Читаем Сказки врут! онлайн бесплатно

Праздник удался!

Псти… Пятсти… Пя–ти‑де–ся–ти–ле–тие — о, как! — любимого шефа. Ивана Влад… ик… славича…

Вообще‑то я не пью. Совсем. Только воду, чай, кофе, кефир… В новогоднюю ночь — бокал шампанского. В течение года из спиртного только настойку пустырника, случается, употребляю. А сегодня…

Это всё девчонки из бухгалтерии: попробуй, какое вино, оно же натуральное — чистый сок… Не помню, чтобы у меня от сока язык заплетался. И ноги. Но вино вкусное, шефу постоянный клиент из Италии пять бутылок привёз. Целых пять! Не мог одной обойтись, мне бы тогда не досталось. А теперь вот иду, иду…

Мне от ресторана до дома минут десять пешком. Не такси же было вызывать? А провожать меня после корпоративов давно никто не ходит. Первое время пытались. Олег из отдела продаж. Игорь, админ наш. Антон ещё, не помню, из какого отдела, рыжий такой. Доведут до квартиры и мнутся на пороге: мол, кофейку бы, а то так пить хочется, что переночевать негде. А оно мне надо? В своё время обпилась уже этого кофею… Вот и хожу одна. И что? Почему бы не прогуляться тихой летней ночью?

На первом перекрёстке я долго держала светофор. Качался, зараза! Ещё чуть–чуть, и совсем упал бы. Хорошо, что я рядом оказалась. Закралась, правда, в голову мысль, что не в светофоре дело… И я её долго думала. Потом думала о жизни, о смерти, об устройстве мира… Пока дошла до следующего перекрёстка успела осознать ошибочность утверждения, будто бы земля круглая, и полностью уверовала в правоту древних: она плоская и стоит на трёх слонах. А те — на плывущей черепахе.

Черепаха плыла зигзагами и норовила сделать кульбит…

— Не поможешь мне, девонька? — прошамкал кто‑то совсем близко.

Испуганно икнув, я огляделась, но никого не увидела. Сок, значит? Хороший сок — уже и слуховые галлюцинации начались.

— Дорогу, говорю, перейтить мне надобно…

«Галлюцинация» требовательно дёрнула меня за рукав. Я взвизгнула, отскочила и только тогда заметила сгорбленную старушку, которую не разглядела с высоты шпилек.

— На ту, на ту сторону! — Бабуля яростно тыкала пальцем в неоновую вывеску на противоположной стороне дороги. — А машины, будь они неладны, туды–сюды, туды–сюды…

— Где? — я осторожно вытянула шею и оглядела тёмную улицу в оба конца: даже света фар не заметила.

— Туды–сюды, окаянные! — Божий одуванчик, не слушая ни меня, ни голоса разума, уже повис на моей руке.

Черепаха напомнила о себе плавным покачиванием, и я сама радостно вцепилась в удачно подвернувшуюся бабку.

— И с корзиночкой помоги, молодая, чай, сильная. — Во вторую руку мне сунули тяжеленную корзину. Противовес получился шикарный, и я наконец‑то смогла идти ровно.

А идти пришлось долго: старушка едва переставляла ноги, и пока мы дотопали до середины дороги, к перекрёстку таки подъехала одна машина.

— И ездют, и ездют, — брюзжала бабуля. — Ночь на дворе, а они разъездились!

Ступив на тротуар, она отпустила мою руку, и корзина тут же потянула меня в противоположную сторону.

— Спасибо, милая, — старушка отобрала у меня груз. — На вот тебе за это…

Почему‑то я ожидала увидеть яблоки. Ну, как в сказке: помогла старушке, и на тебе счастье — яблочки наливные, молодильные, живильные, деньги приваживающие, мужей привораживающие. Но под цветастой тряпкой лежали кабачки. Бабка всучила мне две штуки, в обе руки.

— Пожаришь. Или ещё чего сделаешь.

Остаток пути я преодолела в обнимку с кабачками, покачиваясь и думая о том, что в жизни нет места сказкам…

— Девочка, а, девочка, ты куда идёшь?

— К бабушке. Во второй подъезд.

— А в корзинке у тебя что?

— Пирожки.

— Пирожки–и? Ха! Ты прямо как Красная Шапочка! А я — Серый.

— Волк?

— Не, просто Серый. Серёжа. В первом подъезде живу.

— А я — Настя…

— Настя! Настенька, просыпайся.

Я открыла глаза.

На подушке рядом со мной сидел большой пупырчатый жаб.

— Сейчас я тебя поцелую, и ты превратишься в прекрасного принца, — пообещала я ему.

Жаб выпучил глаза, но проявлениям моей любвеобильности не противился. Правда, в принца превращаться отказался наотрез.

— Вот где он! — Мама сгребла зацелованного Жорика с постели и положила обратно в аквариум. — Сколько можно издеваться над животным?

— Не виноватая я, он сам пришёл, — промычала я, зарываясь в простыни.

— Ещё бы не пришёл! Ты когда его в последний раз кормила?

Ну вот, сейчас начнут меня воспитывать: мама же…

— Мама? — Я окончательно проