прохоров! – гремел Рогозин. – Укладывай плотнее! Пять пудов на коня, не больше, нам по кручам лезть. Каждое ружье на счету, инсургентам это добро везем! Казачий полк генерал-майора Поздеева уже выстроился у южной заставы. Казаки, попыхивая трубками, ждали сигнала. Егоров, верхом на своем гнедом, выехал к голове колонны, где командир отдавал последние указания сотникам. – Ну что, Григорий Михайлович, – Алексей поравнялся с казачьим генералом, – путь неблизкий. К вечеру горы синеть начнут. Твоя задача – идти впереди. Хватай любого, кто из Чевы высунется или туда пойдёт. Мне нужно доподлинно знать, сколько там в гарнизоне сидит, а может, и о главных силах Моро весть будет. – Не беспокойся, Алексей Петрович, – спокойно ответил Поздеев, поправляя вальтрап. – Мои ребята каждый куст на пути обнюхают. Коли засада или дозор – узнаешь раньше, чем пыль уляжется. В горах налегке сподручнее, так что без вьюков пойдём, это вот вам непросто придется всё везти. Ладно, пошли мы. С богом! Григорий Михайлович коротко кивнул, взмахнул рукой, и казачий полк слитным топотом ушел на юг. Вслед за ним, под позвякивание конской упряжи, начал выходить конно-егерский эскадрон Воронцова. Андрей коротко козырнул Егорову – его дозорным предстояло идти вторым эшелоном, связывая казачью разведку с основной колонной. К вечеру, когда жара спала, двинулась и пехота. Повозки скрипели под весом трофеев, вьючные лошади мерно цокали копытами по камням. Полк Егорова выходил из Турина тяжелым, уверенным шагом. – Гляди, ребята, – шепнул Дорофеев, поправляя лямки заплечного мешка и оглядываясь на затихающий город. – Другие гуляют, а мы опять в дорогу. Но, видать, оно того стоит, раз Суворов нас первых послал. Первую ночь полк шел без остановки, выигрывая время у зноя. Весь следующий день егеря провели на равнине, укрываясь от палящего солнца в редких рощах и грамотно распределяя силы. Только когда жара спала, Егоров снова поднял роты. Пройдя поворот на Альбу, к середине второй ночи колонна наконец достигла предгорий. Здесь воздух сразу изменился: потянуло резкой, бодрящей прохладой. Под утро, когда небо начало наливаться тяжелой синевой, генерал разрешил привал. Вдоль дороги замигали огоньки бивуачных костров. Егеря споро принялись за дело – в котелках закипела вода, и по лагерю поплыл дух походной еды. Готовили привычный «толкан»: в крутой кипяток засыпали обжаренную ячменную муку, туда же бросали мелко крошенное сушеное мясо. Варево быстро густело, становилось сытным и духовитым. Ели вприкуску с сухарями, запивая горячим травяным взваром. В сером, синеватом рассвете впереди, за белёсой пеленой тумана, проступала исполинская громада Апеннин. Горные хребты в этот час казались иссиня-черными. – Гляди, ребята, – негромко произнёс Квашнин, кутаясь в поношенный кафтан и ежась от утренника. – Неужто нам по самым верхам лезть? Там, поди, и облака под ногами будут. Боязно. – Бойся не бойся, а горы – они и есть горы, – отозвался ефрейтор Чижов, прихлебывая из кружки. – Это тебе, Панкратка, не по равнине шагать. Тут ноги крепкие нужны. То ли еще будет, когда в скальные теснины зайдем. Там эхо такое, что каждый чих за версту слыхать. А громко крикнешь – обвалом накроет. – Да ну тебя, Карпух! – отмахнулся ветеран Гнездилов. – Пугаешь молодых. Главное, чтоб француза там поменьше было, а то встретят нас из-за каждого камня. Вот где маята-то – из-за них выковыривать. Вспомни сам Персидский поход. Три часа сна пролетели как минута. Резкий сигнал горна и сухая дробь барабанов подняли роты, когда солнце еще не показалось из-за гор. Егеря вскакивали и подхватывали свои заплечные мешки, стряхивая остатки сна. Колонна снова начала вытягиваться на дороге и пошла ускоренным шагом. Первой, рассыпав строй в гибкую цепь, вперед устремилась дозорная рота Осокина. Разведчики-егеря двигались легко, бесшумно, то и дело растворяясь в придорожных зарослях. Следом пошли стрелковые роты батальона Скобелева, а в самом центре, под охраной, заскрипел по начавшемуся подъему обоз с трофейным оружием. Алексей верхом на гнедом смотрел, как его полк уходит в горы. Впереди была Чева. Глава 7. Чева Солнце едва коснулось верхушек хребтов, когда из сизого утреннего тумана навстречу колонне вынырнул казачий разъезд. Кони под всадниками шли ходко, бока их были влажные, а наконечники пик, обмотанные тряпицей, чтобы не блестели, мерно покачивались над головами. – Эгей, свои! – весело гикнул передний казак, придерживая лошадь у самого края придорожных зарослей. Унтер Смаков, из дозорных Осокина, чуть отвел ствол штуцера в сторону, но взгляда не смягчил. Лицо его, серое от дорожной пыли, оставалось угрюмым. – Вижу, что свои, – проворчал он, сплевывая под ноги. – Орешь на все ущелье. Чай, не на ярмарке. Ну, чего надо?! – К генералу вашему. К Ляксею Петровичу дело имеем! – отозвался казак, поправляя папаху. – Хорунжий Шестопалов с вестями от Григория Михайловича, полкового командира. Егоров придержал гнедого, заслышав знакомый голос. К нему выехал старый знакомец – Ефим. Вид у полусотенного был лихой: чекмень запылен, за широким поясом – пара трофейных пистолей, а на боку – верная сабля в потертых ножнах. Лицо казака, заросшее жесткой щетиной, светилось сдержанным азартом. – Здравия желаю, Алексей Петрович! – Хорунжий лихо козырнул, осадив коня в паре шагов. – Григорий Михайлович велел вам передать, что путь до Чевы чист. Моя полусотня поутру французский пикет на повороте в узлы завязала. Троих живьем взяли, сонные были, даже за ружья схватиться не успели. – Добро, Ефим. Что Поздеев о крепости говорит? – Егоров подался вперед, вглядываясь в лицо всадника. – Григорий Михайлович уже под самыми стенами кружит, – вполголоса, переходя на деловой тон, ответил Шестопалов. – Дозорные донесли, что в Чеве французов сотни три, может, чуть более. Службу несут лениво, по-домашнему. Видать, не ждут нас с этой стороны. Генерал передал, что ежели пехота поднажмет, то можно попробовать забрать крепостицу с налета, пока они там глаза протирают. Егоров задумчиво посмотрел на синеющие впереди ущелья. Триста штыков в каменном замке при пушках – орешек крепкий, но если застать врасплох, можно и без осады обойтись. – Поднажмем, Ефим. Передай Григорию Михайловичу: через два часа полк будет у развязки. Пусть казаки коней не томят, но и глаз с ворот не спускают. – Сделаем, вашпревосходительство! – Шестопалов крутанул коня на месте и, взметнув облако дорожной пыли, умчался обратно к своим. Алексей обернулся к подходившим ротам. Егеря шли споро, позвякивая флягами и поправляя лямки заплечных мешков. Усталость после недавнего отдыха как рукой сняло. Полк Егорова скрытно втянулся в густые заросли на склоне – здесь, в предгорьях, скалы были густо перемешаны с рощами съедобного каштана и приземистого скального дуба. Подлесок из дикого орешника и колючего дрока стоял плотной стеной, надежно укрывая егерей и казаков от глаз с крепостных стен. Генерал-майор Поздеев уже ждал Егорова, пристроившись за выступом серого известняка. Григорий Михайлович отложил подзорную трубу и жестом подозвал Алексея. – Гляди, генерал-батюшка, – негромко проговорил он, указывая на куртину. – Вон там, у пушки левой, часовой прислонился, долго так стоит – почитай, что спит стоя. А во дворе, видишь, дымок вьётся? Кашу, видать, варят, сердешные. Никакого дозора со стороны ущелья, все, кто есть на стенах, на Туринский тракт пялятся. Егоров припал к трубе. Французы и впрямь несли службу спустя рукава. Один канонир лениво протирал ветошью ствол орудия, двое солдат на парапете о чем-то весело переговаривались, не думая вести наблюдение за окрестностями. Несколько человек прохаживались по верху стен, трое стояли у открытых створок ворот. – Сонное царство, – подтвердил Алексей, сворачивая трубу. – Сколько их там всего, Григорий Михайлович? Триста, говоришь? – Да не больше, Алексей Петрович, – подтвердил тот. – Половина – инвалиды из местных гарнизонов, да маршевая рота из новобранцев ещё застряла. Но ежели ворота запрут да к пушкам прыгнут – кровью умоемся, пока эти стены грызть будем. Поздеев подался ближе, его глаза азартно блеснули. – Задумка у меня такая: ворота-то у них совсем не заперты, только решетка, да и та приподнята. Сейчас мои казачки, человек десять, переоденутся в местное тряпье – благо трофейного полно. Подкатим к воротам пару-тройку арб с сеном, вроде как фураж и провиант везем. Пока они будут там лаяться – мы ворота арбой и подопрём. Даже если и скинут решётку вниз – её повозка застопорит. А твои егеря из зарослей как вымахнут – и сразу в проём! А там и мои сотни подлетят. Главное – это пушкарям на стенах пальники зажечь не дать. Егоров задумчиво потер небритый подбородок. – Дерзко, Григорий Михайлович. Ох, дерзко… А если раскусят раньше времени? Поздеев обернулся к Егорову и прищурился: – Да нет, до поры до времени не раскусят, если уж только у самых ворот. Одно худо, Алексей Петрович. Мои ребята только ведь саблей махать умеют да по матушке кричать. А там, у ворот, капрал какой-нибудь обязательно лаяться начнет – кто такие, зачем сено? Хорунжий мой, он рожу, конечно, скорчит, шляпу на глаза нахлобучит, но как только рот откроет – всё ведь тогда, пиши пропало. Есть у тебя кто из господ офицеров, чтоб по-французски складно балякал? Алексей задумчиво кивнул и жестом подозвал подпоручика Завражского из конно-егерского эскадрона. Молодой офицер, подтянутый и сосредоточенный, мгновенно вырос перед генералами. – Вот, Григорий Михайлович. Сей подпоручик в кадетском корпусе за произношение похвальный лист имел. По-французски не хуже нашего говорит. Если сменит мундир на крестьянский кафтан – сойдет за сына местного мельника. Он и будет зубы заговаривать. Только погрязней лицо ему сделать. – Вот и славно! – Поздеев хлопнул по колену. – Ефимка, принимай подпоручика в артель. Переодевайтесь живо, ребятки. Арбы уже за поворотом, сено свежее, духмяное, с горкой. Капрал и не учует, что под ним казаки затаились. Через полчаса по пыльному подъезду к Чеве медленно потянулись три тяжелые арбы. Колеса жалобно ныли и скрипели, волы лениво переставляли копыта. На переднем возу, свесив ноги и лениво помахивая хворостиной, сидел Шестопалов в широкой соломенной шляпе. Рядом, в заношенном жилете, понуро шел Завражский, изображая смертную усталость. В самой крепости было по-прежнему тихо. Тяжелая кованая решетка – герса – была поднята лишь наполовину. Французский капрал, истый галл с лихо закрученными усами, лениво отлепился от притолоки и вышел навстречу, преграждая путь штыком фузеи. – Halte-là! – звонко выкрикнул он, подозрительно оглядывая возы. – Où allez-vous, paysans? Qu’est-ce que c’est que ça? (Стой! Куда прёте, мужики? Что это такое?) Завражский, не дожидаясь, пока арба замрет, затараторил на чистейшем парижском наречии, активно размахивая руками и мешая жалобы с проклятиями в адрес интендантов, которые «забыли оплатить прошлую поставку», но приказали везти свежее сено лично для лошадей господина коменданта. Капрал опешил от такой беглой и дерзкой речи «деревенщины», его подозрительность сменилась замешательством. Он опустил фузею, вслушиваясь в знакомые с детства интонации, а Шестопалов тем временем перехватил в левую руку хворостину и положил правую на сено, в котором у него лежал взведенный пистоль. Шестеро укрытых казаков затаили дыхание, сжимая в руках обнаженные сабли и пистоли. По периметру крепости, сливаясь с серыми камнями и кустами орешника, уже выползали на позиции лучшие полковые стрелки. Штуцерники, волонтёры особой команды и те егеря, что были искусны в точной стрельбе из гладкоствольных фузей, замерли, ловя в прорези прицелов каждую фигуру на куртинах. Их задача была предельно ясна: выбить любого, кто посмеет поднять ружьё или броситься к пушкам. Волкодавы Осокина в это время уже на четвереньках выползали из зарослей, замирая при каждом окрике у крепости. До ворот оставался один короткий бросок по открытому въезду. В «зеленке» за поворотом дороги сдерживали коней три сотни самых ярых казачьих всадников, готовых по первому же сигналу ворваться в проём. Там же изготовились и две стрелковые роты – Максимова и Бегова, составив костяк группы захвата. Подпоручик, продолжая возмущенно размахивать руками, сделал полшага назад, давая Шестопалову простор. Капрал, окончательно сбитый с толку напором «сына мельника», уже открыл было рот, чтобы что-то ответить, как вдруг Завражский резко обернулся и махнул рукой. – Бей! – рявкнул Шестопалов, выхватывая пистоль, и оглушительно свистнул. В ту же секунду сено на арбах вздыбилось. Шестеро казаков, словно черти из табакерки, вымахнули наружу. Сухо хлопнули выстрелы пистолей в упор – воротный караул, не успев даже охнуть, полетел на камни. Хорунжий, не тратя времени, в два прыжка оказался у рычага герсы, а казаки с обнаженными саблями уже врывались в проём воротной арки. – Ура-а-а! – разорвал утреннюю тишину яростный крик сотен глоток. Из орешника, сверкая штыками, лавиной хлынули егеря Осокина. На стенах Чевы началась паника: французские стрелки пытались высунуться из-за зубцов, но тут же падали, сраженные меткими пулями егерских штуцерников. Канонир у левой пушки, только потянувшийся к фитилю, рухнул навзничь с пробитой головой. По пыльному взвозу, выбивая искры из камней, уже неслись казачьи сотни, а следом за ними летели роты егерей. Чева, еще минуту назад сонная и мирная, превратилась в бурлящий котёл. Воротный караул был выбит в первые же секунды: пистолетные выстрелы в упор и злые удары сабель не оставили французам никакого шанса. Пока Завражский с тремя казаками, прикрываясь выступами стен, вел беглую перестрелку с выбегающими во двор солдатами гарнизона, Шестопалов с остальными казаками из группы захвата бросился к стене арки. Там, в глубокой нише, крепился воротный механизм. Тяжелая чугунная цепь уходила вверх, к блокам. Хорунжий рванул стопорный рычаг, и четверо, навалившись всей массой на рукояти во́рота, начали с хрипом вращать вал. – Навались, ребята! Дружней! – рычал Ефим, сам вцепившись в засаленное железо. Скрежеща и высекая искры из пазов, кованая герса медленно, по дюйму, поползла вверх. В образовавшийся проём тут же проскользнули еще двое казаков, открыв огонь из подобранных фузей. Наконец, когда герса с грохотом зафиксировалась в верхнем положении, Шестопалов выскочил из арки и, сорвав шляпу, бешено замахал ею в сторону несущейся подмоги. – Сюда, ребята! – взревел он. – Проход открыт! В открытый зев ворот, оглашая своды гиканьем, влетели казачьи сотни Поздеева. Следом за ними в арочный проём ворвались егеря дозорной роты Осокина, а уж за ними, сверкая штыками, хлынули стрелковые роты Бегова и Максимова. Теперь это был уже не просто налет, а самый настоящий штурм. Конница пролетала двор насквозь, рубя замешкавшихся на ходу, а пехота, рассыпаясь по галереям и лестницам, прижимала французов к стенам. Грохот выстрелов и лязг стали заполнили всё пространство крепости. Прошло менее четверти часа, и шум внутри Чевы пошел на убыль. Из задымленных казарм и конюшен казаки и егеря выводили защитников – бледных, с перекошенными от пережитого потрясения лицами. Солдаты-новобранцы из маршевой роты и пожилые инвалиды гарнизона испуганно жались к каменным стенам, поспешно складывая ружья в указанные места. Комендант вышел в центр двора. Руки его заметно дрожали, но он старался сохранять офицерскую выправку. Увидев русских генералов, въезжающих во двор, француз замер и, когда всадники осадили своих коней, обратился к Егорову с надломленной твердостью: – Я шеф де батайон [12] де Вильнёв, комендант Чевы. Мы признаем поражение и передаем вам крепость, господин генерал. Но я прошу вас о милости, принятой между благородными противниками: оставьте моим офицерам их личное оружие. Это вопрос нашей чести. Алексей спокойно выслушал коменданта. Его лицо, покрытое дорожной пылью, оставалось непроницаемым. Он посмотрел на майора сверху вниз, в его взгляде не было издевки – лишь суровая правда войны. – О чести, господин майор, следовало помышлять до того, как крепость оказалась в наших руках, – негромко, но отчетливо произнес он. – Вы её не можете нам передать, потому как она уже взята штурмом. Сейчас же речь идет о безопасности уже моих солдат. Я не могу оставить оружие в руках тех людей, чей гарнизон только что был взят с боем. Генерал перевел взгляд на стоявших в стороне французских офицеров и продолжил: – Разоружиться немедленно. Всем. Шпаги, тесаки и личные пистоли сложить здесь, в общую кучу. Даю вам слово русского генерала: с пленными будут обращаться согласно военным обычаям, но никаких исключений для холодного или огнестрельного оружия я не допущу. Подполковник Хлебников, принимайте сдачу и следите за порядком! Комендант, осознав, что решение русского генерала окончательное и обсуждению не подлежит, медленно склонил голову. С сухим звоном его шпага легла на брусчатку. Вслед за ней на камни посыпалось и остальное офицерское железо. – Шестопалов! – подозвал хорунжего Поздеев. – Всех пленных отвести в нижние казармы. Нужно обеспечить людей провиантом и водой. Мы воюем с армией, а не с безоружными. Егеря и казаки действовали без лишней суеты: четкими командами и жестами они направляли всех пленных к подвалам цитадели. А на стенах уже вовсю хозяйничали стрелковые роты, занимая позиции и готовя захваченные орудия к бою. – Ну что, Алексей Петрович, дело сделано, – Поздеев снял папаху и вытер лоб рукавом. – Засов на Апеннинах заперт. Глава 8. В сердце гор Утро в Чеве выдалось хмурое. С гор тянуло сыростью, а солнце никак не могло пробиться сквозь серую пелену облаков. В крепости уже вовсю кипела работа – егеря разбирали завалы, оставшиеся после вчерашнего штурма, стаскивали в кучу трофейные ружья, выносили тела. У пушек на стенах суетились пионеры Вьюгова, разворачивая жерла в сторону перевала. Егоров с Поздеевым стояли на угловой башне, оглядывая открывающуюся панораму. На юге, куда уходила дорога, темнели горные хребты, подёрнутые утренней дымкой. – Красиво тут, чёрт возьми, – проворчал Поздеев, поправляя папаху. – Только вот красота эта, Петрович, – ловушка. Француз, он ведь хитрый, полезет через перевалы, когда ему сподручней будет, хоть в тот же туман, а мы тут сиди, жди. – Не просто так надобно ждать, Григорий Михайлович, – Алексей покачал головой. – Суворов велел накрепко запереть двери. Значит, надо их не только запереть, но ещё и плечом подпереть. Чева – это, считай, как засов, но сама по себе крепость проход не удержит, ежели Моро всей армадой попрёт. Нам нужны глаза и уши в горах. И руки из местных. Он кивнул в сторону ворот, где уже толпились человек сорок пьемонтцев в самых разных одеждах – от крестьянских кафтанов до остатков мундиров национальной гвардии. Мужики, парни, даже несколько пожилых дядек с охотничьими ружьями. Впереди всех замер высокий жилистый мужчина в потрёпанном мундире без знаков различия. В его решительном взгляде читалась былая военная выправка, а в смоляных волосах белела широкая седая прядь. – Ваше превосходительство, – обратился к Егорову подошедший Скобелев, – местные просятся к вам. Тот, что в мундире, по-французски разумеет, говорит, что офицером был у пьемонтцев в Турине. А потом его полк распустили. – Зови, – коротко бросил Алексей. Пьемонтец взлетел на башню легко, будто всю жизнь только и делал, что скакал по горам да по крутым ступеням. Замерев в двух шагах, он лихо щелкнул каблуками и приложил руку к груди. – Синьор генерал, я – капитан Джузеппе Тассис, бывший офицер армии его величества короля Сардинии. Мои люди – охотники, пастухи, почти все с ружьём управляться умеют. Мы хотим драться с французами. Они у нас всё отняли – дома, семьи, честь. Дайте нам оружие с порохом, возьмите под своё управление, и мы покажем вам все тропы, какие только есть в этих горах. Генерал оглядел его с головы до ног. Лицо, иссеченное ветрами, мозолистые ладони, горящий взгляд – нет, такой не должен врать. – Оружие дадим, капитан, – произнёс он на ломаном французском. – Трофейное. Порох и пули – тоже получите. Но условие одно: беспрекословно слушаться моих офицеров как своих командиров. В бою – ни шагу назад без приказа, не бежать и своих не бросать. Согласны? Тассис выпрямился: – Синьор генерал, мы не наёмники. Мы за свою землю воюем. Прикажите – и мы все умрём, но француз через перевал не пройдёт. – Умирать не нужно, капитан, – усмехнулся Алексей. – Приказываю жить и служить своей земле. Смерть – дело нехитрое, всегда успеете. Ступайте к интенданту, он на складе вам выдаст ружья и все припасы. Как только вооружитесь, приказываю строиться на плацу, я лично на вас посмотрю. Пьемонтец козырнул и сбежал вниз. – Лихой, – заметил Поздеев. – Только вот, боюсь, обуза это, Алексей Петрович. Мужики да против регулярной пехоты… Ну что они сделают? – А ты вспомни, Григорий Михайлович, как мы в турецкую с запорожцами ходили. Тоже ведь не регулярные войска были, а сколько пользы принесли. Здесь горы, тут каждый камень или скала, почитай, крепость. Местный человек все тропки в округе знает, каждый родник ему открыт. А француз в этих горах – как слепой котёнок. Вот мы ему глаза-то и выколем, местных к себе приняв. Пока в крепости раздавали трофейные ружья и учили пьемонтцев, как правильно заряжать французские фузеи и работать штыком, дозорная рота Осокина и пара сотен казаков Шестопалова уже ушли в горы. После долгого марша егеря, воспользовавшись затишьем, ближе к вечеру расположились в расщелине: чинили мундиры и обувку, обихаживали оружие, занимались своими нехитрыми повседневными делами. Комов, сидя на корточках у костра, помешивал в котелке толкан. Рядом Дымов Кузьма, кряхтя, перематывал портянку. – Вот скажи мне, Гордей, – проворчал он, взглянув на товарища, – чего мы опять в горочку полезли? Вон ведь она, крепость каменная – за спиной, надёжная. Сидели бы себе за стенами да поплёвывали на француза. А нас опять в скалы, по расщелинам прятаться. – А ты, Кузька, в крепости только и годен сидеть! – буркнул подошедший со спины унтер Аникеев. – Тебя бы первого на лицевую стену выставить, чтоб французу было в кого картечью палить. А мы тут тихо, по-егерски в скалах засядем, чтобы ежели что – ворогу из-за камня сразу под дых. – Оно-то, конечно, так, – не унимался Дымов, – да ведь ноги-то не казённые, их жалко. – Не ной, – отрезал Комов. – Каша поспела, сейчас трапезничать будем. Лучше котелки поставь на огонь, как раз артели для взвара воду нагреем. В этот момент из-за валунов вынырнул запыхавшийся молодой егерь Митроха. – Борис Матвеич, их благородие, капитан Осокин, всех ротных командиров к себе кличет, за вами послал! – доложился он унтеру. – Передал всем отделениям и взводам быть готовыми к маршу! – О как! – Аникеев крякнул, подхватил штуцер и размашисто зашагал к месту сбора. – Кузька, чего застыл, артель кличь! – рявкнул Комов. – Нужно перекусить успеть, а то сейчас опять в горы погонят. Миновало с четверть часа, и унтер-офицер вернулся, хмурый, с недобрым азартом в глазах. – Снаряжайся скорее, ребята, – бросил он, запыхавшись. – Казаки языка приволокли. Французский сержант из какого-то гусарского полка. Грамотный, показал нашему ротному на карте, где их передовые пикеты стоят. Ещё говорит, что верстах в десяти отсюда, в большом ущелье, ажно целый батальон на отдых расположился. Ждёт дивизию генерала Виктора, чтобы авангардом вперед идти. А ежели французы перевал раньше нас займут – пиши пропало. Генерал Егоров приказал не медлить, бить первым. Выступаем через десять минут, налегке: с собой только ружья да патроны. Мы, как дозорная рота, идем самыми первыми. С нами штуцерники Афанасьева, а пьемонтцы тропу покажут. Стрелковые роты позже подтянутся. Комов быстро ополоснул котелок, засунул его в мешок, чтоб не гремел. Проверил кремень на штуцере, подтянул ремни. На душе было тревожно и в то же время привычно. Сколько раз уже так было – рывок днём или ночью, в горах или на равнине, засада, атака, короткий бой. И потом снова вперёд. Так и тут, в Италийской земле. Ничего, сдюжим. Солнце, описав широкую дугу, зацепилось за острые пики. Узкая, извилистая тропа вилась по самому краю пропасти. Местами идти приходилось гуськом, вжимаясь плечом в холодный скалистый бок. Далеко внизу глухо рокотала река. Впереди, в сизых сумерках, бесшумными тенями мелькали пьемонтцы. Они двигались легко, перепрыгивая через валуны, точно горные козлы. Пяткин, командир волонтёров, пристроился рядом с Егоровым. За спиной у него в кожаном чехле угадывался силуэт новенькой «четырёхлинейки». – Ваше превосходительство, разрешите, – негромко обратился он к генералу. – Ежели до батальона французов дойдём, как они нас встретят? У них ведь, почитай, и пушки там имеются? – Имеются, Игнат, – ответил генерал, не оборачиваясь. – Три орудия, как казаки донесли. Потому вас и Афанасьевских в авангард и поставил. Ваша главная задача – выбить канониров, как только заварится каша, а ротные штуцерники по офицерам ударят. Остальное – дело батальонов и казаков. Главное сейчас это подобраться к французу незаметно. Осокинские ребята тертые, не зашумят, осматривая. А там подтянемся и на месте разберемся, как лучше встать. Волонтёры несли свои винтовки бережно, словно детей. Кудряш шагал сразу за Пяткиным, то и дело поправлял чехол. Рядом с ним, тяжело дыша, плёлся Макарыч. Старому ветерану было привычно лазить по таким кручам, но годы уже брали своё, и видно было, что он притомился. На предложение отдохнуть или отдать винтовку он только отмахивался. – Ничего, – сипел Дубков, вытирая пот, – я ещё о-го-го. Вспомни, Ванька, как мы два десятка лет назад через Балканы перли… – Помню, дядька, – отвечал Кудряш. – Только там хоть тропинки широкие были, а тут – черт-те что. Скачем хуже горных козлов. Ночь окончательно накрыла горы, и шаг замедлился. Теперь приходилось сторожиться вдвойне, чтобы не сорваться с обрыва в черную пустоту. Спустя два часа изнурительного подъема проводники, наконец, замерли. Капитан Тассис, пригнувшись, подобрался к залегшему за валуном Егорову. – Синьор генерал, – прошептал он, – вот она, нужная долина. Как раз там и разбит лагерь неприятеля. Видите, сверкают огни? Французы костры открыто жгут – похоже, ничего не боятся. Внизу, в обширной котловине, действительно горело множество костров. Вокруг них копошились люди, в мерцающем свете огней были видны ряды серых палаток, а у самой тропы поблёскивали в пламени караульного костра стволы пушек. – Сколько всего французов? – спросил генерал приползшего следом хорунжего. – Большой батальон, ваше превосходительство, – прошептал Шестопалов. – А ещё и усиление с ним. Тыщщи полторы людей, а то и больше. Спят себе спокойно, ироды, уверены, что в горах ни души. Караульные десятки только у пушек да на тропе выставлены, а вокруг лагеря – так, редкие пары часовых маячат. – Добро. – Алексей обернулся к Осокину. – Тимофей Захарович, бери свою роту и пьемонтцев, обходите лагерь справа, заляжете у той дальней скалы. Как только волонтёры с ротными штуцерниками ударят по караульным десяткам, вы врываетесь в лагерь с фланга. Гренады берегите, они у нас на особом счету. Казаки с другой стороны ринутся. Мы с ротными егерями растянем порядки и ударим в лоб. Сначала залп – потом «Ура» и в штыки. Минул томительный час, прежде чем все подразделения затаились на своих позициях. – Игнат, твой выход, – Алексей тронул командира волонтёров за плечо. – По вашим выстрелам и все остальные начнут из ружей палить. Давай, не подведите. Волонтёры расползлись по камням, выбирая позиции. Ночь скрадывала движения. Кудряш лёг за большим валуном, выставил винтовку и поймал в прицел фигуру часового у ближнего орудия. Рядом сопел Макарыч, проверяя пороховую засыпку на полке. – Иван, – шепнул он, – смотри, у той пушки ещё один дремлет, а рядом, похоже, фитили-пальники в ведре тлеют, вон чуть дымок курится. – Вижу, – отозвался Кудряш. – Беру его на себя, – и перевёл ствол на новую цель. Командир волонтёров поднял руку, выждал секунду, другую. Тишина. Только перекликаются караульные да изредка всхрапнут в отдалении лошади. Рука резко упала вниз. Бах! – сухо щёлкнул выстрел волонтёрской винтовки. Часовой у пушки нелепо дёрнулся и осел. В ту же секунду грохнули ещё несколько десятков выстрелов – штуцера и винтовки ударили по караульным отделениям и маячившим часовым. Ба-ах! – раскатисто громыхнул залп множества гладкоствольных фузей. – Ура-а-а! – взорвало тишину. Из темноты с трёх сторон на лагерь бросились егеря и казаки. Горшков бежал, пригибаясь, стараясь не споткнуться о камни. Впереди уже мелькали синие мундиры, кто-то выскакивал из палаток, хватая ружья из пирамид. Он, вскинув штуцер, выстрелил почти в упор в бегущего навстречу француза, швырнул ружьё за спину и выхватил из ножен тесак. – Ура-а! Рядом Лыков, матерясь, колол штыком вылезшего из-под полога вражеского солдата. Филимон, горланя, разрядил фузею в кучу людей, толкущихся у большого белого шатра, и тут же схватился за гренаду, высекая огонь на трут. Грохот, крики, лязг стали. Французы, застигнутые врасплох, не могли организовать оборону. Офицеры метались, пытаясь построить своих солдат, но пули отборных стрелков со скал косили их одного за другим. Пушки молчали, кинувшиеся к орудиям расчёты были перебиты в первые же секунды. Аникин, работая штыком и прикладом, коля и сбивая с ног замешкавшихся пехотинцев неприятеля, нёсся в цепи товарищей. Рядом тяжело дышал Чижов, орудуя трофейной французской фузеей. – Вперёд, братцы, не останавливайся! – кричал Осокин, размахивая саблей. – Тесни их с фланга, не давай им в шеренги собраться! Бой длился не больше получаса. Ошеломлённый ночным нападением батальон противника был смят. Около трёхсот французов полегло на месте, остальные, побросав оружие, разбежались по ущелью. Казаки и пьемонтцы ловили их и сгоняли в кучу. Егоров, тяжело дыша, остановился у захваченных орудий. Погладил холодный ствол, отливающий серебром в лунном свете. – Хороши, батюшка генерал? – улыбнулся он подошедшему Поздееву. – Горные гаубицы, шесть фунтов калибра. Как раз для навесного боя в высотах, но если нужно – могут и на прямой наводке бить. Теперь наши. Поворачивай их, Григорий Михайлович, и вывози на ту сторону перевала. Ежели француз сунется, встретим его собственным оружием. Пьемонтцы ликовали. Тассис с окровавленным тесаком, подбежав к Егорову, схватил его руку, попытавшись поцеловать. – Синьор генерал! – воскликнул он, сияя. – Русские – великие воины! Я счастлив! Это феерично! Мы никогда не забудем!.. – Будет, будет, – отстранился Алексей. – Ты, капитан, лучше подсчитай, сколько твоих людей потеряно. И убедись, чтобы всех раненых перевязали. Война ещё не кончена. Ликовать после победы станем. Живан, распорядись, чтобы всё, что с собой не унесём, уничтожили, – отдал он распоряжение заместителю. – Что горит – в огонь, не горючее – в ущелье. Пленных наверх под конвоем. Восход солнца застал егерей на перевале. Внизу, в долине, догорали остатки французского лагеря. Дорога на юг была свободна, но каждый понимал: это затишье ненадолго. Казачьи разъезды уже ускакали вперёд – следить, не покажутся ли со стороны Лигурийского взморья новые колонны неприятеля. Южаков сидел на камне, перезаряжая ружьё. Руки у егеря дрожали от усталости, но в груди было тепло – живой, и даже ни царапины, а кровь – кровь на мундире чужая. Рядом Лыков, прислонившись спиной к скале, хрустел сухарём и довольно жмурился. – Ну что, Тихон, – усмехнулся Южаков, – не зря, выходит, мы ноги били? – Не зря, – проворчал тот. – Только вот опять теперяча в крепость топать. А тут бы лечь и не вставать цельный день. – Встанешь, – буркнул подошедший Горшков. – Вон, генерал наш что-то задумал. Сейчас всех построят и опять дело дадут. Егоров, окружённый офицерами, стоял у трофейных пушек. Рядом Тассис показывал на подсвечиваемой факелом карте, где ещё есть удобные тропы, по которым французы могут обойти перевал. – Значит так, господа, – подвел итог разговора Алексей. – Скоро у нас тут совсем рассветет. На самом перевале оставляем роту Бегова с двумя орудиями и пьемонтцами. Иван Ильич, вам нужно оборудовать позиции и разметить стрелковые сектора, будете нашим заслоном. Рота Осокина с казаками и эскадрон Воронцова будут вести поиск южнее. Как только заметят неприятеля – оттянутся к вам и усилят. Остальные возвращаются в Чеву. Он помолчал, глядя на карту. – Француз, господа, может, и не полез бы на кручи, да только выбора у него нет, ежели Моро решит прорываться на Пьемонтскую равнину. Доложат генералу о нашей засаде – и пришлёт он сюда не батальон, а целую дивизию с пушками. Нам же нужно выиграть время. Суворов сейчас следит за Макдональдом в Тоскане. Если Моро прорвется к нему на соединение через горы – дело примет скверный оборот. Наша задача – задержать его любой ценой. – Задержим, Алексей Петрович! – загудели офицеры. – Позиции тут крепкие, а егеря не подведут. – Верю, господа, – кивнул Алексей. – Ну, тогда с богом. Вьюгов, Семён, ко мне ближе подойди, – подозвал он своего главного оружейника. – Поручик, у меня к тебе особый разговор. Сам видел, какой тут узкий проход. Удержать его полком, конечно, можно. Мы тут и против целой дивизии устоим. Но какой ценой – вот в чём вопрос. День-другой – и французы всю артиллерию свою сюда подтянут. Горные гаубицы их видел? Хороши? – Ох и хороши, ваше превосходительство, «грибовалевские» [13] , – зацокал языком Вьюгов. – Отстали мы в этом от французов. А ведь как было бы хорошо такие иметь! Как бы в том же Персидском походе они пригодились, когда только штыком и пулей били горцев. Вот бы и нам опыт неприятеля перенять и такие, даже лучше, придумать. Эх, жаль, опытную мастерскую в Петербурге на Семёновской площади заставили закрыть. Уже и там после похода можно было бы над горными орудиями поработать. – Поработаешь ещё, Семён, я тебе обещаю, – твёрдо глядя в глаза поручику, заверил его Алексей. – Не в полковой мастерской, так в Калужском поместье поработаем, знаешь же, какое там сейчас производство разворачивается. Всему своё время, но до него нужно ещё дожить. А пока давай-ка подумай, дорогой, как можно закрыть этот перевал. Понятно, что просто так мы не дадим прорваться французам и устроим им кровавую баню, но ведь и сами при этом большие потери понесём. А вот это меня, Семён, категорически не устраивает. Я полк должен полнокровным обратно в Россию вывести. У него ещё столько дел впереди. – Ваше превосходительство, вы завал предлагаете? – Вьюгов пытливо всмотрелся в лицо генерала. – Я так и понял. Сам, пока к долине пробирались, нет-нет да и прикидывал: где сподручнее проход каменной осыпью перегородить. – Верно мыслишь, Семён, завал, – Егоров кивнул. – И как же, нашёл такое место? – Да место-то есть, и даже не одно, ваше превосходительство, – ответил тот, пожав плечами. – Поработать только придётся. Побольше пороха завести, заложить как надо подрывные заряды. Только вот кроме этой тропы ещё ведь, небось, в горах есть? – Пьемонтцы говорят, малые обходные действительно тут имеются, но там только человеку идти. Даже на осле вьюк не вывезешь. Я уж не говорю про войсковой обоз и артиллерию. А что это за армия, если у неё пушек нет? Ну и без провианта и фуража много не навоюешь. У местных отнять? Так они и так уже давно все обобраны. Заберут, конечно, и последнее, но это опять же – пища для восстаний. Так что заваливать проход непременно нужно. Ты, главное, не спеши, Семён. Выбери пару хороших мест, подготовь всё основательно, и когда казачьи сотни и рота Осокина будут отходить под натиском французов – можно подрывать. – Есть подобрать два места и подорвать, ваше превосходительство! – Вьюгов вытянулся перед генералом. – Прошу разрешения остаться пока тут и человек пять своих забрать. – Хорошо, Семён, действуй, – согласился Алексей. – Оставляй кого нужно. По приходе основных сил в Чеву к тебе будет отряжён обоз с пороховым припасом. Как только он подойдёт – разгружай и закладывай заряды. Колонна потянулась обратно к крепости. В арьергарде плёлся отряд пленных французов – угрюмых, с перевязанными ранами. Впереди шагал капитан с эполетами из серебряных нитей в изодранном мундире; он с ненавистью оглядывался на скалы и на идущий рядом конвой. Егоров ехал молча, думая о своём. О том, что скоро опять будет бой, а впереди ещё не одно сражение на этой чужой для русских земле. И никто даже не подозревает о страшной кульминации всей этой войны – Альпийском походе. Вот уж действительно о чём загодя нужно ему подумать. Может, Суворову посоветовать что-нибудь? Но что? Подготовить вьючных лошадей и мулов заранее, не надеясь на австрийцев, чтобы на себе тяжести не тащить? Посоветовать избрать другой, более безопасный путь в обход Альп и послать Венский гофкригсрат к чёрту? Ну да, так он его и послушает… У Александра Васильевича всегда в голове свой план, да и он даже не властен над собой – над ним сейчас и Петербургский, и Венский дворы довлеют. Высочайший указ – следовать в Альпы! Безоговорочно! Срочно! И ведь пойдёшь. Егерей жалко, солдат русских. Многие из них, сейчас весёлые и усталые, топающие по горной тропе или марширующие по землям Италии, не дойдут до дома. Но такова уж доля солдатская – держать удар. И всё равно облегчить поход нужно попытаться. И помнится, именно после него смертельно заболел русский военный гений – Суворов. Спасти, укрыть его, дать ещё хотя бы год жизни… А там – новый император Александр и его знаменитое: «При мне всё будет как при бабушке» . Воспрянет Александр Васильевич, ещё и, глядишь, опыт Итальянской кампании обобщит и новые военные труды для потомков выпустит. С таким наследием и против Наполеона воевать будет легче. – Алексей Петрович, – к командиру егерей подъехал Поздеев. – А ведь мы сейчас тут дверь прикрыли. Французу теперь либо через нас, через перевал с крепостью напролом лезть, либо в дальний обход, по козьим тропам, неделями кружить. – Через нас придётся, Григорий Михайлович, – кивнул Егоров. – И они непременно полезут. Чую я, Моро без боя нам не уступит, ему непременно прорываться на равнину нужно. Так что готовь своих казаков, батюшка генерал, к рейдам. Будем его щипать со всех сторон, пока он в этих горах плутает. – Это мы завсегда рады, – осклабился командир казаков. – Пощипать – наше дело. Не зря же свои сотни с твоим дозором на юг отправил. Солнце поднялось в зенит, заливая светом зубчатые хребты. А здесь, на кручах Апеннин, разгоралась своя война – война за каждый камень, где любой безымянный выступ мог стать для солдата последним. В Чеву вошли к вечеру. У ворот победителей встречали оставшиеся в крепости роты и местные жители с вином и хлебом. Тут же теснились сотни мужчин, многие – в мундирах национальной гвардии Пьемонта. Молва об успешной военной кампании в горах против французов со скоростью молнии облетела окрестности, а это означало, что отбоя от новобранцев, желающих сражаться против общего врага, теперь не будет. Егоров, спешившись, прошёл в комендантский дом, а вскоре пришли первые донесения от дозоров, ушедших в дальнюю разведку. Вести были тревожные: дивизия Виктора хоть и замешкалась у моста за дальним перевалом, получив известие о разгроме своего авангарда, не отступила, а встала лагерем в десяти верстах, поджидая подхода других частей. А из Генуи по горным дорогам, как поведали местные жители, уже тянулись огромные обозы с припасами и свежими войсками. Армия Моро готовилась прорываться через Апеннины. – Ничего, господа, положение наше крепкое, – подытожил Алексей, разглядывая с заместителями карту. – У нас тут уже есть своя крепость, есть подкрепление из пьемонтцев и есть как минимум три дня, чтобы подготовиться ко встрече. За эти три дня, имея запасы пороха, можно и горы перепахать. За работу, господа. За окном догорал закат. Впереди была ночь, полная тревог, и новый день, который для многих мог стать последним. Но измотанные переходом солдаты спали крепко. Они знали: генерал с командирами их не выдадут, они непременно что-нибудь придумают. Алексей вышел на стену. Егеря караульной смены, зябко кутаясь в шинели, несли вахту – ночи в горах даже в конце мая дышали ледяной сыростью. Во внутреннем дворе у костра примостились волонтеры и стрелки из полковой команды. Кудряш, мурлыча себе под нос незатейливый мотив, неторопливо гонял шомполом в стволе своей винтовки. Макарыч, скинув сапоги, вытянул ноги к огню и довольно жмурился. Рядом на колодах примостились Пяткин и Афанасьев. Крылов Яков, сидя чуть поодаль, молча возился с курком. Василий долго смотрел, как Кудряш ловко орудует шомполом, потом не выдержал: – А дай-ка подержать? Иван поднял глаза, покосился на Пяткина. Тот чуть заметно кивнул. – Держи. Афанасьев принял винтовку бережно, словно младенца. Приложился, прицелился куда-то в темноту, повёл в стороны стволом. Лёгкая. Приклад словно слился с плечом. – Хороша, – произнёс он негромко, возвращая оружие. Немного помолчал, потёр ладонь о ладонь. – А может, и впрямь через годок к вам податься? Кудряш усмехнулся, принимаясь за чистку дальше: – А чего ждать-то, Вася? У нас дело завсегда найдётся. – Конечно, найдётся, – поддержал Пяткин, подбрасывая ветку в огонь. – До конца кампании ещё ой как далеко. Так что ты тут набивай руку, Василий Иванович. Я тебе дам пострелять. Пригодится. – Да я-то набью, – хмыкнул Афанасьев. – Только непросто это – между полком и генеральским поместьем выбирать. Крылов, не поднимая головы, вставил кремень на место, щёлкнул курком – раз, другой. – Выбор простой, – сказал он негромко. – Было бы из чего выбирать. А там и там, почитай, одно дело делать. Только года уже не те, чтоб на плацу, как прусский гусак, вышагивать. Макарыч покосился на него поверх огня и иронично хмыкнул: – Про выбор – оно, конечно, верно сказано. Да ведь и в полку, и в поместье у тебя, Вася, свои люди. Чай, не чужая тебе там земля. Так что и выбирать тебе легче, чем нам когда-то. Эх, Карпыча жалко… нет теперь. Вот уж кого не хватает. – Да-а, Ка-арпыч… – покачав головой, протянул Пяткин. – Никак не поверю, хоть вроде и сам видел. А ведь всё кажется: вот сейчас он подойдёт сзади, постоит, эдак лукаво щурясь, кашлянет по-стариковски и скажет: «Чего же вы носы повесили, братцы? Аль, может, помирать собрались? Так рано, сапоги же совсем новые, не стоптали ещё». Костёр трещал, выстреливая искрами в ночное небо. Сидели молча, каждый думал о своём. – Ладно, – Афанасьев, хлопнув ладонями по коленям, поднялся. – Завтра чуть свет заступать на стену, старшим от штуцерников. Пойду я. – Иди, Вася, – кивнул Макарыч. – Мы тоже скоро. Василий задержался на мгновение, оглядел сидящих, будто хотел что-то добавить, но только махнул рукой и шагнул в темноту. Шаги стихли между каменных стен. Кудряш убрал шомпол в цевьё, завернул винтовку в чехол, завязал тесёмки и потянулся. – Да-а, вот и ещё один денёк прошёл, – произнёс он, ни к кому не обращаясь. – А в России уже под яровые отсеялись. Черёмуха зацвела. Макарыч молча смотрел в огонь. Пляшущие тени то разглаживали его лицо, то прорезали глубокими морщинами. Где-то вдалеке ухнул филин, и горы ответили эхом. – Ваше превосходительство, может, отдохнёте? – тихо спросил подошедший к генералу вестовой. – Завтра день нелёгкий, а вы ведь опять спозаранку встанете. – Иди, Никит, я скоро, – ответил Егоров, не оборачиваясь. Он стоял на стене, вглядываясь в темноту, туда, где за дальним перевалом затаился враг. Три дня. Трое суток, пока французы подтянут пушки, пока разведают дорогу и пока решатся атаковать. Трое суток, чтобы укрепиться и заложить подрывные заряды. Трое суток жизни для тех, кто сейчас спит внизу или там, в горах, на скальных позициях. Во дворе догорали костры. Кто-то закашлялся во сне, кто-то невнятно пробормотал. Все живы. Пока. Алексей зашагал к лестнице. У каменной арки он на мгновение остановился, бросил последний взгляд на черные громады гор. – Жить будем, – выдохнул он так тихо, чтобы никто не услышал. И шагнул в темноту дверного проема. Глава 9. Завалить перевал! Караван покидал крепость затемно, чтобы успеть к перевалу за световой день. Фельдфебель Уфимцев, помощник Вьюгова, шагал в голове колонны. Придерживая за уздцы сонного мула, он то и дело поглядывал на небо, где над зубчатыми скалами ещё тускло мерцали звёзды. Позади, в сизых предрассветных сумерках, растянулась длинная цепь: сотня пьемонтцев вперемешку с пионерами и два десятка мулов, нагруженных пороховыми бочонками, кирками и заступами. В тишине слышалось лишь позвякивание сбруи да стук копыт по камню. После затяжного подъёма тропа пошла по самому краю пропасти. Местами она сужалась настолько, что людям приходилось вплотную прижиматься к скале, пропуская и придерживая вьючных животных. Бросая взгляд в глубину ущелья, солдаты видели лишь мутную серую дымку, скрывавшую бурный речной поток. Пьемонтцы шли молча, лишь изредка перекликаясь – коротко и гортанно, – когда нужно было предупредить об опасном участке. Молодой пионер Тихон пристроился сразу за спиной фельдфебеля. Он то и дело оглядывался на мулов, чьи тёмные силуэты с мерно покачивавшимися вьюками казались в полумраке призрачными. – Дядька Михаил, а долго нам ещё? – спросил он вполголоса, когда караван замер перед очередным крутым подъёмом. Уфимцев, не оборачиваясь, поправил лямку заплечника: – Сколько надо, столько и пройдём. Ты за своей скотиной лучше приглядывай – поклажа сидит хлипко. На привале верёвки перетянешь. Тишка согласно кивнул и чуть отстал, приноравливаясь к шагу животного. В этот миг сверху сорвался крупный валун. С глухим ударом он рухнул на тропу в каком-то шаге от мула. Животное испуганно фыркнуло, отпрянуло, копыта скользнули по влажному камню, и мул с жалобным коротким ревом сорвался в бездну. Бочонки с порохом мелькнули в воздухе, ударились о выступы скал и разлетелись в щепки. Все, кто стоял на карнизе, инстинктивно зажмурившись, вжались в камни в ожидании взрыва. Секунды тянулись мучительно долго, но детонации не последовало. Лишь гулкое эхо прокатилось по ущелью и медленно затихло внизу. – Пронесло… – выдохнул кто-то из пионеров. – Рвани сейчас – и всем бы крышка, камнями бы завалило к лешему. Уфимцев медленно поднялся, отряхивая колени. – Вставайте, братцы. Пора. Половина пути позади, до перевала засветло добраться нужно. Эх, Тишка, Тишка… Говорил же тебе: за животиной лучше приглядывай. Иди теперь Яшке помогай, коль своего не уберёг. За потерю пороха их благородие по головке не погладит. Караван снова тронулся, втягиваясь в узкую расщелину. На самом перевале в это время уже кипела работа. Вьюгов встретил отряд у подножия огромного валуна. Придирчиво оглядел мулов, пересчитал тюки и бочонки. – Все целы? – Одного мула потеряли, ваше благородие, – хмуро доложил Уфимцев. – С пудовыми бочонками в бездну ушёл. Прямо на камни рухнул, но взрыва, слава богу, не случилось. – Повезло, – Вьюгов покачал головой. – Ладно, разгружайтесь теперь. Вон там, видишь, под карнизом, пионеры уже подрывной ход заканчивают. Порох и все шнуры – к ним сносите. – Он махнул рукой в сторону расщелины, где под нависшей над дорогой скалой копошились люди. – Инструмент сюда. Сейчас всем раздадим, а то голыми руками работали. Капитан Бегов стоял на груде камней, размечая стрелковые сектора. Рядом, в тени, отдыхали егеря, только что сменившиеся с работ. Вьюгов подошёл к краю расщелины и по-хозяйски оглядел проделанное. – Иван Ильич, – окликнул он Бегова. – Тут главное – не перестараться. Карниз, я скажу, держится на честном слове. Если рванём как надо – такой завал получится, что французы неделю разгребать будут. – А если раньше срока рухнет? – Бегов кивком указал на глубокую трещину в скальной породе. – Не должно, – Вьюгов уверенно постучал костяшками по камню. – Я тут, господин капитан, каждую жилку облазил. Заряд заложим с расчётом на позднюю детонацию. А вот там, – он махнул рукой в сторону самого узкого места перевала, – приготовим ещё один. Поменьше, конечно, но если жахнуть, когда они попрут… – Думаешь, Семён, Моро дуро́м полезет? – Обязательно полезет, – подтвердил поручик. – Алексей Петрович говорит, ему кровь из носу нужно на равнину прорываться. Только по этой дороге он свои тяжести и протащит. А мы здесь встречу устроим – погорячее. Два дня и две ночи на перевале не смолкал стук кирок. Люди, вымотавшись, валились с ног, но передохнув у костров, вновь продолжали работать. Пьемонтцы трудились наравне с пионерами и егерями – долбили каменную породу, расшатывали и сдвигали заступами валуны, таскали на закорках пороховые бочонки. Уфимцев с Ильиным возились у двух горных гаубиц, выставленных на ровной площадке. – Савва, лафетные стопора проверь, я пока запальные отверстия прочищу, – попросил товарищ, доставая орудийный протравник. – Добро, сделаю, Михайло, – отозвался Ильин. – Заряды готовы, гранаты [14] в корзинах лежат. Пионеры, сидевшие рядом, разматывали из бухт и проверяли подрывные шнуры, очищали и снаряжали запальные трубки, фасовали мешочки с порохом. Тихон укладывал их потом в зарядные ящики, прикрывая сверху вощёной парусиной. Рядом пожилой пионер Протас смазывал дегтярной мазью колёсные оси из особой коробки-мазницы. – Слышь, Тишка, – окликнул он молодого, – ты бы не спешил так. Порох – дело тонкое. Получше его парусиной прикрой. Вишь как тут по ночам сыреет? Как бы он влагой не пропитался, в себя не втянул, пиши тогда пропало, только выкидывать. – Да я аккуратно, дядь Протас, – парень утёр пот со лба. – Боязно мне малость, если честно. А ну как уроню, вон ведь как с мулом худо вышло… – Ничего, – ветеран коротко усмехнулся. – Уронишь – не рванёт. А война, паря, она быстро всему выучит. Ты, главное, без спешки. Глаз да старание нужно, и всё приложится. Отряд капитана Воронцова заночевал в глубокой складке ущелья. Костры разложили за скалами так, чтобы с тропы не было видно даже отблесков. Сводный дозор отошёл от перевала на юг уже на полтора десятка вёрст, и приходилось сторожиться. К офицерскому костру, передав повод казаку, подсел хорунжий Шестопалов. Рядом с ним примостился подпоручик Завражский. – Завтра, Ефим, вместе на разведку пойдём, – негромко произнёс он. – Поручик Огарёв, что сегодня в головной разъезд заступал, доложился, что они дымы за дальней грядой видели. Разглядеть, что там, не смогли, сумерки накрыли, а у них приказ был засветло вернуться. – Дымы – это ладно, – отозвался Шестопалов. – Значит, не таятся, кто бы там ни был. Мы-то вон как осторожничаем: я только вплотную подойдя, отсвет костровой приметил. А до того меня аж трое ваших часовых на мушке держали. Грозные. – Порядок такой, – Завражский пожал плечами. – Да я и не в обиде, – хмыкнул Шестопалов. – Понятие имеем, чай, не по своей земле идём. Утро следующего дня выдалось ясным. Солнце только начало подсвечивать вершины, когда полусотня Шестопалова и взвод конных егерей Завражского из головного дозора вышли на южные склоны. – Стой! – вдруг вскинул руку хорунжий. Впереди, в небольшой рощице, как видно, расположился на отдых конный отряд противника. Среди деревьев мелькали зелёные мундиры с красными воротниками и обшлагами рукавов – традиционная форма французских конных егерей. – Человек сорок, не больше, – прикинул Шестопалов. – Нападения не ждут, вишь, как мирно копошатся, даже охранения не выставили. – Он мгновенно принял решение: – Пики к бою! Сабли вон! За мной, ребята! Бей безбожников! Схватка была короткой: десяток французов остались лежать на траве, остальные в панике бросились прочь. Казаки в азарте уже готовы были лететь следом, но хорунжий осадил коня. – Стой! Назад! Осади коней! – закричал он, вглядываясь в глубину долины. – Гляньте-ка туда! Внизу, из-за дорожного поворота, навстречу дозору выползала огромная колонна. Синели французские мундиры, блестело множество штыков, в сторону перевала выдвигался целый батальон, никак не меньше. А за ним, в серой дымке, виднелась ещё масса войск. – Уходим! – рявкнул Шестопалов. – Разворачивай коней. Армия французов на север пошла! Казаки и егеря, стремглав развернувшись, понеслись назад, в сторону перевала. Вслед им ударили запоздалые выстрелы. Дозор отходил ускоренным маршем, а за его спинами теперь всё время маячила погоня из конных егерей противника. Передовые пикеты заслона из Дозорной роты встретили отступающих за версту от перевала, на горном склоне. – Отходите скорей, братцы, француз дуро́м прёт! – кричали стрелкам эскадронные егеря. – Цепляйся за седло, бегом, бегом, а то враз посекут! Капитан Бегов, выслушав Воронцова, крякнул: – Значит, на плечах висят. Ну ладно, встретим. Пьемонтцы и ротные егеря уже лежали за камнями, готовясь к бою. Около каждого помимо поясных патронташей рядом лежала патронная сума. Кроме того, в каждом взводе был свой подносчик, готовый пополнить товарищам боевой припас. Орудийные расчёты в ожидании команды застыли у гаубиц. Вьюгов с пионерами затаились у подрывных шнуров. Весь отряд замер, ожидая подхода противника. – Идут! – прокричал кто-то из примостившихся среди скал штуцерников. Из-за поворота показались первые фигуры французов. Конные егеря, завидев русских, свернули в сторону, спешиваясь. За ними, разворачиваясь в атакующие порядки, выходила пехота. – Штуцерники, пли! – скомандовал Бегов. Грохнул сухой залп винтовальных стволов. Несколько синих мундиров упало, но колонна продолжала двигаться. – Общая команда, огонь! Громыхнул залп из трёх сотен фузей. Французы, понеся потери, рассыпались и, прячась за валунами, открыли ответный огонь. Их пули свистели над головами и щёлкали по камням. Кто-то из пьемонтцев вскрикнул, схватившись за плечо. – Гаубицы! – крикнул Бегов. – Орудийщики, огонь! Не давайте им обжиться в скалах, у них стволов много, пристреляются – голову не поднимем! Уфимцев с Ильиным метнулись с пальниками к орудиям. Бам! Бам! – ударили первые выстрелы, и среди камней, там, где залегли наступающие, громыхнули два разрыва. Ещё взрыв. Ещё один. Противно пели стальные и каменные осколки, осыпая горные склоны. Пороховой дым стелился по ущелью. Канониры приноровились, и теперь взрывы гремели всё чаще и чаще, перебивая треск ружей. Французы, не выдержав плотного огня, откатились, оставив на дороге десятки тел. – Передышка, – выдохнул Осокин. – Сейчас их начальство взбодрит, и они снова полезут. Ждать пришлось недолго. Из-за поворота показались новые колонны, а впереди них бежали шассеры с зелеными султанами на головных уборах. Эти действовали умело: двигались перебежками и, то и дело припадая на колено, вели огонь. Их пули ложились всё точнее. Громыхнул ещё один залп гаубиц, ещё. Дымные разрывы раскидали несколько окровавленных тел по камням. Несмотря на потери шассеры не отступили – они, ведя огонь, подходили всё ближе и ближе к русским позициям. Потери у обороняющихся росли. Упал пьемонтец рядом с Лужиным. Вскрикнул, схватившись за плечо, егерь из взвода Завражского. Уронил голову, окропляя кровью большой валун, стрелок Бегова. – Вьюгов! – крикнул капитан. – Сейчас они всей массой на нас попрут! Там, за шассерами, гренадёрский батальон разворачивается и конница! Подрывай заряд! Поручик огляделся. Французы, получив подкрепление, скапливались в теснине, перед самым перевалом. Вдали на ровной площадке разворачивалась батарея горных пушек. – Сейчас, Иван Ильич! Пусть поплотнее втянутся! – крикнул он, наматывая шнур на кулак. Минуты тянулись как вечность. И вот, под раскатистую дробь барабанов и яростное «Vive la République!», в атаку двинулся гренадерский батальон. Ощетинившись штыками, лавина синих мундиров вошла в теснину. Из-за валунов поднялись и французские стрелки. Ещё немного – и плотно сбитая колонна французов ворвётся на перевал, разя штыками его защитников. – А вот теперь пора, – выдохнул Вьюгов и резко рванул на себя шнур. Горы вздрогнули. Оглушительный грохот прокатился по всему ущелью. Сбоку от прохода в той скале, где заложили заряд, взметнулся столб огня и камней. Колонну неприятеля разметало и накрыло каменной осыпью сверху. Когда дым и пыль немного рассеялись, дороги уже не было. Груда камней и скальных обломков наглухо перекрыла проход. Французы, уцелевшие в хвосте колонны, отступали. – Отходим! – скомандовал Бегов. – Воронцов, пьемонтцев к орудиям, пусть на руках пока гаубицы выносят. Тимофей Захарович, прикрой завал, пока мы за карниз оттянемся! – Отходите, – крикнул Осокин, – чай, не сунутся пока. Семён, вы только второй заряд не рваните раньше времени. А то точно нас под ним похороните! – Всё будет хорошо, господин капитан, – отозвался Вьюгов, сворачивая остатки шнура, – не извольте беспокоиться. – Не извольте беспокоиться, – проворчал тот, оборачиваясь к завалу. – Как тут не беспокоиться, когда такое увидишь… Остаёмся, братцы! Распределяемся по всей позиции. Если шассеры через завал полезут, сбиваем их дальним огнём, в ближний бой не лезем! Казаки первыми проскочили к северному склону. За ними потянулись пьемонтцы с гаубицами и рота Бегова. В арьергарде шёл конный эскадрон Воронцова. За спинами, откуда только что пришли, еле слышно громыхнуло. Прошла пара часов, и ко второму оборонительному рубежу прибежали егеря Осокина. – Постреляли немного, – сообщил офицерам командир роты. – Французы долго не решались на осыпь лезть, но, видать, начальство погнало. Сначала штуцерами шассеров проредили, а уж потом и до фузей дело дошло. Долго не стали с нами перестреливаться, немного назад оттянулись, и тут батарея по нам ударила. Стреляли издали, примерялись долго, ну я вижу, что всё ближе и ближе разрывы ложатся, и быстрей команду на отход. Пару человек только у меня легко ранило, так-то удачно всё обошлось. Ну что, подрывать сейчас будете? – Сейчас, – подтвердил Бегов. – Уводите людей, господа офицеры, тут заряд не в пример больше первого. Как бы и самих не накрыл, не знаю, как обвалится. Давай, Семён, готовь свою адскую мину. Шнура-то хватит, чтобы самим отбежать? – Три сотни саженей шнур, – ответил тот, – должно бы хватить. Лишь бы не порвался, выдержал усилие, а то ведь далеко. Так-то мы над камнями его сверху положили. Там, где острые валуны, даже из брёвен и досок настил подложили, надеюсь, не перережет, не перетрётся. Когда последний егерь отошёл на безопасное расстояние, Вьюгов поднял руку. Уфимцев и Ильин замерли в ожидании у шнура. – Давай! – крикнул поручик, убедившись, что все подразделения отошли. Оба пионера, ухватившись, с силой дёрнули витую пеньковую бечеву. Ударил мощнейший взрыв, скальный карниз впереди вздрогнул, застонал и рухнул вниз. Тысячи и тысячи тонн камня обрушились на дорогу и завалили её. Пыль встала стеной, заслоняя свет. Когда она осела, за спиной у русских была только гора гигантской осыпи. Дорога на юг перестала существовать. В Чеву вернулись на следующий день, измотанные и покрытые пороховой гарью. Егоров, встретив отряд у крепостных ворот, молча принял рапорт от офицеров, окинул глазами выстроенные шеренги людей, кивнул Вьюгову: – Сделано, поручик? – Так точно, ваше превосходительство, – козырнул тот. – Теперь Моро точно неделю будет завал разгребать, а может, и больше. – Большое дело свершили, братцы! – Голос генерала заполнил плац. – Целую армию неприятеля в горах стреножили! Пускай теперь французы по кручам, как козлы, поскачут! Стоящие в строю грязные, с копотью на лицах, егеря расцвели улыбками. – Благодарю за службу, братцы! – Егоров вскинул ладонь к треуголке. – Рады стараться, вашпревосходительство! – рявкнули в ответ сотни глоток. – Спасибо, чудо-богатыри! – Ура! Ура! Ура-а-а-а! – троекратно разнеслось над горной крепостью. Через час Завражский получил на руки запечатанный пакет. – Скачи в Турин, подпоручик, передашь послание самому Суворову лично в руки, – наставлял молодого офицера генерал. – На словах добавишь, что главный перевал от Генуи теперь накрепко заперт, ты ведь и своими глазами всё видел. Пять дней у нашей армии есть, а то и вся неделя, пока его разберут. А уж лёгкие войска французов, что через завал переберутся, мы с пьемонтцами и казаками встретим. Подпоручик козырнул, вскочил в седло и умчался во главе своего взвода на север. А трое суток спустя у крепостных ворот вновь зацокали копыта. – Ваше превосходительство, посланный в Турин взвод назад вернулся! – доложил вестовой Егорову, сидящему в комендантском доме с командиром казачьего полка. – Кони все в пене – видать, гнали всю дорогу. Алексей выскочил на небольшой крепостной плац, навстречу весь в пыли и черных подтёках пота на лице спешил Завражский. – Ваше превосходительство, вам приказ от фельдмаршала! – гаркнул он и протянул плотную бумагу. Быстро вскрыв пакет, Алексей увидел такой знакомый «летящий», угловатый почерк Суворова: «Молодцы! Верил. Но отдыхать некогда. Выступать к Тортоне немедля своим полком и полком Поздеева! Потом маршем на Пьяченцу вслед армии. Макдональд двинулся на север, надобно перенять! Чеву оставить пьемонтцам, пусть горы стерегут. Жду, а время не ждёт! Суворов» . Егоров усмехнулся, свернул лист и сунул за обшлаг. Александр Васильевич изъяснялся в своём стиле – резко, по делу, его рубленые фразы словно росчерк клинка. – Ну что, братцы, – Алексей оглядел собравшихся во дворе офицеров. – Суворов к себе нас зовёт. Выходит, снова нам в путь. Во дворе кто-то вздохнул, кто-то перекрестился. Но никто поперёк и слова не сказал. Война продолжалась, а они были нужны своему фельдмаршалу. Глава 10. Битва при Треббии В комендантском доме Чевы было душно. Две сальные свечи на столе горели ровно, без копоти, но воздух внутри стоял тяжёлый. В комнате висел запах из смеси горелого воска, амуничной кожи и человеческого пота. За распахнутыми настежь створками окон стрекотали цикады, и этот звук въедался в уши хуже комариного писка. На широких лавках у стен расположились командиры рот, за самим столом сидели батальонные командиры, полковой штаб и Поздеев. Капитан Воронцов пристроился на подоконнике – ему, как конному, так было привычней, да и с высоты было удобней наблюдать за всеми. – Значит так, господа, – Егоров обвёл взглядом собравшихся. – Час назад подпоручик Завражский привёз пакет от Суворова. По открывшейся диспозиции генерал Макдона́льд ведёт ускоренным маршем свою армию из Неаполя на север, в сторону реки Треббия. По полученным сведениям, у него под рукой тридцать пять тысяч штыков. Моро из Генуи, как мы знаем, тоже выступил. И скорее всего, между генералами есть сговор о совместных действиях. Если они соединятся, мы потом кровью умоемся. Но наш отряд сделал всё, чтобы этому помешать, и недельная задержка армии Моро в горах может французам дорого стоить. Подозреваю, что именно это и подвигло Александра Васильевича отдать приказ к ускоренному маршу на восток. Гусев, внимательно слушая командира, уже разворачивал на столе карту, придавливая углы камнями. – Вот смотрите, – Алексей ткнул пальцем в точку на плотной бумаге. – Мы здесь, это крепость Чева. Предлагаю совершить переход по маршруту: Альба, Асти, Алессандрия и Тортона, не заходя в Турин. Эдак мы идём напрямую, через горные отроги и Паданскую равнину к долине реки По и срезаем вёрст сорок пути, а то и все пятьдесят. Поздеев, склонившись над картой так, что борода чуть не касалась бумаги, крякнул: – Дорога-то какова? Кони выдюжат? – Дорога разная будет, Григорий Михайлович, – ответил Гусев. Он говорил спокойно, с той уверенной неторопливостью, какая бывает у людей, привыкших просчитывать маршруты на недели и месяцы вперёд. – Сначала спуск с Апеннинских гор – там ещё туда-сюда, прохладно, да и вниз идти – это не подниматься. А вот дальше будет большая равнина. И жара-а, страшная жара, господа. Я в интендантстве у Александра Павловича уже запросил расклад по походному провианту – на неделю есть. И если выступать, то лучше затемно, до полудня топать, потом часа четыре самого пекла отлёживаться в тени, а там снова идти – так люди не выдохнутся и лошади не встанут. – Это мы уже проходили, – усмехнулся Живан. – От Милана до Турина так же вот шли. Помните, господа, как тогда припекало? Егеря – те ещё ничего, а вот вьючные лошади едва ноги переставляли. – Вот-вот, – оживился Гусев. – Потому и говорю: кашеваров надо высылать опять загодя. Чтобы маршевую колонну на привалах готовое ждало. Люди должны есть хотя бы раз в сутки горячее, иначе на одной воде и сухарях не дойдут. – У меня пять десятков вьючных коней тут есть, и столько же мулов, – подал голос Рогозин. – Самое нужное на них можно загрузить: это порох, крупу, сухари и толкан. Хлебников, слушавший молча, почесал затылок и воскликнул: – А вода, Александр Павлович?! В этих местах ручьёв много, но тут ведь у нас горы, а там, на равнине? И на ней, может, они есть, но в такую жару не удивлюсь, если большая часть их пересыхает. Надо разведку вперёд пускать, чтобы мы знали, где коней и людей поить. – Верно, – согласился с доводами своего второго заместителя Егоров. – Андрей Владимирович, твой эскадрон пойдёт в головном дозоре для разведки пути. С тобой Григорий Михайлович ещё казаков определит. Как ведь, батюшка генерал, выделишь полусотню? – Так а чего бы не выделить? – Тот пожал плечами. – Вон, пусть хоть Шестопаловских забирают. Ефим уже со всеми вашими перезнакомился, пока в разъездах был, удобнее эдак в деле, да и командир он хороший, люди у него надёжные. – Вот и ладно, – Алексей удовлетворённо кивнул. – Головной дозор у нас, получается, уже есть. Ваше дело, капитан, – не токмо войсковая разведка, но ещё и все колодцы, ручьи и реки отмечать, – он посмотрел на Воронцова, – чтобы колонна не тыкалась вслепую. Нам о них весть доставляйте, да и за командой готовщиков, что впереди маршевой колонны пойдут, тоже приглядывайте, и показывайте им, где лучше лагерь разбивать. Андрей коротко кивнул, и по этому кивку было видно, что человек привык не переспрашивать, а делать. Сидевший на лавке Осокин подал голос: – А моя дозорная рота, ваше превосходительство? Нам с кем быть? – Ты, Тимофей Захарович, пойдёшь в голове колонны сразу за казаками и конными егерями, – ответил генерал. – Твои волкодавы нужны там, где нужна скрытность, быстрота и осторожность. На марше будешь нам фланги прикрывать, рассылать боковые дозоры, чтобы никто к колонне не подобрался незаметно. Французы только недавно занимали эти земли, могут и сейчас тут стоять. Если быть бою – ударишь первым вместе с донцами. Не дело тебе в арьергарде пылиться. Осокин довольно хмыкнул и поправил портупею. Поздеев, оторвавшись от карты, почесал затылок: – Алексей Петрович, а ежели Макдона́льд уже перешёл Треббию? Ежели он раньше нас и батюшки Суворова к Пьяченце выйдет, а тут мы? – Тогда встретим где придётся, – жёстко ответил Егоров. – Александр Васильевич не зря глаголет: «Голова хвоста не ждёт». Наше дело сейчас вовремя поспеть. А там уж – как Бог даст. – Он обвёл взглядом собравшихся, задержался на каждом – и на Поздееве с его вечной казачьей удалью, и на Гусеве с его картами, и на ротных командирах, готовых хоть сейчас вести людей в огонь. – Завтра выступаем затемно, господа. Как и условились: первыми – дозор конных егерей Воронцова с казаками. За ними – дозорная рота Осокина. Потом идут батальоны, в конце под командой казачьих сотен – обозы. Александр Павлович, твои кашевары чтобы к полудню уже на месте стоянки были. Люди должны с первого привала поесть горячее. Всех вьючных хорошенько проверьте, чтоб ни одна подпруга не хлябала. – Будет исполнено, ваше превосходительство, – полковой интендант встал с места. – Всем готовиться. Через час – ужин, потом отдых. Подъём в два ночи, выход в три. Вопросы? Вопросов не было. Только тихо звякнули сабельные ножны, когда офицеры поднялись из-за стола, да заскрипели половицы под тяжёлыми шагами. Егоров остался один. Он подошёл к окну, вдохнул тёплый, пахнущий поднятой сапогами пылью и травами воздух. Где-то там, за сотни вёрст, шёл через ночь Суворов со своими чудо-богатырями. Им предстояло пройти восемьдесят вёрст за сорок часов – и это в такую жару, что люди падали замертво. А потом, не отдыхая, ввязаться в бой с превосходящим числом неприятелем. Перед его же егерями стояла ещё более сложная задача – преодолеть почти в два раза большее расстояние и при всём этом сохранить боеспособность. Алексей вздохнул и отошёл от окна. Завтра с рассветом – в путь. Колонна вытянулась из крепостных ворот, когда на востоке только-только заалело. Шли в темноте, на ощупь, держась за впереди идущего. Только масляные фонари и факелы у казаков Поздеева мерцали в голове колонны да изредка всхрапывали кони. Спуск с гор поначалу давался легко. Утренняя прохлада бодрила, воздух, настоянный на травах, пьянил, и солдаты шли весело, перешучиваясь. Отделение Горшкова шагало в хвосте роты Бегова. Южаков, как всегда, топал рядом с Лыковым, подначивая товарища. – Глянь, Тихон, – ткнул он его локтем в бок, – вон там, за теми горками, уже равнина начинается. Трава зелёная, ручьи. Не то что наши камни. Веселей идти будет, хоть бурчать перестанешь. – Трава – она и есть трава, – проворчал тот, поправляя шинельную скатку. – А вот совсем скоро солнце начнёт печь – тогда и посмотрим, какова она, равнина. Там же укрыться негде, ни тебе скалы, ни дерева, одна пыль, а нам бежать. – Ничего, – отозвался шагавший рядом Горшков. – Суворов, небось, знает, почто так скоро войска ведёт. Он в таких переделках бывал – нам не чета. С пруссаками ещё, как наш Макарыч, воевал. Опытный полководец. Видать, не зря быстрей гонит, затея у него такая – как ястреб с неба налетать. Молодой Кузька, шагавший позади, прибавил шагу, чтобы слышать разговор старших. – Дядька Фрол, а правда, что Суворов сам впереди всех всегда идёт? – спросил он, заглядывая в лицо ефрейтору. – Правда, – усмехнулся Горшков. – Он, брат, такой: где солдату тяжело, там и он. Не чета некоторым… Хотя надо сказать, что в нашем полку господа офицеры труса не празднуют, позади не держатся, всегда в самой гуще боя. А вот цесарцы, те да, пять раз подумают, а надо ли, а может, им тут со стороны правильней командовать. У них завсегда прежде расчёт в голове. Впереди колонны, растянувшись цепью, шла дозорная рота Осокина. Егеря то и дело отходили в стороны, осматривая овраги и рощи, и снова возвращались на тракт. Тимофей Захарович сам возглавлял эту цепь, то и дело посылая вестовых к ближнему дозору Воронцова, чтобы сверить путь. А ещё дальше, почти за горизонтом, невидимые отсюда, скакали дальним дозором казаки Шестопалова и конные егеря. Их дело было самым опасным – они первыми могли столкнуться с врагом. Солнце поднялось выше, к самому зениту, и жара обрушилась на колонну, словно проклятие. Воздух задрожал маревом, пыль, поднятая тысячами ног, забивала ноздри, лезла в глаза, скрипела на зубах. Фляги пустели быстро, а вода в них нагрелась так, что не спасала, а только мучила, не утоляя жажды. К вечеру после первых суток пути вышли к Альбе. Городок встретил русские войска настороженной тишиной – местные попрятались за стенами домов, лишь несколько стариков с любопытством выглядывали из подворотен. Егоров распорядился ночевать в поле, за околицей, чтобы не тревожить жителей и не тратить время на размещение по квартирам. Костров в этот раз не разводили – жара только что спала, но воздух оставался душным. Солдаты валились на расстеленные пологи, не снимая амуниции, и засыпали мгновенно, едва коснувшись земли. – Завтра к Асти подойдём, – сказал Гусев, разворачивая карту при свете масляного фонаря. – Там большой город, можно будет прикупить провианта у местных, если поспеем до темноты. – Поспеем, – кивнул Егоров. – Александр Павлович, распорядись, чтобы опять до рассвета кашевары выехали вперёд, к Асти. Пусть найдут место у ручья и готовят горячее. Как мы и условились – хотя бы раз в сутки люди должны есть горячее досыта. Второй день выдался ещё тяжелее первого. Равнина открылась во всей своей красе: ни деревца, ни тени, только выжженная солнцем трава и бесконечная лента дороги, уходящая за горизонт. К полудню несколько егерей из стрелковых рот свалились от теплового удара. Их грузили на повозки, и они лежали там без чувств, с бледными лицами и запёкшимися губами. – Егеря, держись! – покрикивал Милушкин, хотя сам едва переставлял ноги. – Вспомните, как от Милана до Турина шли! Там тоже пекло было, а ничего ведь – дошли. – Надо будет, и до Парижа дойдём, – прохрипел Южаков, утирая пот рукавом. – Лишь бы зной спал. – До Парижа-то, может, дойдём, – отозвался Лошкарёв, – да вот только бы ноги не отвалились раньше времени. В Асти вошли уже в сумерках. Город был немаленький, с каменными домами и узкими улочками. Местные, завидев русские мундиры, высыпали навстречу, кричали «виват», несли вино, хлеб и фрукты. Егоров приказал строго: платить за всё, что берут, и не чинить обид. Рогозин с командой интендантских закупил у купцов несколько повозок муки, крупы и сушёного мяса. – Хороший город, хлебосольный, – довольно крякнул Поздеев, принимая от местного старосты бочонок местного вина. – Эх, Алексей Петрович, давай хоть ночь по-человечески отдохнём? – Отдыхаем до трёх утра, – непреклонно ответил Егоров. – Завтра к вечеру должны быть у Алессандрии. Григорий Михайлович, ну ты ведь сам знаешь – Суворов ждать не будет. Неужто не стыдно будет, когда он дело закончит, появиться? – Ермак, по чарке только каждому! – Поздеев, насупившись, показал сотнику на бочку. – Смотри у меня, перепьются казаки – я тебя лично нагайкой отхлещу. Чай, по старшинству в своём праве. Ночь в Асти пролетела как один миг. Солдаты спали прямо на площадях, растянувшись на нагретых дневным солнцем каменных плитах, и только караульные ходили вдоль спящих, позвякивая амуницией и ружьями. Третий день марша стал переломным. После полудня колонна достигла Алессандрии – большой крепости, где ещё недавно стоял штаб Суворова. Город был пуст: войска только ушли на восток, остались лишь небольшие гарнизоны да раненые в госпиталях. Егоров решил здесь не задерживаться, только сменил измученных лошадей на свежих из армейских запасов и двинулся дальше, к Тортоне. За Алессандрией дорога пошла вдоль реки, появились рощи, тень, и идти стало хоть немного легче. Однако к вечеру снова началась выжженная равнина, и люди выдохлись окончательно. Наконец, в густых сумерках показались башни Тортонской крепости. – Ну, слава тебе, Господи, – выдохнул Лыков, падая на траву у обочины. – Дошли. – Не дошли ещё, – одёрнул его Горшков. – Это только Тортона, Тишка. До армии нам ещё топать и топать. Вставай, пошли, капитан говорит – прямо в город заходим. Колонна втянулась в городские ворота и, гулко отдавая шагом по каменной мостовой, двинулась к центру. В Тортоне было тихо – ставни закрыты, улицы пусты, лишь несколько часовых в австрийских мундирах стояли на въезде. На главной площади, вымощенной крупным серым камнем, егерей ждало диво. Посреди, окружённый старыми каменными домами с черепичными крышами, бил холодными струями старинный фонтан. Не какой-нибудь хитрый, с затейливыми статуями, а самый простой: толстая струя воды взлетала вверх из каменной чаши и рассыпалась брызгами, стекая по трём ярусам в широкий бассейн. В сумеречном свете вода казалась тёмно-серебряной, и её журчание было слышно за полквартала. Дозорная рота Осокина, шагавшая в голове колонны, первой вышла на площадь. Увидев фонтан, егеря замерли на мгновение, а потом, забыв про усталость и субординацию, бросились к воде. Тимофей Захарович только рукой махнул – какие уж тут построения, когда люди трое суток мечтали о холодном глотке. Фельдфебель Лужин, смуглый, с хищным, обожжённым лицом и разорванным ухом, первым делом скинул сапоги и, крякнув от удовольствия, зашёл прямо в бассейн. Вода доходила ему до колен, обжигала холодом разгорячённые ноги, и он, запрокинув голову, довольно зажмурился. – Братцы, райское место! – гаркнул он, зачерпывая воду ладонями и окатывая лицо. – Давай сюда, всем хватит! Дроздов и Быков не заставили себя упрашивать. Они первыми плюхнулись на каменный бортик, стащили сапоги и, охая от наслаждения, опустили ноги в прохладную глубину. Следом подоспел Соловьёв Иван – он, не разуваясь, зачерпнул котелком прямо из чаши и жадно припал к воде, расплескав половину на грудь. – Эх, хорошо-то как! – выдохнул егерь, утирая рот рукавом. – Три дня пыль глотали, а тут такая благодать. Лужин, стоя по колено в воде, вытащил из-за голенища широкий нож в потертых кожаных ножнах и, присев на корточки, начал аккуратно обмывать лезвие. Сталь блеснула в сумеречном свете – видно было, что вещь дорогая и ухоженная. – Ты, Фёдор Евграфович, гляди, не урони с устатку, – поддел его Аникеев, разматывая грязные портянки. – А то утопишь свою игрушку, потом вовсе без ножа останешься. – Эту игрушку, Боря, я у одного турецкого паши под Измаилом с пояса снял, – лениво отозвался Лужин, не оборачиваясь. – Она меня за десять лет ни разу не подводила. И в воде не утонет, не потеряется, и в огне не сгорит. Ты лучше портянки свои прополощи посильней, а то от тебя за версту как от старого барана разит. – На себя посмотри, – хохотнул унтер, но послушался – принялся стирать сукно прямо в бассейне, натирая его что было сил. Рядом с ним Лазар, раздевшись по пояс, окатывал себя водой из котелка, довольно пофыркивая. На его широкой груди и руках виднелись старые шрамы – память о прежних кампаниях. Соловьёв, намывшись досыта, откинулся на каменные плиты и, зажмурившись, слушал, как журчит вода. Ухо его, привыкшее ловить малейший шорох в ночи, сейчас наслаждалось этим мирным, успокаивающим звуком. – Ваня, ты чего разлёгся? – окликнул его Лужин, выходя из бассейна. – Вставай, сейчас наших батальонных пропустим, им тоже опосля жары окунуться охота. И правда, на площадь уже втягивались стрелковые роты. Молодой егерь Кузька из отделения Горшкова топтался на краю бассейна, боязливо косясь на фельдфебеля. – Чего встал, как неродной? – гаркнул на него Аникеев, плеснув водой из пригоршни. – Лезь давай, не то так и будешь до самой Треббии пылью скрипеть! Кузька, охнув от неожиданного душа, скинул сапоги и с визгом плюхнулся в воду, вызвав взрыв хохота у отдыхающих егерей. Увидев, что делается у фонтана, ротные егеря оживились, заулыбались, зашумели. Кто-то, не дожидаясь очереди, нырял прямо в бассейн, кто-то, как Аникеев, полоскал портянки и исподнее. Над площадью стоял гул множества голосов, смех, плеск воды – и это после трёх дней изнурительного марша, когда люди едва держались на ногах. Егоров, проезжавший мимо со штабом, придержал коня и усмехнулся, глядя на эту картину. – Хороши, ничего не скажешь, – покачал головой Гусев. – Пять минут назад от усталости падали, а теперь – как огурчики. – Вода целебная, – отозвался Алексей. – А егеря наши – народ живучий. Им только дай глоток свежести – сразу в строй и к маршу готовы. Лужин, заметив генерала, лихо вскинул руку к мокрой голове, изображая воинское приветствие. – Ваше превосходительство, дозвольте народу пяток минут отдыха? – крикнул он с озорной улыбкой. – А то пропахли как цыганские кони, не то что к пьемонтцу – к своим подходить зазорно. – Отдыхайте, Фёдор Евграфович, – махнул рукой Егоров. – Через час выступаем. А пока – мойтесь, стирайтесь, водой запасайтесь. Впереди, чай, не скоро ещё такое счастье встретится. – Ура генералу! – гаркнул кто-то из егерей, и десятки голосов подхватили: – Ура-а-а! – Но кричали негромко, больше для порядка, потому что каждый был занят своим делом: кто ноги полоскал, кто портянки стирал, кто просто лежал на камнях, подставив лицо влажной вечерней прохладе. Лужин, наскоро выжав штаны и натянув их обратно, подошёл к краю бассейна, где Аникеев и Быков, уже одетые, протирали сухими тряпками ноги. – Ну что, орлы, – произнёс он, оглядывая своих унтеров, – отдохнули – и будет. Слыхали – через час снова в путь. А пока – глядите, чтобы ни одна фляга в роте пустой не осталась. Набирайте воду в любую посудину, запасная никогда не помешает. Аникеев, закручивая пробку на водоносной фляге, кивнул: – Уже, Фёдор Евграфович. Полные у всех, набрали. До завтрашнего полудня теперь точно хватит. – До полудня, может, и хватит, – задумчиво произнёс Лужин, глядя на восток, – а вот как оно там дальше будет – одному Богу известно. Он перекрестился, затянул пояс и, подхватив свой штуцер, зашагал к интендантским повозкам, которые уже начинали втягиваться в городские улочки. За ним, не спеша, потянулись остальные унтера. Вода в фонтане всё так же журчала, разбиваясь о каменные чаши, и этот звук ещё долго провожал егерей, когда они, посвежевшие, покидали площадь. В Вогере егерей ждал сюрприз. На рыночной площади перед цитаделью стояли австрийские драгуны, а в комендатуре Егоров встретил офицера штаба Меласа. Тот сообщил, что Суворов со своими войсками уже выступил к Страделле и сейчас, по слухам, подходит к Тидону. – Как к Тидону?! – переспросил огорошенно Егоров. – Там ведь такое расстояние! Как он успел? – Фельдмаршал прошёл восемьдесят вёрст за сорок часов, – ответил австриец с уважением в голосе. – Ваши русские – это не люди, это какие-то демоны. Половина наших людей полегла по дороге, а он ещё и готовится в бой вступить. Егоров скомандовал часовой отдых, а сам с десятком конных поскакал вперёд, к реке Скривии, где, по словам австрийца, ещё совсем недавно стоял Суворов. Фельдмаршала нашли на холме, уже затемно. Он сидел на барабане, в одной белой рубашке, расстегнутой у ворота, и смотрел на восток. Рядом с ним, на вороном коне, восседал великий князь Константин Павлович. Лицо его, ещё юное, но уже тронутое суровостью походов, было обращено туда же, куда смотрел Суворов. Алексей спешился, подошёл строевым и приложил руку к треуголке. – Ваше высокопревосходительство, лейб-гвардии егерский полк и полк генерал-майора Поздеева за мной на марше, через час оба будут здесь. В глазах Суворова мелькнула тёплая искра. – Всё же поспели, Алексей Петрович. Молодцы! – воскликнул он, вскакивая. – Гонцы донесли, что вы перевал у Чевы накрепко заперли. Спасибо. Теперь вся армия Моро в Ривьере застряла, пока он обходные тропы ищет. Фельдмаршал кивнул стоявшему рядом Константину: – Глядите, князь, вот они, егеря-волкодавы. Те самые, что в Турин первыми ворвались и потом у Чевы перевал держали. Узнали их командира? А ведь при Бассиньяно, помните, ваше высочество, кто вас там с фронта прикрывал? Великий князь обернулся к Егорову, и в глазах его мелькнуло живое любопытство. – Помню, Александр Васильевич, – произнёс он негромко. – Я тех людей хорошо запомнил. И вас, генерал, тоже. Вы передо мной лихо штыком кололи. И всё настойчиво отходить просили. Прошу меня извинить, всё никак времени не было вас поблагодарить. А потом и вы со своим полком пропали. Егоров молча склонил голову. Суворов нетерпеливо махнул рукой: – После благодарить и одаривать будете. Сейчас дело не ждёт. Слушай диспозицию, генерал. Макдональд уже перешёл через горы, у него под рукой тридцать шесть тысяч штыков. Отт, что стоял заслоном у Пьяченцы, едва держится – французы теснят его на Тидоне. Если сейчас же на помощь к нему не поспеем, австрийцев непременно сомнут. – Он, развернув карту, ткнул в неё пальцем: – Вот Тидоне. Отт здесь. А вот и Треббия, куда Макдональд стягивает главные силы. Завтра, – он поднял голову и посмотрел на Егорова в упор, – завтра твои егеря, генерал, пойдут в авангарде. Казаки Денисова и твой полк ударит неприятелю в правый фланг, а пехота главных сил сразу с марша подкрепит Отта. Всё понял? – Понял, ваше высокопревосходительство, – кивнул Алексей. – Для меня фланговый удар. – Тогда ступай, генерал! – воскликнул Суворов. – Войскам отдыхать не больше двух часов, потом на марш. К рассвету надо быть у Тидоне. В ночь на 6 июня войска выступили к месту сражения. Двигались без остановок. Впереди следовали казачьи полки, за ними егеря. Издали, из густой темноты, уже слышался гул канонады – недалёкий, тревожный, заставлявший сердце биться чаще. К десяти утра авангард наконец-то достиг Страделлы. Здесь их встретил запыхавшийся австрийский офицер: – Господа, ради бога, скорее! Дивизия Отта едва держится, французы наседают со всех сторон! Суворов, не медля ни минуты, бросил войска вперёд. – Казаков в галоп! – скомандовал атаман Денисов, выхватывая саблю. – Атакуем во фланг, чтобы сбить французам напор, егеря нас поддержат! Четыре казачьих полка и конные егеря, построившись в лаву, понеслись вниз по склону. Земля загудела под копытами, пыль встала стеной. Французы, увлечённые атакой на Отта, не сразу поняли, что происходит. А когда поняли – было поздно. Казаки врезались в их левый фланг, как нож в масло. Сверкнули сабли, ударили пики. Стройные батальонные колонны неприятеля смешались, рассыпались, часть из них побежали. Особенно досталось полякам Домбровского – тем, что стояли на самом краю левого фланга. Белые орлы на синих мундирах окрасились красным. Воронцов, привстав на стременах, рубил направо и налево. Рядом с ним, прикрывая командира, нёсся унтер Голованов на своём сером жеребце. Конные егеря, обученные не только стрелять, но и рубиться, не уступали казакам. – Ура-а-а! – гремело над полем. Подоспевшие роты усилили натиск, не давая перестроиться вражеским колоннам. Разобравшись в линии, стрелки повели шквальный огонь, укладывая шеренги противника в землю. Прибывшие гренадерские батальоны прямо с марша ударили в штыки. Французы дрогнули и покатились назад, к Треббии. К ночи бой затих. В этот день союзники взяли в плен 400 человек, более тысячи французов остались лежать на поле. Но сражение ещё не было выиграно, армия неприятеля, отступив, получала подкрепления и готовилась к новым атакам. На военном совете в шатре у главнокомандующего было тесно и жарко, как в бане. Багратион, чумазый, в разодранном мундире, докладывал хриплым голосом: – Ваше сиятельство, в ротах нет и сорока человек, остальные на обочинах дорог лежат. Люди с ног валятся, за сутки сорок вёрст отмахали. Дайте отдых. Суворов посмотрел на него, и в глазах старого фельдмаршала блеснул знакомый, недобрый огонёк. – А у Макдона́льда, – произнёс он приглушённо, так, что услышали только стоящие рядом, – сейчас нет и двадцати в ротах. Атакуй с богом, князь. Готовьтесь, господа. Багратион козырнул и вышел. Рядом с Суворовым стоял великий князь Константин, внимательно слушавший разговор. – Ваше высокопревосходительство, – обратился он к фельдмаршалу, – дозвольте мне завтра быть в авангарде. Пусть войска видят, что я с ними, а значит, с ними и благословение государя. Суворов на мгновение задумался, потом положил руку на плечо великого князя. Жест был неожиданным – Суворов вообще не любил прикасаться к людям, но тут словно сам забыл об этом. – Ваше высочество, опасности, которым вы можете подвергнуться, заставляют меня трепетать. Я не переживу, если с вами случится какое-нибудь несчастие. Но… коли сердце просится в бой – будьте рядом со мной. Я велю прикрыть вас крепкой охраной, если что. – Простите, не за щитом я приехал, господин фельдмаршал, – твёрдо ответил Константин. – Я приехал воевать. Не откажите в моей просьбе. – Хорошо, князь, – кивнул Суворов. – Завтрашний день будем вместе в авангарде, там самое жаркое дело предстоит. Ночь выдалась тревожная. В темноте то и дело вспыхивала перестрелка – это казачьи разъезды сталкивались с французскими патрулями. А около полуночи случилось неожиданное: французским унтер-офицерам послышался шум со стороны дороги, и они, решив, что это подходит армия Моро, увлекли за собой несколько тысяч солдат с криком: «Вперёд, ребята! Подкрепление с нами!» Ночная атака застала австрийцев врасплох, но вовремя подоспевшая кавалерия Меласа остановила порыв французов. Егеря Осокина, лежавшие в секретах у самой реки, открыли огонь по мечущимся теням, и к рассвету всё стихло. Утро 7 июня выдалось ясным, по-итальянски жарким. Палящее солнце встало над равниной, и сразу стало понятно, что день будет тяжёлым. План Суворова был прост и дерзок: австрийцы Меласа и Отта должны были сковывать французов в центре и на северном крыле, а русским войскам в пятнадцать тысяч штыков предстояло прорвать левый фланг противника, зайти к нему в тыл и уничтожить. – Слышал я, Григорий Михайлович, твои казаки пойдут за Треббию, в тыл французам, тревожить обозы, жечь мосты? – обратился к подошедшему Поздееву Алексей. – А мы атакуем с фланга и тесним неприятеля к центру. – Так и есть, – ответил тот. – Будем у Моро за спиной панику наводить. Сил только маловато, ещё бы пару полков. Ну да ничего, расстараемся. Бой закипел с десяти утра. Французы дрались отчаянно, с тем остервенением, какое бывает только у людей, загнанных в угол. Дивизии Виктора и Рюска, а также польский легион Домбровского встретили русские колонны ружейными залпами и штыками. Дважды сходились и расходились линии противников, дважды поле покрывалось телами. Волонтёры Пяткина залегли за камнями у самой реки. Отсюда, с небольшой высоты, хорошо просматривался левый фланг французов. Кудряш, пристроив свою четырёхлинейку на валуне, ловил в прицел офицеров. – Вон того, с перьями, – шепнул Макарыч, лежавший рядом. – Видишь его? Похоже, полковник, а может, и генерал, шибко важный. Гляди, как он яро саблей машет, орёт чего-то. Для меня с моими глазами сильно далеко, а у тебя-то они зорче. Стрельни, Ванюша. – Вижу офицера, – отозвался Кудряш. – Подожди-ка, дядька, сейчас… Он плотнее вжал приклад в плечо, затаил дыхание, поймал нужное мгновение. Выстрел! – и француз, взмахнув руками, повалился с лошади. Батальонная коробка затопталась на месте. – Есть один, – довольно крякнул Макарыч, перезаряжая свою винтовку. – Теперь давай вон того, что слева, у пушки суетится. Видишь, зарядный ящик открывает? Этот ещё дальше будет, а ну-ка, Ваня, попробуй. Кудряш перевёл ствол, поднял хомутик на планке прицела повыше и поймал в прорезь фигуру канонира. Выстрел! – и француз мешком осел на землю. – Двое, – произнёс Макарыч. – А ты, Ванька, говорил – всё никак не привыкнешь к такому дальнему бою. Гляди, как ловко у тебя выходит. – Привыкать-то не к чему, – отозвался Кудряш, вкладывая новую, остроконечную пулю в открытый казённик. – Дело обычное. Только тут, с этой «четырёхлинейкой», оно как-то… спокойнее, что ли. Не надо вскакивать, шомполом всё время стучать. Лежишь себе и воротком крутишь. Ох ты, Макарыч, глянь-ка, колонна опять вперёд пошла, давай-ка ты в правого, а я в левого офицера стреляем. Великий князь был в самой гуще боевых порядков. Он скакал вдоль линии войск, ободряя солдат. Когда французская контратака едва не опрокинула правый фланг, Константин, выхватив саблю, бросился вперёд, увлекая за собой дрогнувших было гренадер. – Ребята! За мной! – крикнул он, и голос его, молодой и звонкий, перекрыл грохот боя. Егеря второго батальона Дементьева, бывшие ближе всех к этому месту, подхватили клич и ударили во фланг наступающим французам. Атака неприятеля захлебнулась, его колонны, теряя людей, попятились, так и не прорвав русскую линию. – Гляди-ка, князь-то наш каков! – восхищённо крикнул Лыков, прижимаясь к камню после перебежки. – Прямо в цепи скачет, за спины не прячется. – А ты думал, – отозвался Горшков. – Он хоть и молодой, а с норовом. Не чета некоторым… – Он зло покосился в сторону австрийцев, которые явно не торопились лезть под пули. – Те́лятся союзнички, всё ждут, когда мы им пулей и штыком дорогу расчистим. К вечеру французы отошли за Треббию, но ночью к ним подошли свежие дивизии Оливье и Монришара. Утром 8 июня сражение возобновилось с новой силой. Численный перевес теперь был на стороне противника, и они, пользуясь этим, напирали умело и методично, как на учениях. В центре позиции русских и австрийских войск трещали по швам. Пехотные полки отбивались, неся тяжёлые потери. Егеря как могли поддерживали свою тяжёлую пехоту, сами нередко сходясь в рукопашной с неприятелем. – Южаков! Лыков! – крикнул Горшков, перебегая от камня к камню. – Скорей за тот холмик! Там укрытие! Они рванули через открытое пространство. Пули свистели над головами, выбивали фонтанчики пыли у самых ног. Лыков споткнулся, упал, взметнув серое облачко. Южаков, не раздумывая, подхватил его, взвалил на плечо и, пригибаясь, дотащил до укрытия. – Живой? – Кажись, живой, – прохрипел Тихон, морщась от боли. – Ногу зацепило. Пуля, чтоб ей… Так ударило – словно дубиной по ляхе. – Перевяжи пока! – крикнул подбежавший Горшков, протягивая Ивану чистую тряпицу. – Я прикрою. Бам! – громыхнул выстрел штуцера, и он, скусив новый патрон, всыпал порох в ствол. – Дорофеев, Лошкарёв, сюда! – Ох ты ж ё моё! – выругался Нестор, увидев кровь на ноге товарища. – Как же так, Тишка? – Да вот не уберегся, – пробормотал тот, морщась. – Принимайте его! – крикнул, стряхивая кровь с рук, Южаков. – К реке тащите, к кустьям, там спокойней. Лошкарёв перехватил Лыкова на плечи и, быстро-быстро перебирая ногами, засеменил в тыл. Следом, неся все три ружья в руках, бежал Дорофеев. – Ну, гады, вы мне за Тишку ответите, – сплюнув, зло процедил Южаков и, выбирая цель, вскинул штуцер. К полудню армия Макдональда, собрав все силы в кулак, обрушилась на центр союзников. Шесть колонн, поддержанных конницей и артиллерией, пошли в наступление. Русские и австрийские полки начали отступать – сначала медленно, огрызаясь, а потом всё быстрее, смешивая ряды. – Держись, братцы! – кричал Егоров, размахивая саблей, но голос его тонул в грохоте. Центр трещал, разрывался, превращался в клочья, где каждое подразделение дралось обособленно. Войска пятились, пятились под натиском неприятеля. И в этот критический момент на поле боя появился Суворов. Он был верхом, в одной белой рубашке, с орденом на шейной ленте. Рядом с ним на вороном коне скакал великий князь Константин. Лицо фельдмаршала горело вдохновением – тем особым, которое зажигается в глазах только у настоящих полководцев в минуту высшего напряжения. Суворов проскакал вдоль отступающих рядов, и голос его, удивительно звонкий для семидесятилетнего старца, перекрыл шум битвы: – За мной, за мной, братцы, заманивай, заманивай супостата! Опешившие от удивления солдаты разинув рот наблюдали, как любимый фельдмаршал, размахивая шпагой и сияя улыбкой, в самой гуще войск пятится вместе с ними. – А теперь стой, ребята! Довольно! Стой! Не бои́сь! За мной! Ура! – воскликнул он и развернул коня навстречу французам. И свершилось чудо. Те, кто только что бежал, спотыкаясь и роняя оружие, остановились, обернулись, узрели и его, и врага, и всё бранное поле. И страх у людей исчез, улетучился. Исчезли усталость и отчаянье. Осталась только ярость и вера в этого маленького, седого, неистового человека, который вёл их от победы к победе, не зная поражений. – Ура-а-а! – грянуло над полем. Великий князь Константин выхватил саблю и, тоже вопя во всё горло, бросился в первых рядах атакующих. Шляпа слетела, пробитая пулей, но он даже не обернулся. Рядом с ним, прикрывая князя, бежали егеря. Кто-то из них упал, сражённый картечью, но остальные лишь плотнее сомкнули ряды. – За государя! За князя! Ура! – крикнул Южаков, и этот крик подхватили десятки глоток. Позже Суворов напишет в реляции императору: «Великий князь Константин Павлович находился при передовых войсках, и когда они пошли в атаку, Его Высочество шел с ними впереди и мужеством своим поощрял к победе». Гвардейские егеря, поддержанные полком Багратиона и гренадерами, ударили во фланг дрогнувшим французам. Казаки Денисова, обойдя противника с тыла, рубили обозы и захватывали пушки, наводя панику. Неприятель попятился, а потом побежал. Армия Макдональда перестала существовать как организованная сила. В ночь на 9 июня французы начали беспорядочное отступление по всему фронту. Они бросили раненых, обозы, артиллерию. В госпитале Пьяченцы остались тысячи солдат, не способных идти – их подобрали после боя австрийцы. Наутро Суворов собрал генералов и полковых командиров в небольшой деревушке Сан-Николо. В просторной крестьянской избе было тесно, но никто не жаловался. Фельдмаршал стоял у стола, покрытого картами. Рядом с ним, по правую руку, держался великий князь Константин Павлович – ещё в пыли, ещё с тёмными разводами пота на мундире, но с горящими от восторга глазами. На голове его красовалась новая шляпа – взамен потерянной в поле. – Господа, – начал Суворов негромко, и в комнате сразу стало тихо. – Три дня мы бились с армией Макдона́льда. Три дня Бог был за нас. Неприятель разбит наголову, потерял шестнадцать тысяч убитыми, ранеными и пленными, оставил шестьдесят орудий. Я благодарю вас и ваши полки за мужество и храбрость. В реляции государю императору будут отмечены все отличившиеся. Это виктория, господа! Офицеры зашумели, задвигались. Суворов поднял руку, призывая к тишине. – Но прежде, чем мы разойдёмся, есть у меня одно слово. В сей кампании с нами сражались и люди, коих нет в полковых списках. Волонтёры, отставные офицеры, вернувшиеся в строй по зову сердца. Многие из них пролили кровь. Особо хочу отметить тех, кто, будучи прикомандированным к лейб-гвардии егерскому полку при Бассиньяно, прикрывал великого князя Константина Павловича, не дав неприятелю пленить его. Егоров шагнул вперёд. Сердце колотилось, но голос звучал твёрдо: – Ваше высокопревосходительство, дозвольте? Суворов кивнул. – Десять человек, – начал Алексей, и в комнате стало тихо. – Пяткин Игнат Пахомович, Кузнецов Захар Иванович, Лебедев Михаил Васильевич, Жалейкин Василий Иванович, Шишкин Терентий Егорович, Столбин Георгий Авдеевич, Ягодкин Архип Савельевич, Луковкин Иван Нилович, Травкин Кузьма Иванович, Лазарев Фёдор Иванович. Все они – отставные офицеры, уволенные от службы в девяносто седьмом году. Все возвратились добровольно, сражались у Адды и Милана, брали крепость Бришиа, отбивали Моро от перевала под Чевой, сражались в этой битве у Тидоне и Треббии. При Бассиньяно они вместе с егерями заслона прикрывали отход наших войск. Раненые среди них имеются, убитых, слава богу, нет. Прошу вашего ходатайства перед государем о возвращении им офицерских чинов. – А где же ещё двое? – поинтересовался Суворов. – Помнится, сударь, вы нам о полной дюжине говорили. – Они унтера, ваше высокопревосходительство, – пояснил Егоров. – Тоже отличились, но чины у них нижние. – Я о них тоже всё одно в общей реляции укажу, – Суворов упрямо кивнул. – Ну а по волонтёрам особый сказ. Хорошо дрались стрелки, геройски. Жизни своей не жалея. – Я подтверждаю, – раздался голос генерала Милорадовича из толпы офицеров. – Эти люди дрались яко львы. При Бассиньяно я сам видел, как они держали строй и заслоняли великого князя, когда французская конница наседала. – И я видел, и я! – подали голос стоящие офицеры. – Они заслужили быть среди нас. Великий князь Константин, молча слушавший этот разговор, вдруг шагнул вперёд и остановился перед Егоровым. – Я тоже подтверждаю, – сказал он негромко, но так, что в избе стало тихо. – При Бассиньяно я был рядом с ними. Я видел, как они дрались. Если бы не они… – Он запнулся, подбирая слова, и голос его дрогнул. – Если бы не они, не стоять бы мне сейчас здесь. Спасибо, Алексей Петрович. Пишите докладную реляцию на имя его императорского величества, я к ней свою приложу. Суворов, наблюдавший эту сцену, улыбнулся: – Ваше высочество, вы делаете честь нашему воинству. Такие минуты дороже любых наград. – Награды будут, – твёрдо произнёс Константин. – Я напишу государю-батюшке сам. О каждом. О всех, кто отличился в сражении. Суворов обернулся к адъютанту, стоявшему тут же с блокнотом: – Запиши, Егор Борисович. Перечисли все имена, все чины героев. И подробно – про Бассиньяно, Турин, Чеву и Треббию изложи. Государь должен знать в подробностях, кто и как добыл эти победы. Спасибо, господа, благодарю вас за службу! – Ура! Ура! Ура-а-а! – разнеслось из крестьянской избы. На крыльце Егоров остановился, глядя на закат. Солнце садилось в пыльное марево, окрашивая небо в багровые тона. Где-то вдали, за рекой, ещё курились дымки над полем недавней битвы. Рядом встал Поздеев. – Ну что, Алексей Петрович, теперь уж можно и отдохнуть? – Можно, Григорий Михайлович, – ответил Алексей. – Но, боюсь, недолго. – Это верно, – согласился казак. – С батюшкой Суворовым не заскучаешь. Да и французы не дадут. Из избы доносились голоса – офицеры расходились, обсуждая прошедшее сражение и завтрашний день. Где-то вдали заржал конь, и ему ответил другой. Война продолжалась, и завтра снова надо будет идти вперёд. Но сегодня можно было выдохнуть. Сегодня была победа. Глава 11. Волкодавы идут по следу После победы у Треббии в лагере союзных войск воцарилось то особое затишье, какое бывает только после больших сражений. Люди отсыпались, отъедались, приводили себя в порядок. Егеря штопали мундиры и сапоги, чистили оружие, сушили портянки и исподнее на утреннем солнце. Отделение Горшкова расположилось на пригорке у небольшого ручья. Южаков сидел на камне, надраивая шомполом ствол своего штуцера. Ефрейтор, с замотанным холстиной лбом, ковылял меж товарищей, раздавая подзатыльники тем, кто, по его мнению, недостаточно усердно чистил ружья. – Ты, Кузька, не спи, когда все при деле! – рыкнул он на молодого егеря, задремавшего было с фузеей в руках. – Француз, может, завтра опять с гор попрёт, а у тебя в замке нагар! – Да не сплю я, Фрол Иванович, – начал оправдываться молодой, но тут же спохватился и принялся по новой тереть ветошью уже блестящую фузею. В главном штабе, в просторной крестьянской избе, откуда вытащили всю мебель, кроме стола и лавок, собрался военный совет. Суворов сидел на грубо сколоченном табурете, разглядывая карты. По правую руку от него расположились русские генералы: Багратион, Егоров, Дерфельден, Розенберг и Милорадович. Тут же, чуть поодаль, держался великий князь Константин Павлович – он в последние дни не отходил от фельдмаршала, впитывая каждое его слово. По левую руку, напыщенные и важные, восседали австрийцы: генералы Мелас, Край, Отт и ещё несколько штабных офицеров в белоснежных мундирах с золотым шитьём. Суворов говорил спокойно, но в голосе его чувствовалось напряжение: – Господа, положение таково. Макдональд нами разбит, но окончательно не уничтожен. Он отходит к Лигурийскому побережью, где стоит армия Моро. Если мы не ударим по французам сейчас, пока они врозь, эти армии непременно соединятся – и тогда нам придётся иметь дело с шестьюдесятью тысячами штыков. Он обвёл взглядом стол, задержался на австрийцах. – Я предлагаю немедленно двинуть войска к Генуе, добить там остатки неприятеля и тем самым закончить кампанию уже в этом году. Вот мой план: идём через Боккетский перевал, выходим к Ривьере, отрезаем Моро и Макдональда от моря, берём их в клещи и громим. А затем марш через Лигурию и Ниццу на Париж! Там сейчас никого нет, Бонапарт в Египте, а Массена в Северной Швейцарии. Если мы ударим решительно – вся война закончится уже в этом году. Тогда и кровь литься перестанет. Он резко ткнул пальцем в карту, прочертив жирную линию от Генуи через Савойю прямо к Парижу. Глаза его горели тем особенным огнём, какой бывает у человека, который уже видит цель и готов ринуться к ней, невзирая на преграды. Мелас, пожилой, грузный, с тяжёлым взглядом исподлобья, прокашлялся и заговорил на ломаном русском: – Господин фельдмаршал, мы никак не мочь оставить весь осаждённый крепость. Мантуя ещё не взята, гарнизон Тортоны держится. Гофкригсрат дать нам предписание обеспечить тылы, а уж потом думать о наступлении. И потом – Генуя есть Генуя, это здесь, это рядом, но Париж… Париж – это очень далеко. Суворов дёрнул щекой. Было видно, как он сдерживается, чтобы не взорваться. – Гофкригсрат, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Гофкригсрат далеко, он в Вене. А французы у нас здесь, сударь, под самым боком. Пока мы будем на месте сидеть да крепости сторожить, они соберутся всеми силами, выберут место и ударят сами. Я крепости брать умею, господа, и без ваших указаний. Но когда враг в поле – громить его надо там, а не по камням месяцами палить! Край, сухой, желчный генерал с длинным носом, вставил с ледяной вежливостью: – У нас есть прямой указаний из Вена. Мы не мочь действовать вопреки им. И потом, снабжений армий – на наших плечах, это есть наш ответственность. Если мы уйти к Генуя, обозы за нами не поспеть, а зольдат остаться без провиант. – Без провианта?! – Суворов привстал. – Да у меня солдаты по неделям на одних сухарях сидят, и ничего – воюют! Дальние марши совершают! А ваши обозы, господа, вечно где-то застревают. Не потому ли, что вы не хотите кормить русских солдат? И мы вам теперь тут в обузу? Мелас побагровел: – Господин фельдмаршал, мы только выполнять приказ свой правительство. Если у вас есть претензий – извольте обращаться в Вена. А пока мы действовать согласно диспозиции, утверждённой Гофкригсратом, и он говорит, что война должна смещаться на север за Альпы в Рейнских землях. Мы не можем жертвовать стратегией ради… э-э-э… ради чей-то горячий энтузиазм. На слове «энтузиазм» он позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку. Суворов перехватил её. На мгновение в избе повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи. – Хорошо, – промолвил фельдмаршал после долгой паузы. – Завтра мы продолжим разговор. Господа, вы свободны. Австрийцы поднялись, сухо поклонились и, звеня шпорами, покинули избу. Когда последний из них скрылся за дверью, Суворов вскочил и заходил по комнате. – Проекторы! Элоквенты! [15] – выкрикнул он, сжимая кулаки. – Они смеют учить нас воевать! Тугут этот, паук венский, пытается из своего кабинета командовать армией, которая за тысячу вёрст от него! А эти только и ждут, чтобы нам палки в колёса вставлять! Багратион вскочил, глаза его горели: – Ваше сиятельство, да плюньте вы на них! Прикажите – мы и без австрийцев француза добьём! У меня егеря злы как черти, они за Треббию им всё припомнят! Сколько друзей потеряли! – Злы – это хорошо, князь, – Суворов остановился и перевёл дух. – Злость в бою – первое дело, сил придаёт. Но без провианта, без фуража и снарядов, без подвоза всего необходимого далеко, Пётр Иванович, не уйдёшь. А всё это у нас в австрийских руках. Они нам и порох, и сухари словно милость подают. И подают ровно столько сейчас, чтобы мы с места не сдвинулись, а сидели на привязи. Население грабить – не дело, мы сюда не врагами, а освободителями пришли. Он подошёл к Егорову и внимательно посмотрел в его глаза. – Ты, Алексей Петрович, человек бывалый, много чего повидал, из лихих передряг вышел. Что скажешь? Чует моё сердце, что Вена нас рано или поздно подведёт. Ошибаюсь, стар стал, остроту ума потерял, устал? Алексей молчал, собираясь с мыслями. Он знал то, чего не могли знать другие. Знал, что очень скоро этот вынужденный простой закончится и союзники их погонят в Швейцарию, через перевалы, туда, где не будет ни дорог, ни проводников, ни мулов. Знал, что австрийцы бросят их там, и Суворову придётся совершить невозможное, чтобы спасти армию. И ещё знал, что этот поход станет для фельдмаршала последним. Но как всё это изложить, как уберечь его и всю армию от грядущего? – Ваше высокопревосходительство, – начал он осторожно. – Всё, что вы говорите, – истинная правда. Австрияки завсегда свою выгоду блюдут. Если всё же дело дойдёт до гор, до перевалов в Альпах, они нас там одних оставят. Позволят французам нас окружить, а сами отойдут, заслоны свои уберут. Не нужна им наша слава, и армия наша не нужна, мы для союзников уже своё отработали – очистили Италию и отдали обратно им в руки. Зачем мы теперь? Суворов прищурился: – Ты к чему клонишь, Алексей Петрович? – К тому, что готовиться надо загодя. Своих проводников заиметь, из местных, кто тропы знает. Вьючных мулов запасти побольше, не надеясь на австрийские обещания. Провиант истребовать, а лучше закупить заранее. У меня в полку, в обозе, знающие люди есть – они с вьючными лошадьми хорошо управляются и в горах не пропадут. Я могу и сам за свои средства несколько десятков мулов прикупить, пока цены не взлетели. А проводников… князь Багратион в Шестом полку имеет людей из пьемонтцев. Пусть они по своим знакомым пройдут, может, кто согласится за достойную плату хорошим маршрутом вести. Багратион оживился: – Дело говоришь, Алексей Петрович! Точно, у меня в ротах есть обозные из местных, они горы как свои пять пальцев знают. Я поговорю, найдутся такие. Великий князь Константин, молча слушавший разговор, шагнул вперёд: – Ваше сиятельство, дозвольте и мне слово молвить. Я тоже могу написать государю-батюшке о том, что здесь творится. Пусть знает, как союзнички себя ведут. Суворов посмотрел на него с теплотой: – Пиши, князь. Запретить не могу. Только с оглядкой. Павел Петрович и сам скоро всё поймёт. Он снова повернулся к Егорову: – А тебе, Алексей Петрович, спасибо за совет. Не зря я тебя из самого Петербурга вытребовал. Чутьё у тебя на такие вещи. Ладно, поступайте как решили. Только без шума, без лишней огласки. А то дойдёт до Тугута – он нам ещё и палки в колёса вставлять станет. Фельдмаршал выпрямился, и глаза его снова загорелись: – А всё же, господа, Альпы – это самый крайний случай. Моя главная цель – это Париж! Если мы сейчас ударим, соберём силы в кулак, разгромим Моро и Макдональда окончательно и потом маршем к столице Франции – вся кампания закончится в этом году. Тогда и проливать кровь больше не придётся. Один удар – и всей войне конец. Представляете, какая для России слава? Он помолчал, глядя на карту, потом перевёл взгляд на Егорова и Багратиона. – А коли в горы всё же пойдём… запомните: «где коза прошла – там и русский солдат пройдёт. А где коза не прошла – всё равно пройдёт». Потому что мы русские, и никому с нашим солдатом не сравниться. Он хлопнул ладонью по столу. – Всё, господа. По местам. Время не ждёт. Ночь опустилась на лагерь неожиданно быстро. Где-то в отдалении ещё слышались голоса, но большинство солдат уже спали, укрывшись шинелями. Караульные в пикетах переминались с ноги на ногу, всматриваясь в темноту. В расположении 6-го егерского полка Багратиона было тихо. Часовые у моста через речушку неспешно прохаживались вдоль перил, изредка перебрасываясь короткими фразами. Они не ждали беды – только что отгремело сражение, враг бежал, вокруг только свои. Первым упал тот, что стоял справа. Даже не вскрикнул – только хрипло выдохнул, когда узкое стальное лезвие вошло ему под лопатку. Второй успел обернуться, открыл рот для крика, но сильная рука зажала его, а другая, с длинным ножом, полоснула по горлу. Кровь хлынула тугой струёй, заливая мундир. Тени скользнули дальше, к палаткам. Они работали молча, зло, с той особой лютой ненавистью, какая бывает только у людей, потерявших всё. Польские легионеры в синих мундирах с красными воротниками и с орлами на четырёхугольных конфедератках резали сонных егерей, не давая им опомниться. Те, кто успевал вскочить, натыкались на штыки. Те, кто пытался бежать, падали под ударами сабель. Пять минут – и лагерь встал на дыбы, в ночи слышались крики, ударило несколько выстрелов. Но врага уже рядом не было, только лежали окровавленные тела на земле. Одного, молоденького егеря, оттащили подальше, в глубокий овраг за лагерем. Там, в темноте, при свете зажжённого трута, учинили над ним страшную расправу. Выкололи глаза, отрезали уши, пальцы и детородные органы. Парень мучился долго, мычал, пытаясь выплеснуть боль сквозь кляп, рвался из пут, пока не захлебнулся собственной кровью. Когда всё стихло, поляки исчезли так же бесшумно, как и появились. Только запах крови и смерти висел над вырезанным пикетом, да луна тускло освещала изуродованное тело. Багратион примчался на место побоища ещё затемно. Лицо его, обычно румяное, было белым. Он молча обошёл ряд убитых, останавливаясь у каждого. Его позвали отойти за полверсты по следам к ближайшему оврагу. Когда он поднялся обратно, глаза его горели таким огнём, что адъютант попятился. – Кто?! – только и спросил подоспевший командир батальона, пожилой подполковник с седыми усами. Багратион молча протянул ему подобранную на земле четырёхугольную шапку с меховой опушкой и белым орлом над козырьком. – Конфедератка, – подполковник повертел её в руках. – Польская. Легион Домбровского. – Откуда знаешь? – Багратион вскинул глаза. – У них такие шапки, ваше сиятельство, – пояснил подполковник, – я их в сражении видал, когда мы ихний полк в штыки принимали. И мундиры у них синие, а на них нашивки особые, с орлами. Ярые враги, за свою волю мстят. Багратион вырвал шапку из его рук, сжал так, что побелели костяшки. – Ляхи… – выдохнул князь. – Это они за Прагу нам, за разделы мстят. Сколько наших там полегло… Он резко обернулся к адъютанту: – Скачи к Егорову. Передай – пусть своих лучших волкодавов сюда пришлёт. И сам пусть срочно приедет. Срочно! Через полчаса Алексей стоял над телами. Рядом с ним расположились кружком – Лужин, Аникеев, Соловьёв, ещё несколько разведчиков-егерей. Фельдфебель, смуглый, с обожжённым лицом, внимательно осматривал следы на земле. – Три десятка всего было, ваше превосходительство, – негромко произнёс он, указывая на примятую траву. – Может, чуть больше, чуть меньше, но около того. Вроде как два офицера с ними – у них сапоги другие, подковки по-иному отпечатываются. Ушли вон туда, к предгорьям. Часа три-четыре назад. Багратион шагнул к Егорову, схватил его за руку: – Алексей Петрович, выручай! Твои дозорные – лучшие следопыты во всей армии. Найди их, ради Христа! Чтоб ни один гад живым не ушёл! – Найдём, Пётр Иванович, – коротко ответил Егоров. – Лишь бы они до главных своих сил не добежали. – Он повернулся к Лужину: – Фёдор Евграфович, сколько людей возьмёшь? Лужин ещё раз оглядел следы, прикидывая. – Два десятка, пожалуй, довольно будет, ваше превосходительство. Это дозорных моих и к ним ещё четверых из волонтёров возьму, с их винтовками. Лучше Пяткина Игната, Луковкина, Травкина и Жалейкина. Пахомыч опытный, тёртый калач, телом крепок, остальные молодые, ходкие, обузой не будут. – Бери. Через полчаса отряд был готов. Двадцать егерей дозорной роты во главе с Лужиным – Соловьёв, Быков, Аникеев, Дроздов, Малой, Уж, Фрол, Филя, Ефим и другие. Четверо волонтёров с четырёхлинейками – Пяткин, Луковкин, Травкин и Жалейкин. У каждого при себе по два пистоля, нож на ремне, пара гренад в сумке. У волонтёров – по сотне патронов к винтовкам, у остальных егерей – по шестьдесят зарядов к ружьям да запас сухарей на пару дней. Алексей подошёл к фельдфебелю, положил руку ему на плечо. – Фёдор Евграфович, ты понимаешь… Они наших ребят как скотину резали. Того, в овраге… – Он на мгновение замолчал. – Сделай так, чтобы они ответили. По-нашему. Но только без зверства. Мы не они. Сможешь – притащи кого-нибудь сюда живым, пусть его под бумагу здесь в лагере штабные расспросят. Остальных там… Лужин молча кивнул. В глазах его блеснуло то, что бывает только у бывалых охотников перед выходом на лютого зверя. – За мной, братцы! Отряд ушёл в утренний туман, и через несколько минут только примятая трава да едва заметный след указывали, куда они направились. Шли быстро, почти бежали. Лужин вёл отряд по следу, не сбавляя темпа. Соловьёв и Малой то и дело отрывались вперёд, осматривали местность и возвращались, коротко докладывая: – Свернули к ручью, Фёдор Евграфович. – В балку ушли, там следы запутывали. – Один офицер хромал – видно, ногу подвернул, идёт сзади, припадает, оттиск подошвы особый. После полудня отряд углубился в предгорья. Лес становился всё гуще, а тропа круче. Поляки явно торопились, но, как видно, груз – трофеи и раненые – мешали им идти быстрей. – Устали ляхи, – довольно хмыкнул Аникеев, рассматривая примятую траву на привале. – Здесь часа два отдыхали. Вон, и вон там кучкой валялись. Потом гуртом пошли. Значит, скоро совсем встанут. Лужин, остановив отряд, подозвал Пяткина. – Игнат Пахомович, ваши винтовки сейчас главное. Как только догоним – вы по офицерам и по унтерам ихним бейте, если штуцерник будет – по нему. Остальное мы сами сделаем. Пяткин кивнул, проверяя затвор своей четырёхлинейки. Рядом Луковкин и Травкин молча перебирали снаряжение. Жалейкин ветошью протирал планку прицела. – Игнат Пахомович, а чего это только нас четверых взяли? – негромко спросил Луковкин, поглядывая на егерей, ушедших вперёд. – Затем и взяли, что вы молодые да ходкие, – отозвался Пяткин, подтягивая ремень. – Лужин просил таких, кто за его волкодавами угонится. Вы и в Балканах, и на Кавказе с нами ходили, в горах не новички. Знаете, что такое темп держать. – Это верно, – усмехнулся Травкин. – Что есть, то есть. Мы ведь, Кузьма, с тобой ещё по тем кручам лазили, когда за беслы гонялись. И тогда ещё зелёными никогда не отставали. – Бегать умеем, – коротко бросил Жалейкин, проверяя ход затворного ворота. – Главное, чтобы ляхи не рассыпались раньше времени. А то уйдут по отдельности в горы – ищи ветра в поле. – Не уйдут, – Пяткин поднялся, вскинул винтовку на плечо. – Фёдор Евграфович след не потеряет. Пошли. Нам ещё дозор догонять. Двинулись дальше. Уже в сумерках наткнулись на арьергард. Пятеро прикрывавших отход поляков засели в камнях у подножия скалы. – Вижу их, – прошептал Соловьёв. – Трое справа за кустом, двое слева, за камнями. У них ружья наготове, вон, гляди, на валунах сверху прилажены, но нас пока не замечают. Лужин махнул Пяткину. Волонтёры бесшумно рассыпались в цепь, занимая позиции. Четырёхлинейки легли на камни, ловя в прицелы силуэты врагов. – По моему сигналу, – тихо сказал Лужин. – Пли! Свист разрезал тишину. Четыре выстрела громыхнули почти одновременно. Четверо поляков рухнули, даже не вскрикнув. Пятый, вскочив, подхватил с камня ружьё, но пуля штуцера Лазара сбила его с ног, отбросив на камни. – Чисто, – удовлетворённо сказал Жалейкин, перезаряжая винтовку. – Всех, вместе с выстрелом Вучевича, положили. Лишь бы передние выстрелы не услышали, хотя вряд ли, за горкой. Лужин подошёл к лежащим телам, перевернул одного. Синий мундир, на четырёхугольной конфедератке белел орёл. – Они. Легионеры. – Он сплюнул на камни. – Вперёд, братцы, теперь уже недалеко. Вилла – каменное двухэтажное здание с полуразрушенной крышей и обвалившейся стеной у конюшни – стояла на отшибе, в глубокой лощине, заросшей диким виноградником. Внутри, судя по теням, мелькавшим у зажженных костров, находилось не меньше двух десятков человек. Лужин внимательно оглядел расположение, прикидывая, как лучше подобраться. – Игнат, твоим на ту высотку лучше подняться, – указал он на скалистый выступ слева. – Оттуда весь двор как на ладони будет. Бейте по оконным и дверным проёмам, не давайте им высунуться. Аникеев, Соловьёв, Быков, Дроздов, Ходкевич – со мной, идём в обход. Остальные с трёх сторон цепью подползают, но близко не лезть, ждать нашего сигнала. Волонтёры бесшумно заняли позицию на скале. Четыре винтовки нацелились на тёмные проёмы полуразрушенной виллы. Внизу, в развалинах ограды, замерли егеря. Лужин с пятёркой подобрался к самой стене. Голоса внутри звучали глухо, на чужом языке. Офицер кого-то яростно отчитывал, кто-то оправдывался, в другом помещении, как видно, солдаты переругивались между собой. Ходкевич, приникнув к щели в стене, слушал, напряжённо вникая в каждое слово. Его бледное лицо в полумраке казалось высеченным из камня. – Пан поручник лается, – шепнул он Лужину. – Говорит, что зря ввязались у моста, надо было сразу уходить в горы. Солдаты огрызаются, дескать, господа сами хотели крови. И ещё… – Он прислушался. – Говорят, что у них хромой офицер, тот самый, который в овраге нашего пытал. С ним они быстро пойти не смогут. – Значит, здесь оставят, – жёстко усмехнулся Лужин. – Навсегда. Готовь гренады, братцы. Пять чугунных шаров легли в ладони. Трут зашипел, выбрасывая искры. – Кидай! Гранаты одна за другой влетели в окна и проломы. Грохот взрывов слился в один протяжный оглушительный гул, взметнулась пыль, изнутри донеслись крики, стоны, лязг. В то же мгновение ударили винтовки волонтёров. Пули выбивали тех, кто пытался выскочить во двор, прижимая уцелевших к стенам. – Вперёд! – Лужин первым ворвался в пролом, перемахнув через груду битого камня. Внутри творилось нечто невообразимое. Легионеры метались по комнатам, оглушённые взрывами, слепые от пыли, хватались за оружие. Кто-то уже лежал внизу, кто-то пытался выбежать наружу, но в темноте и дыму поляки только мешали друг другу. Аникеев, заскочив следом, с ходу проткнул штыком одного, развернулся и прикладом сбил с ног второго, попытавшегося выстрелить с колена. Быков работал тесаком – коротко, зло, без большого замаха, только шум выдоха, хруст и истошные крики после удара. Дроздов, прикрывая товарища, бил из пистолей в упор, разряжая один ствол за другим. Соловьёв, пригибаясь, перебежал в соседний проём и выстрелил из ружья в выскочившего из боковой двери легионера, тот рухнул, оглашая своды диким воплем. Ходкевич, оказавшись в самой гуще, орал по-польски: «Брось ружьё! Окружены! Живым возьму!» – но в ответ получил вскользь удар прикладом по плечу, едва увернулся от второго и всадил штык в горло нападавшему. Егеря из рассыпанной перед виллой цепи ворвались во двор и теперь добивали выбегающих из здания. Лазар Вучевич, присев на колено, снял из своего штуцера двоих, пытавшихся прорваться к развалинам конюшни. Волкодавы работали по двое, всё время прикрывая друг друга. Схватка была жестокой и короткой. Поляки дрались отчаянно, понимая, что пощады не будет. Офицер в богатом мундире, с блестящей железкой на груди, засел на мансарде и вёл огонь из пистолей, пытаясь прижать наступающих к земле. Леонтьев, уворачиваясь от пуль, забросил в верхнее окно свою последнюю гренаду. Громыхнул взрыв, и офицер с криком вылетел наружу. Он упал на каменные плиты двора, истекая кровью, но всё ещё сжимал в руке бесполезное оружие. Когда всё стихло, Лужин оглядел поле боя. Поляков было тридцать два человека – двадцать пять убитых, семеро пленных, из них четверо раненых, включая одного офицера. Отряд потерял двоих убитыми. Погибли Матвей Власов и Иван Сошкин. Оба были заколоты в той самой первой, бешеной схватке, когда поляки, опомнившись после взрывов, кинулись в штыки. Трое егерей получили ранения, но на ногах держались. Товарищи, пролив их раны из спиртовой фляжки, споро перевязывали чистыми бинтами. Аникеев подошёл к лежавшему на камнях офицеру, перевернул его. Тот открыл глаза, мутно посмотрел на склонившегося егеря и сплюнул кровью. – Добивай, москаль, – прохрипел он по-русски, с сильным акцентом. – Всё равно вы, варвары, никого в живых не оставляете. Лужин отодвинул Аникеева, присел на корточки рядом с поляком. Долго смотрел на него, потом кивнул Ходкевичу: – Спроси, откуда они и кто затеял ту резню у моста. Ходкевич, склонившись над раненым, заговорил по-польски. Офицер сначала молчал, отворачивая лицо, потом заговорил, сбивчиво, зло, с ненавистью. Семён слушал, не перебивая. – Он говорит, что они из первого легиона Домбровского, – перевёл Ходкевич. – Говорит, что мы у них родину отняли, Прагу жгли, поляков резали. Что они за это нам мстят. Тот, кого они в овраге пытали… В общем, он сам захотел это делать, потому что у него вся семья в Варшаве погибла при том штурме. В доме предместий сгорела. Лужин молчал, глядя на офицера. Тот смотрел в ответ с вызовом, но в глазах уже плескалась муть от потери крови. – Жить будешь, пока, – негромко произнёс Лужин. – Ты нам живой, гад, нужен. Для языка, для правды. А правда она простая, лях: вы за своё воевали, мы за своё. Только вы за своё с такой ненавистью, что и людьми быть перестали. А мы – остались людьми. Потому и победим. Он поднялся, кивнул Аникееву: – Поднимай ребят. Всех раненых перевязать, наших павших забираем с собой. Поляков этих… которые живы, их тоже. Пусть только сами своих несут. И этого, – он указал на офицера, – его особо бережно. Он нам за всё ответит. Там у князя Багратиона с него особый спрос будет. В лагерь вернулись уже на рассвете. Пётр Иванович ждал их у большого штабного шатра, расхаживая взад-вперёд. Увидев подходящий отряд, рванулся навстречу. – Ну?! Лужин остановился, приложил руку к мокрой от росы каске: – Тридцать два ляха, ваше сиятельство. Двадцать пять – в землю, семерых живыми, включая офицера, который вашего пытал, притащили. Наших – двое убитых, трое раненых. Багратион перекрестился, глядя на носилки с телами. – Царствие небесное… Спасибо, братцы. Спасибо. Он подошёл к пленному офицеру, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Тот отвернулся, зажимая рану. – Пан, ты зачем на наших с таким зверством пошёл? – спросил глухо князь. – Зачем людей мучил? Ты же не только по военным законам преступник, ты же и перед Богом теперь в ответе. Офицер молчал, только кривил презрительно губы. Ходкевич шагнул вперёд, перевёл вопрос, но поляк лишь сплюнул кровь под ноги генералу. – Ладно, – махнул рукой Багратион. – В шатёр его, поговорим. Григорий, бумагу приготовь, под протокол спрос будет, – кивнул он адъютанту. – И пару крепких егерей из той роты, которую они ночью резали, позови. Алексей подошёл к Лужину, положил руку ему на плечо: – Молодцы, Фёдор Евграфович. Вы своё дело сделали. Отдыхайте. Завтра ребяток хоронить будем. Он постоял над телами Власова и Сошкина, стянул с головы треуголку. – Прощайте, орлы. Легкой вам дороги к Господу. А мы пойдём дальше. Алексей надел треуголку и, не оглядываясь, направился в сторону суворовского шатра. Рядом с ним зашагал Лужин, на ходу коротко докладывая, кого из раненых куда определили, когда хоронить и что с трофеями. Война продолжалась. Глава 12. Крест над Нови После победы у Треббии армия разбила лагерь на Пьемонтской равнине, и солдаты жили своей повседневной лагерной жизнью. Июльское солнце палило нещадно, выжигая траву на холмах и превращая ровные поля вокруг палаток в раскалённую сковороду. С большим обозом из Милана прибыли в полевой лагерь и излечившиеся от ран. В маршевой колонне шагал подпоручик Низовского мушкетёрского полка Егоров Илья. – Без нас француза разбили, – сетовали идущие рядом офицеры. – Сказывали, жаркое дело при Треббии было. Но наши хорошо Макдона́льду морду набили, до самых Апеннин без оглядки бежал. Фельдмаршал наш, сказывают, в Санкт-Петербург большие наградные списки отослал. Небось не оставит государь без милости. Удастся ли теперь отличиться?.. В лейб-гвардии егерском полку наступили те скучные, тягучие дни, когда люди уже отдохнули, отоспались, привели себя в порядок, а серьёзных новых дел всё не было. Отделение Горшкова облюбовало себе место в тени старого платана, что рос у изгиба пересохшего ручья. От воды осталось только сухое каменистое русло, от которого ещё больше припекало, но густая тень спасала егерей от послеполуденного жара. Южаков сидел на корточках, разложив перед собой на холстине патроны. Дело привычное, неторопливое – перебрать все заряды, проверить, не поистёрлась ли бумага, не высыпался и не отсырел ли порох. Те, что вызывали сомнение, Иван откладывал в сторону – потом новые скрутит. Остальные ровными рядками укладывал обратно в подсумки. Лыков, припадая на левую ногу, ковылял меж товарищей. Рана, полученная под Треббией, заживала, но оставила память – при ходьбе Тихон заметно приволакивал ногу, и это его злило. Своё дурное настроение ветеран вымещал на молодых. – Кузька! – гаркнул он, заметив, что молодой егерь задремал, прислонившись спиной к стволу. – Ружьё протри! Грязь на замке вон, опять затравочное в бою забьётся. Кузьма лениво приоткрыл глаза, покосился на фузею. – Да чисто оно, дядька Тихон, – пробормотал он сонным голосом, – я только утром её чистил. – Утром! – Лыков, подковыляв ближе, ткнул пальцем в замок. – А это что? Пыль! А это? Смазка слежалась! Давай, давай, не ленись. Солдат без ружья – что баба без подола. Вон Иван патроны перебирает, а ты спишь. Кузька вздохнул и, не желая далее пререкаться, потянулся за ветошью. Лыков, удовлетворённый, поковылял дальше. – Наум! – окликнул он другого молодого егеря, развалившегося на жухлой траве. – Патроны все перебрал? – Было дело, – не открывая глаз, отозвался тот. – Было да сплыло, – не унимался Лыков. – Ты пересчитай, перебери, а то вдруг бой, а у тебя нехватка. Лишний патрон, он завсегда пригодится. Вон, ефрейтор наш сколь раз говорил: бережёного Бог бережёт. Южаков, подняв глаза от патронов, усмехнулся: – Ты, Тихон, ногой-то не майся. Хромаешь, а туда же, всё бегаешь, командуешь тут. Опять склоку развёл. Сел бы лучше, отдохнул. Вон, под платаном хорошее место есть. – И ничего я не разводил. Кто молодым, окромя нас, бывалых, как надо укажет, – проворчал тот, но всё же присел и вытянул раненую ногу. – Нога-то, она, конечно, побаливает, да ничего. Всё одно когда-никогда заживёт. Главное, что живой, и даже лекаря ничего не оттяпали. А ты вот, Ваня, лучше скажи, сколько нам ещё тут в пыльном поле сидеть? – А кто ж его знает, – Южаков пожал плечами. – Начальству виднее. Сказано было ждать – значит, надо так. У начальства ведь своё разуменье, нам простым смертным недоступное. – Ждать, ждать, – передразнил Лыков. – Всё ждать, пока эти… – он кивнул в сторону, где за пересохшим руслом белели палатки австрийских союзников, – пока они свои крепости соизволят забрать. Им же Мантуя, Тортона нужна, чтоб их… А нам тогда что? Нам опять за них кровь проливать? Оно нам надо за тыщщи вёрст от родной земли? – А ты не балаболь, – осадил его подошедший Горшков. Ефрейтор, присев рядом, вытер пот со лба. – Раскукарекался словно петух на плетне. Слышал я у фельдфебеля Милушкина, что наши генералы с цесарцами ругаются по-чёрному. Говорят, сам фельдмаршал на них о́ром кричал, что они, дескать, ему всю задумку в этой кампании срывают. А те ему в ответ, что пока эти крепости не возьмут, француза в горах не тронут. – А мы-то тут при чём? – подал голос Лошкарёв, подняв голову. – Мы уже своё тут сделали. Сколько французов били, пусть и они теперь сами воюют. – Эх, Нестор, – вздохнул Горшков, – нешто не понимаешь? Австрияки без нас никуда. Они и пули боятся, и штыка тоже. Пока мы рядом, ещё туда-сюда, хорохорятся. А как только уйдём – тут же хвосты подожмут. Вон, бают, под Треббией их Мелас этот еле ноги унёс, когда французы нажали. Кабы не Суворов и наши штыки, до Вены бы бежали. – И то верно, – согласился Капишников, подходя к тлеющему костру. – Я сам видел, как цесарцы драпали. До реки совсем чуток оставалось. А потом наши гренадёры их штыками заслонили, они и встали. Ещё ведь и нос воротят, султанами своими трясут. – Султаны у них – во! – Лошкарёв показал на пол-аршина от головы. – А в деле – тьфу. Одно баловство. Разговор прервал ротный вестовой, подбежавший к Горшкову. Молодой егерь, запыхавшись, выдохнул: – Фрол Иванович, велено всем отделениям у шатра их благородия собираться. Говорят, курьер из Петербурга прибыл, от самого императора. Их превосходительство велел всем поскорее в поле строиться. – Ну вот, – Лыков, оживившись, поправил перевязь. – Может, награды какие? Али премиальные за Треббию выдадут? Вон за Адду по два рубля аж на брата перепало. – Награды так награды, – произнёс Горшков, поднимаясь и одёргивая мундир. – А ну, братцы, подтянись! Ружья на плечо! Пока идём, суконкой пуговицы чтоб натёрли! Встанем, с сапог пыли сбить не забудьте. Кузька, не спи! Не прошло и получаса, как гвардейский полк занял своё место в строю среди выстроенных подразделений армии. Егеря стояли ровными шеренгами, сверкая начищенными пуговицами и стволами ружей. Впереди, на правом фланге, собрались старшие офицеры: Живан Милорадович, Гусев Сергей, Хлебников, Скобелев, Дементьев, Рогозин. Живан, как всегда, был при полном параде – сверкающий золотом мундир, георгиевская сабля на боку, кресты на груди. Рядом с ним стоял, что-то негромко рассказывая, Гусев, и они оба поглядывали в сторону штабной палатки, откуда должно было появиться начальство. – Сергей, как думаешь, чего ждать? – негромко спросил Милорадович. – Скорее всего, благодарность зачитают, а может, и награды дадут, – так же тихо ответил Гусев. – Слухи ходят, что государь весьма доволен армией. А там, дальше и до новых дел недалеко. Французы-то ещё не добиты. У Генуи большие силы копят. И с Парижа на смену Моро нового главнокомандующего – Жубера – обещали прислать. Наконец полог шатра откинулся, и из него начали выходить генералы. Первыми, как обычно, появились австрийцы – фельдмаршал Мелас, грузный, величественный, в белоснежном мундире, расшитом золотом, с огромным султаном из белых перьев на шляпе. Рядом с ним шествовал генерал Край – сухой, желчный, с длинным носом, его султан был поменьше, но тоже колыхался при каждом шаге. За ними следовали Отт и ещё несколько штабных офицеров, все в белоснежных мундирах, все с султанами, все напыщенные и важные. Солдаты в строю переглядывались – ну чисто павлины. За австрийцами вышли русские. Багратион – смуглый, с большим орлиным носом, обрамлённым густыми бакенбардами, в мундире, запылённом после недавних учений, но с той особой, лихой осанкой, которая отличала его от всех. Следом за ним Дерфельден – пожилой, седовласый и прямой, как шомпол. Розенберг – грузный, с тяжёлым взглядом на одутловатом лице. Михаил Андреевич Милорадович – сверкая золотом орденов и довольной улыбкой. Два казачьих генерала, генерал-майор Каменский и, наконец, Егоров – в простом походном мундире, с той же твёрдой, спокойной уверенностью, что и всегда. Самым последним вышел Суворов. Худощавый, среднего роста, с резкими, подвижными чертами лица. Седая голова – без парика, без буклей и пудры. Волосы, коротко остриженные, зачесаны назад и чуть торчат на висках – по-солдатски. Лицо чисто выбрито. Глубоко посаженные глаза у фельдмаршала глядели остро, живо, с весёлым прищуром. На нём была привычная белая, холщовая рубаха, поверх которой надет лишь мальтийский крест на чёрной ленте – награда государя. Когда он появился, все взгляды устремились на него. В этой сухощавой, стремительной фигурке чувствовалась такая несгибаемая сила, такая воля, что рослые австрийские генералы в своих расшитых золотом мундирах и напудренных париках рядом с ним казались всего лишь разряженными куклами. Кто-то из солдат в задних рядах выдохнул: «Орёл!» Рядом с Суворовым, в полушаге позади, держался великий князь Константин Павлович – молодой, взволнованный, с горящими глазами. Он жадно впитывал каждое движение полководца, каждое его слово. Генералы выстроились полукругом перед строем. Австрийцы встали с левой стороны, русские – с правой. Александр Васильевич занял место в центре. Он обвёл взглядом ряды войск и кивнул адъютанту, стоявшему тут же с большим свитком в руках. – Читай, голубчик. А я послушаю, что там государь наш батюшка жалует своим чудо-богатырям. Адъютант шагнул вперёд, развернул большой свиток и зычным голосом начал: – Войскам союзной армии, под командованием его сиятельства графа Суворова-Рымникского, объявляется высочайшая благодарность государя императора Павла Петровича за доблесть, проявленную в сражениях при Адде, Треббии и в горных Лигурийских перевалах! Линия русских полков подобралась, грянуло громогласное троекратное «ура». Австрийцы стояли молча. Когда крики стихли, адъютант продолжил: – Наипаче же отличаются полки, кои явили примеры мужества и храбрости, достойные подражания. Среди них – гренадерские полки Розенберга и Дерфельдена, казачьи полки Денисова, Грекова и Поздеева, а также мушкетерские полки… – Он перечислял ещё, и при каждом названии полка солдаты его взрывались радостным кличем. Когда очередь дошла до егерей, Лыков аж подпрыгнул на месте, забыв про больную ногу. – Наш! Наш! – заорал он, и его поддержали сотни голосов. Адъютант поднял руку, призывая к тишине. – А также повелеваю: за отличное мужество и храбрость жалуется командорским крестом ордена Святого Иоанна Иерусалимского командир лейб-гвардии егерского полка генерал-майор Егоров Алексей Петрович! Алексей, шагнув вперёд из генеральской линии, подошёл к фельдъегерю. Тот, бережно достав из сумки небольшую кожаную коробочку, обитую внутри малиновым бархатом, вручил её генералу. Егоров открыл – на бархате лежал белый эмалевый крест с раздвоенными золотыми лучами на широкой чёрной ленте – командорский крест ордена Святого Иоанна Иерусалимского [16] . Суворов, наблюдавший за этой сценой, одобрительно кивнул и негромко, но так, чтобы слышали все стоящие рядом, произнёс: – А ведь достойная награда достойному генералу, господа. Уж я-то знаю, воочию видел, как он под Треббией дрался. Поздравляю, Алексей Петрович! Теперь ты у нас не просто генерал, а мальтийский кавалер, и все недоразумения позади. – Полку жалуются двадцать аннинских крестов третьей степени для отличившихся обер-офицеров, – продолжал озвучивать адъютант, – и шестьдесят аннинских медалей для нижних чинов. Кресты и медали именные, у каждой – фамилия награждённого. Наградной список составлен командиром полка и заверен главнокомандующим. Милостью божьей государем императором всероссийским Павлом Петровичем утверждён! Он кивнул фельдъегерю, и тот открыл большую деревянную коробку. На южном солнце блеснули ряды новеньких крестиков – красных с золотым, и серебряные медали с таким же крестом на лицевой стороне. Рядом лежал свиток с именами. Адъютант зачитал несколько офицерских фамилий. Потом перешёл к нижним чинам. Когда прозвучало «ефрейтор Горшков Фрол», в строю раздалось одобрительное «ура». Сразу за ним следовали – «егерь Южаков Иван», «егерь Лыков Тихон», и ещё десяток знакомых имён. – При сем, по высочайшему повелению, награждённым нижним чинам выдаётся единовременное денежное пожалование: рядовым – по 30 рублей, младшим унтер-офицерам – по 50, фельдфебелям и подпрапорщикам – по 100 рублей. Лыков, услышав свою фамилию и про деньги, аж прослезился – от нежданной радости. Смахнув ладонью влагу с глаз, он толкнул Южакова плечом: – Слышь, Ваня! Целых тридцать рублей! И медаль! А ты говорил – ничего не дадут… – Молчи уж, герой, – усмехнулся друг, но по глазам было видно – рад не меньше. Суворов, дождавшись, когда после всех читок стихнут радостные крики, шагнул вперёд и заговорил сам. Голос его, живой и удивительно звонкий, перекрыл гул: – Ребята! Чудо-богатыри! Государь вас жалует – значит, заслужили! Кто кровь и пот геройски проливал – тому честь и слава! А кто не проливал – успеет ещё награды заслужить! – Он хитро прищурился, обводя взглядом строй. – Война, братцы, не кончена. Француз ещё силён. Новую армию за горами собрал, Жубера обещали прислать к нам, любимца Директории. Но мы и его разобьём! Бог даст, император австрийский тоже своих наград не пожалеет, – он покосился на цесарцев. – Так что служи дальше, ребята, служи! Чем быстрее неприятеля разгромим, тем быстрее домой вернёмся. Строй снова взорвался «ура». Суворов махнул рукой и, развернувшись, пошёл обратно к штабу – лёгкой, пружинистой походкой, будто и не было семидесяти лет. Вечером в лагере гуляли. Новенькие кресты и медали сияли на аннинских лентах и эфесах офицерских шпаг. Лыков, получив заветную медаль и тридцать рублей, ходил гоголем, забыв про боль в ноге. Подходил то к одним, то к другим, показывал награду. – Глядите, братцы! Аннинская медалия! Сам государь пожаловал! – Государь тебя знает, а вот нога твоя – нет, – хохотнул Горшков. – Гляди не упади с радости-то. – Ничего, – Лыков бережно погладил серебряный кружок. – Ради такого и похромать не жалко. Да и деньги не лишние. Тридцать целковых – это ж целое состояние. Теперь я, может, и сам в унтера выйду. – В унтера! – расхохотался Капишников. – Да ты, Тихон, грамоту-то хоть знаешь? Окромя креста на канцелярской бумаге могёшь чего писать? – А зачем мне грамота? – обиделся Лыков. – Я штыком и пулей грамотный. – Братцы, слышали? – встрял в разговор Дорофеев. – Туринская цитадель наконец сдалась. Теперь вся Пьемонтская равнина наша. Говорят, сам сардинский король скоро в столицу вернётся. – А нашего фельдмаршала, бают, самый главный италийский король в цельные князья пожалует, – добавил Лошкарёв. – За такие-то победы, конечно, почему бы и нет, – пристраиваясь под платаном, сказал Горшков. – И будет он тогда граф Рымникский и князь Италийский. – Рано пока эдак величать, – осадил его подошедший к костру фельдфебель Милушкин. – Вот добьём француза, тогда и пожалует. А пока – языками не трепать. Титул это вам не шутка, его сам государь император утверждает. Вы лучше ходока к полковому провиантмейстеру отправьте. Пару часов назад обоз из Милана подошёл. Александр Васильевич повелел приварок двойной по артелям раздать. Так что поспешайте. – О-о, приварок – это хорошо! – зашумели егеря. – Кузька, Наумка, а ну-ка быстро мешок в руки и бегом к интендантским, а то всё лучшее разберут! Прошла неделя, другая. Жара не спадала. Егеря маялись от безделья, тоскуя по настоящему делу. Лыков, прихрамывая, носился по лагерю, донимая всех своими придирками. Южаков, спасаясь от его ворчания, уходил подальше к большой реке и часами сидел там с удочкой, но рыба, видно, тоже изнемогая от жары, не клевала. К вечеру, если не было караулов и внеурочных работ, вся артель собиралась у костров, обсуждая слухи, которые ползли по лагерю. «Французы за Апеннинскими горами собирают новую огромную армию, – рассказывал кто-нибудь из самых знающих. – Моро с поста главного генерала смещён, и вместо него Директорией назначен молодой Жубер». Говорили, что он горяч, как порох, и рвётся в бой, чтобы отомстить за все поражения. – Жубер, Жубер, – ворчал Лошкарёв, помешивая в артельном котле кашу. – А мне хоть горшком назови, только в печь не ставь. Ежели молодой, воевать-то умеет? – Говорят, умеет, – заметил Горшков. – Самый боевитый французский генерал – Бонапартий его хвалил. Такие просто так ведь хвалить не будут. А молодой – значит, горячий. С такими труднее – напролом лезут вперёд, с потерями не считаясь. – А нам-то что? – отозвался Южаков. – Нам любого бить – не перебить. Было бы за что, да было бы чем. Суворов же сказал на построении – разобьём, значит разобьём. В середине июля по лагерю разнёсся слух: французы двинулись. Новая армия, собранная из остатков разбитых войск и свежих подкреплений из Франции, перевалила через Апеннины и идёт к Нови. Командует ею тот самый Жубер, про которого столько говорили, и якобы ведёт он свои войска стремительно, надеясь застать союзников врасплох. В штабном шатре Суворова было жарко, хотя вечер уже принёс прохладу. Фельдмаршал порывисто расхаживал, сжимая в руках свежие донесения. – Жубер! – воскликнул он, останавливаясь перед генералами. – Сам Жубер, господа! Бонапартов любимец! Пришёл в Италию нас бить! – Он замер, прищурился, и вдруг лицо его осветилось лукавой усмешкой. – А ничего! Пусть идёт. Лавры, которые мы отобрали у Моро и Макдональда, будут цвести зеленее. Нам государь-батюшка велел супостата побеждать – мы и будем побеждать, по-русски, как исстари побеждали. Мелас, стоявший тут же, побагровел, но промолчал. Край только дёрнул щекой. – Сколько войск у него, ваше высокопревосходительство? – поинтересовался Багратион. – Около сорока тысяч, князь, – ответил Суворов, мгновенно становясь серьёзным. – И позицию его авангард выбрал знатную. Нови. Город с крепостной стеной на высоте. Подступы там открытые, простреливаются насквозь. Кругом холмы, виноградники, каналы и овраги – кавалерии не развернуться, артиллерию на прямой выстрел не подтянуть. Хорошо решил устроиться Жубер, разумен, ничего не скажешь. Он склонился над картой, водя пальцем по извилинам рельефа. – Вот, глядите, господа – это Нови. Вот Пастурано слева, а Серравалле справа. Французы встанут на этих высотах. Лобовая атака – самоубийство. Значит, будем брать хитростью. Генерал Край, – он резко повернулся к австрийцу, – ваши войска атакуют левый фланг неприятеля у Пастурано. Бейте крепко, чтобы Жубер подумал, что мы именно там главный удар наносим. Пусть стягивает туда все свои резервы. А мы, – он обвёл взглядом русских генералов, – мы ударим в центр, по Нови, где он не ждёт, уверенный в своей позиции. Багратион, Егоров, Милорадович, Дерфельден – вам, господа, приказываю идти уступом – косым боевым порядком, атаковать не только неприятельский центр, но и быть готовыми в случае надобности прикрыть оба наших фланга. Багратион кивнул, сжав эфес сабли. Милорадович переглянулся с Егоровым – в глазах у обоих был знакомый азарт. – Войскам выступать на рассвете ускоренным маршем, – закончил постановку задачи Суворов. – Всё, господа, по местам. Время не ждёт. Помните: победа не тем достаётся, кто многочисленней, а тем, кто упорней и злее. Мы – упорные! Победа за нами! Когда генералы выходили из избы, Егоров на мгновение задержался рядом с Багратионом. – Ну что, Алексей Петрович, – тихо спросил князь, – готов в пекло идти? – Всегда готов, – с улыбкой ответил Егоров. – Ты, Пётр Иванович, прямо в центре будешь. Гляди там, не горячись раньше времени. Не лезь на рожон. Дай моим стрелкам дорогу расчистить. – «На рожон не лезь» – это ты мне говоришь? – усмехнулся Багратион. – А кто под Измаилом на стену первый полез? Кто у Праги впереди всех был и к мосту через Вислу прорвался? – То было тогда, – Егоров положил руку ему на плечо. – Теперь у нас у каждого свой полк, люди. Береги себя, князь. И людей береги. Впереди ещё столько дел. Чую я, с французом заваруха только-только начинается. – Может быть, – пожав плечами, произнёс Пётр Иванович. – Будем живы, генерал. До встречи после боя. Утром 4 августа, едва рассвет окрасил небо в розовый цвет, полк Егорова вместе с авангардом Багратиона уже двигался по дороге к Нови. Шли быстро, почти бежали, но жара навалилась уже с самого утра, выжимая пот и силы. К десяти часам впереди показались высоты, на которых расположились французы. Сам город белел на вершине холма, окружённый виноградниками и каменными террасами. Подступы к нему были открыты, изрезаны оросительными каналами, зарослями колючего кустарника. Каждый клочок земли простреливался с возвышенности. В подзорную трубу было видно, как синие мундиры копошатся на склонах, возводя укрепления, и выкатывают пушки. Французы успели занять чрезвычайно выгодную позицию, их батареи и стрелковые позиции были расположены в три яруса, одна над другой. Союзная армия прямо с марша разворачивалась в атакующие порядки. Каждый командир знал своё место, заранее утверждённое на совете. – Хорошее место выбрали, гады, – выдохнул Горшков, разглядывая вражеские порядки. – Пока полезешь, перестреляют как куропаток. Видишь, каналы нарыты? В них увязнешь, пока к холму подберёшься. А с террас вниз бить – одно удовольствие. – Ничего, – отозвался Южаков, щёлкая курком. – Суворов не зря говорил: где коза прошла, там и русский солдат пройдёт. – А где коза не прошла? – спросил Кузька, тараща глаза на крутые склоны. – Всё равно пройдёт, – усмехнулся Лыков, поправляя фузею. – Потому как мы – русские. А русские, они ведь, паря, везде пройдут. И через каналы, и через любые горы. Так что не бои́сь, рядом держись и делай как мы. Егоров, стоя на небольшой возвышенности, оглядывал вражеские укрепления. Рядом с ним остановился Милорадович. – Край [17] начал, – Живан кивнул в сторону правого фланга, где загрохотали пушки. – Слышишь, как бьют? – Слышу, – Алексей приложил к глазу подзорную трубу. – Теперь главное, чтобы Жубер резервы к Пастурано потянул. Как увидим, что колонны пошли, значит, и наш выход скоро. Тем временем бой за правый фланг разгорался. Полки генерала Края обрушивались на Пастурано с завидным упорством, как правило несвойственным австрийцам. Артиллерийская канонада гремела там не переставая. В подзорную трубу было видно, как синие мундиры мечутся по склонам, как падают люди, как австрийские колонны, теряя людей, откатываются и потом раз за разом вновь идут вперёд. Сам французский главнокомандующий, узнав о тяжёлом положении своего левого фланга, поскакал туда, чтобы возглавить контратаку. В этот момент шальная пуля тирольского стрелка сразила его наповал. – Жубер убит! – донеслось до Суворова. Фельдмаршал перекрестился: – Упокой, Господи, душу раба твоего. Храбрый был воин, хоть и враг. А теперь, – он повернулся к Багратиону, – командование примет на себя Моро. Он по статусу теперь самый главный и, как сказывали, лично предложил свои услуги Жуберу, задержав отъезд в Париж. Моро, конечно, генерал хороший, но предсказуем. Он непременно усилит свой левый фланг. Это нам как раз и нужно. Прошёл ещё час боя, и к нему с центра действительно потянулись французские колонны. – Князь Пётр, Алексей, с богом! – Фельдмаршал махнул генералам рукой. – Ваш час настал! Багратион рванул на лошади, увлекая за собой войска. Егоров, спешившись перед развёрнутой линией полка, выхватил из ножен саблю: – Егеря, за мной! Цепью! Держать строй! Волонтёры, штуцерники, выбирайте позицию, прикрывайте огнём! Полк рассыпался, начав подъём к Нови. Было около трёх часов пополудни. Сразу же сверху ударили залпы. Пули засвистели над головами, впивались в землю, выбивая пыльные фонтанчики, и нет-нет да находили свои жертвы. Французские батареи, ударив картечью, косили ряды наступающих. Южаков бежал, пригибаясь, стараясь по возможности держаться за камнями, где были рытвины, и то и дело нырял в них. Рядом, тяжело дыша и прихрамывая, топал Лыков. – Не отставай, Тишка! – крикнул он, прижимаясь к земле после очередного залпа. – Да бегу я, бегу! – отозвался тот, утирая пот. – Нога, зараза, ноет. Но ничего, добегу! Вот они, в каких-то ста шагах впереди, передовые позиции врага. Взводный унтер Кожухов, присев на корточки, вскинул штуцер. Французский офицер в шляпе с перьями, что-то крича, размахивал саблей, как видно подбадривая своих солдат. Вдох, выдох – и палец плавно потянул спусковую скобу. Выстрел! Дымное облачко рассеялось, и офицера уже не было видно. Вражеская линия окуталась дымами, и над головой просвистел свинец. За спиной кто-то вскрикнул. – За мной! В атаку! В штыки! – прокричал, выбегая вперёд, командир батальона. – Ура! – Ура! – выскакивая из рытвины, подхватил клич Лошкарёв. – Коли гадов! – Ура-а! – Кузьма вытащил из ножен трёхгранный клинок и, пристегнув, бросился следом! – Ура-а! – выхватив тесак, заголосил Кожухов. – Вперёд, взвод! В атаку, ура! Егеря шестого и лейб-гвардейского полка упрямо лезли вверх по склону, несмотря на потери. Впереди и правее линии атаки, шагах в тридцати от вражеских позиций, оказалась горстка стрелков во главе со штабс-капитаном Львовым. Неожиданно из-за складки местности выскочила французская кавалерия – два эскадрона гусар, намеревавшихся ударить во фланг атакующим. Егеря не дрогнули. Молодой офицер с горящими глазами вскинул саблю: – Братцы, в каре! Стройся! Принимай на штыки! Не боись, гвардейцы, отобьёмся! Тридцать человек встали плечом к плечу, ощетинившись штыками. Кавалерия налетела с диким гиканьем, сверкая саблями. Закипела страшная сеча. Львов, оказавшись в самой гуще, рубил направо и налево, сбил одного офицера, просёк грудь второму. Рядом с ним падали товарищи, но строй держался. Егеря били прикладами, кололи штыками, хватали лошадей под уздцы, палили в упор. Южаков, бежавший в цепи правее, увидел это месиво и рванул туда. – Ваня, стой! – закричал Лыков, но тоже побежал следом, прихрамывая и матерясь сквозь зубы. – Лука Назарович, наших секут! – воскликнул, указывая рукой унтеру, Горшков. – Ребята на помощь кинулись! – Взвод, кавалерия справа! – рявкнул, мгновенно оценив ситуацию, унтер-офицер. – За мной! Коли штыком, у кого пуля в стволе – стреляй в упор! – Ребята, держись! – орал Южаков, вскидывая ружьё. Егоров, заметив опасность с фланга, закричал, сорвав голос: – Первая, вторая рота, кавалерия справа! За мной! Бегом, братцы, бегом! Спасай ребят! Когда егеря подоспели к месту схватки, из тридцати человек, принявших бой, в живых осталось меньше десятка. Львов лежал на земле, изрубленный саблями, но вокруг него валялись тела двух десятков французских кавалеристов. Подмога оттеснила гусар. Развернувшись, их эскадроны скрылись на правом фланге, а егеря молча стояли над изрубленными телами своих товарищей, сжимая ружья. Алексей, опустившись на колено рядом со Львовым, закрыл ему глаза. – Геройски погиб, – тихо произнёс подбежавший Гусев. – Тридцать против двух эскадронов. – Трёх кавалеристов положил, офицера зарубил, – шатаясь, пробормотал окровавленный егерь. – Хороший командир был, царствие небесное, вечная память. – Перевязать, их! – бросил Егоров. – За мной, братцы! – махнул он рукой в сторону холма. – Вперёд! Не время пока хоронить. Они за нас погибли, фланг держа, а мы за них отомстим! – За Львова, ребята, за Львова! – прокричал, бросаясь в сторону французских позиций, Бегов. – Ура! Первая атака захлебнулась у самых городских стен. Прорвав три линии полевых укреплений, егеря отошли, оставив на склонах десятки убитых. Лучшие стрелки прикрывали своим огнём отходящие цепи. Многие несли на себе раненых. Егоров перевёл дух, оглядывая своих стрелков. Усталые, с закопчёнными лицами и руками. У многих подтёки крови на мундирах – своя, чужая? Как разберёшь. Глаза у всех злые, руки привычно работают, проталкивая шомполами пули в стволы. – Внимание, подносчикам раздать патроны! – крикнул Алексей. – Перестроиться в цепь! Сейчас снова вверх пойдём. Всех раненых – в тыл. Остальным – перезарядиться. Живо! Суворов, наблюдавший за атакой, только покачал головой. – Крепок орешек, – сказал он стоявшему рядом великому князю. – Но ничего. Ещё пара таких ударов, и неприятель дрогнет. Француз раздёрган, он уже не знает, где наш главный удар. Главное напор, быстрота, натиск! Вторая атака, третья – всё повторялось снова. Егеря лезли вверх, падали, поднимались и снова лезли. Волонтёры, укрывшись за камнями, вели непрерывный огонь, не давая французам свободы в маневре. – Игнат Пахомович, у меня три десятка зарядов осталось, – крикнул Луковкин, перезаряжая винтовку. – У меня тоже столько, – отозвался Травкин. – Берегите пули, братцы, – приказал Пяткин, стирая пот с лица. – Не знаю, сколько ещё бою быть. Бейте только наверняка. Захар, Василий, видите, там, на верхней террасе, пушку выкатывают? На вас прислуга. Макарыч, Ваня – вон там правее ещё одна, эта ваша. Остальным, распределиться по фронту. В первую очередь стрелять в прислугу и офицеров! В разгар третьей атаки произошло неожиданное. Французская дивизия Ватрена, отделившись от основных сил, спустилась с возвышенности у Серравале и ударила по полку Багратиона с левого фланга. Атакующие, измотанные и обескровленные, дрогнули и начали отступать. – Держись! – крикнул Егоров, бросаясь наперерез бегущим. – Егеря, назад! В цепь! Дементьев, Сергей, разворачивай батальон, прикрываем отход! Не бежать, в цепь, в цепь, я сказал! Офицеры и унтера, вперёд! Южаков, развернувшись, выстрелил в наседавших французов. Рядом Лыков, матерясь и припадая на раненую ногу, разрядил фузею в упор во французского гренадера. Волонтёры били беглым огнём, стараясь сдержать натиск и расстреливая последние заряды. – Отходим помалу, не бежим! – командовал Пяткин. – Жалейкин, прикрой! Василий, присев на колено за камнем, снял двоих бегущих впереди французов. Третьего застрелил Луковкин. Четвёртого выстрелом в голову положил Макарыч. Подоспевший к месту прорыва батальон Дементьева задержал наступление французов и дал отойти подразделениям атакующего центра в порядке. Отступив на версту, они закрепились на новых позициях. Капитан Бегов пересчитал людей. Ещё двое убитых, четверо раненых. Лыков, зажимая плечо, опустился на землю. – Ты чего, Тихон?! – подскочил к другу Южаков. – Царапнуло малость, Ваня, – прохрипел тот, морщась. – Пуля вскользь задела, кожу только содрала. Вот ведь не везёт, второе сражение, и опять беда. Ладно хоть не сильно, жить буду. – Перевяжи, – бросил подбежавший Горшков, протягивая чистую тряпицу. – Сейчас спиртовую флягу дам. Пролей обильно и перевязь смочи. А ты держись, Тихон. – Держусь, Фрол Иванович, – кивнул тот. – Ты мне только глотнуть дай из фляги, я ещё справней держаться буду. – Ваше превосходительство, – подбежал к Алексею запыхавшийся вестовой. – Фельдмаршал приказал пока тут стоять. Сейчас подойдёт генерал Дерфельден с резервами, и снова на горку пойдём. А пока сказал – ни шагу назад! И действительно, вскоре показались свежие колонны русской пехоты. Генерал от инфантерии Дерфельден Вильгельм Христофорович, не мешкая, бросил их в контратаку. Дивизия Ватрена, увлёкшаяся преследованием, была отрезана от основных сил, смята и рассеяна. Суворов, всё это время находившийся на передовой, оценил обстановку. Французы ослабили свой центр, стянув силы к флангам. Настал решающий момент. – А теперь – общий штурм! – крикнул фельдмаршал, появляясь верхом среди войск. Он был в своей традиционной белой рубашке, с орденом на шее и непокрытой головой. Рядом, чуть позади, скакал великий князь Константин, сжигаемый желанием ринуться вперёд. – С богом, чудо-богатыри! Вперёд! В штыки! – призывно прокричал Суворов. – Впереди победа и слава! Ура! Поднимая войска, он одновременно приказал австрийскому корпусу Меласа обойти левый фланг французов со стороны Серравалле. Тот, воспользовавшись тем, что неприятель вновь ослабил его, повёл свои войска в обход. Подразделения Багратиона, Егорова, Милорадовича и Дерфельдена опять ринулись, атакуя в центре. Егеря, забыв про усталость, рвались вверх по склону. Южаков бежал, сбивая дыхание, в ушах грохот выстрелов, свист пуль и тяжёлое дыхание товарищей. Лыков, зажимая перевязанное плечо и стиснув зубы, семенил следом, стараясь не отстать. Сверху гремели ружейные залпы, свистела и выла картечь. Вскинул руки и повалился на землю Горбылёв. – Всё, помер, – наклонившись над телом товарища, произнёс Горшков. – Мы вернёмся, Елистратушка, вернёмся, полежи пока. Ура-а! Бей гадов! – Он подхватил штуцер. – Ура-а-а! – гремело над полем. Крик этот шёл отовсюду, он нарастал, перекатывался, всё более заглушая стрельбу. В этот момент со стороны Серравалле ударили австрийские колонны Меласа. Они вышли во фланг и тыл французской обороны, и неприятель дрогнул. До того стройные линии его смешались, батареи замолкали одна за другой. Егеря ворвались на верхнюю террасу, добивая штыками замешкавшихся защитников. Впереди, уже совсем близко, белели стены Нови. Русские войска прорвали центр и левый фланг французской армии и ворвались в город. Колонна мушкетёров Низовского полка ворвалась в пролом стены. Общий строй рассыпался, и теперь бой шёл очагами на всей площади города. Французский знаменщик, отбиваясь саблей, пропустил удар клинка молодого русского офицера и упал на землю, обливаясь кровью. Победитель, не раздумывая, подхватил упавшее трёхцветное знамя с древком, расщеплённым пулей, и рванул вперёд, увлекая за собой солдат. – За мной! – закричал он, взметнув знамя над головой. – Ура! Знамя наше, братцы! За веру, царя и отечество! Вперёд! – Гляньте, братцы! – крикнул кто-то из егерей. – Знамя французов взял! Молодец какой! Алексей, услышав крик, обернулся и замер. В свете закатного солнца, на фоне дымящихся развалин, он узнал эту фигуру, этот разворот плеч, этот голос. – Илья… – выдохнул он. Подпоручик Низовского мушкетерского полка Егоров Илья, держа в одной руке саблю, в другой – отбитое знамя, вёл свою полуроту вперёд. – Ура-а-а! – гремело вокруг. Русские войска врывались в Нови со всех сторон. Французы побежали, бросая оружие, пушки, обозы. Моро отдал приказ к отступлению, но организованный отход быстро превратился в паническое бегство. Только сумерки спасли остатки французской армии от полного уничтожения. Казачьи полки Денисова ушли в преследование, рубя бегущих на равнине, загоняя их в реки, беря в плен целыми ротами. Бой, продолжавшийся пятнадцать часов, закончился в полной темноте. Французская армия перестала существовать как организованная сила, потеряв более одиннадцати тысяч человек убитыми и ранеными, четыре тысячи шестьсот пленными, тридцать девять орудий и четыре знамени. Егоров, замерев на стене взятой Нови, вслушивался в крики и отдалённые выстрелы. Снизу поднялись и встали рядом Гусев Сергей с Живаном, залитые чужой кровью, усталые и закопчённые. – Ну что, Алексей Петрович, победа? – спросил Милорадович, тяжело дыша. – Победа, – кивнул Егоров. – Только какой ценой, посчитать надо. Какой кровью мы за неё, господа, заплатили… – Львова жалко, – тихо произнёс Гусев. – Молодой совсем был, надежды подавал, на ротные его хотел вам предложить. А как он дрался! Тридцать егерей против целого эскадрона… Герои. Вечная память погибшим. Я в реляции о нём отдельно напишу. – Вечная память всем павшим, – Егоров, стянув с головы шляпу, перекрестился. – Всех, кто сегодня в землю лёг, помянем. Цена очень высокая. В полку Егорова убитыми и ранеными выбыло больше ста человек. Всех раненых перевязали и, уложив на повозки, повезли от горящего города к реке, туда, где было приказано разбить лагерь. Легкораненые шли сами, поддерживая друг друга. Лыков, зажимая ладонью раскровенившее плечо, брёл в самом хвосте колонны. Южаков шагал рядом, готовый в любую минуту подхватить ослабшего друга. – Может, обопрёшься о меня, Тиша, – бормотал он. – Ну чего ты хорохоришься? Ещё две версты ведь до места тянуться. – Ничего, дойду, – прохрипел Лыков. – Ты вон фузею с патронной сумой тащишь. Мне и так вспоможение. Дойду я, Ваня, совсем немного осталось. Вечером, когда лагерь уже начал затихать и только редкие костры догорали в темноте, Алексей сидел у своего шатра. Усталость навалилась тяжёлая, липкая, но спать не хотелось, мысли в голове перемешались, прыгали с одного на другое. Неподалёку послышались голоса, затем шаги нескольких человек. Егоров поднял голову – к костру приближалась группа солдат в мундирах мушкетерского полка. Впереди всех, чуть прихрамывая, шёл его Илья. Рядом с ним двое солдат несли какой-то узел, ещё двое тащили фляги и трофейные ружья. Лица у всех были чумазые, мундиры изорваны и прожжены порохом, но глаза горели огнём. – Батюшка! – окликнул Илья ещё издали. – Не спите? Алексей порывисто вскочил и шагнул навстречу. Илья подошёл ближе, остановившись в двух шагах. В свете костра генерал разглядел его всего – лицо сына было в пороховой копоти, на лбу и щеке запёкся чёрным порез, мундир был пропитан потом и кровью, левая рука неловко прижата к телу, но глаза сияли искренней радостью. – Илья… – Егоров шагнул вперёд, сгрёб сына в объятия, прижал к себе, забыв про людей вокруг, про всё. – Живой… Господи, живой, сынок… Молодой офицер замер, потом сам обхватил отца здоровой рукой и уткнулся лицом в плечо. Целую минуту они стояли так, не двигаясь. Молчали, переминаясь неподалёку, мушкетёры и подошедшие егеря. Потом Илья чуть отстранился, шмыгнул носом и сказал срывающимся голосом: – А я ведь думал, не увижу вас больше, батюшка. Когда в четвёртую атаку пошли, я уж думал – всё. На штыках, на саблях сцепились за стенами, французы в атаку пошли, окружили было, а тут подмога, и знамя это… – Он махнул рукой в ту сторону, где солдаты бережно уложили у костра свёрнутое в узел потрёпанное трёхцветное полотнище. Алексей перевёл взгляд на трофей, на копошащихся рядом с ним мушкетёров. – Позвольте угостить вас, ваше превосходительство! – крикнул один из низовских солдат, немолодой уже унтер с новой аннинской медалью на мундире. – Мы тут с собой прихватили малость трофейного. Их благородие позволил отметить, что живы остались. Чего ж добру пропадать, всё равно ведь кто-то выглохчет. – Трофимов, ну ты чего?! Отставить! – обернувшись, рявкнул Илья. – Ну, Трофимов! Ну-у! – Ну почему же отставить, – усмехнулся Алексей. – Если солдат от чистого сердца угощает, и генералу грех отказываться. Только я ведь один не буду, угостишь моих, – и кивнул на замерших неподалёку егерей. – Да я-то угощу, ваше превосходительство, – Трофимов по-хозяйски взвесил флягу на ладони и хитро прищурился на егерей. – Только боюсь, на всех по глотку едва нацедим. Разве что догнать тех, кто сегодня от нас стрекача дал? Глядишь, у них в ранцах еще чего припрятано… Алексей принял посудину и весело подмигнул солдатам: – Слыхали, орлы? Трофимов в погоню подбивает! Ты нам только скажи, братец, – мы за французом завтра побежим, чтоб его в полон взять. Гляди, егеря народ лихой: им только дай волю – они за твоим «трофейным» не то что в Геную, до самого Парижа добегут, не запыхаются! А-а? Чего скажете? – Он обернулся в сторону егерей. – Истину глаголете, ваше превосходительство! – откликнулся смуглый фельдфебель с обожженным лицом. – Нам за французом бегать – дело привычное, а за вином – так и вовсе святое! Вы только, ваше превосходительство, первыми скачите, а то мы на радостях и Париж мимо пробежим. Все рассмеялись – устало, с хрипотцой, но от души. Егоров махнул рукой, приглашая всех садиться. Костёр разгорелся, осветил лица – усталые и чумазые. – Ну, рассказывай, – Алексей сел рядом с сыном, положил руку ему на плечо. – Как ты в этой битве? Тяжело? Илья заговорил сначала сбивчиво, потом всё увереннее. Рассказывал, как откатывались три раза, как шли в четвёртую, самую отчаянную атаку, как он срубил знаменщика, и как французский офицер бросился на него, а он ушёл в сторону и ударил саблей. – Я ведь когда отбивался, всё думал: батюшка бы не отступил, и мне нельзя, – произнёс он взволнованно. – Я ведь помню про то знамя османское, что вы отбили. И как вы в горячке лежали, посечённый. А я что? Я ведь тоже Егоров! Алексей отвернулся к костру, чтобы никто не видел его лица. В горле стоял ком, он судорожно сглотнул и прокашлялся. – Ладно, – произнёс генерал хрипло. – Давайте-ка, братцы, что там у вас во флягах. Наливайте. Никита! Принеси чарок сюда и ту флягу с ломбардским захвати! Вино оказалось кисловатым и терпким, но после всего пережитого оно показалось вкуснее всего того, что довелось пить на званых обедах. Пили по очереди из глиняных кружек, передавая по кругу. Кто-то затянул песню, сначала тихо, потом громче. Солдаты подхватили – сначала низовцы, потом и подошедшие егеря. Илья сидел рядом с отцом, привалившись к его плечу, и молчал, глядя на огонь. Алексей обнял его за плечи, притянул к себе. – Отдохни, сынок, – сказал он негромко. – Завтра тяжелый день. Хоронить ребяток будем, много полегло. – Я знаю, батюшка, – промолвил тот. – В роте треть выбыло, но и французы разбиты. Может, немного ещё – и войне конец? Они сидели так ещё долго, пока костёр не догорел до углей и песня не смолкла сама собой. Ночь обнимала землю, укрывая от дневных ужасов, давая отдых живым и оплакивая павших. Война продолжалась. Но сегодня была победа и жизнь.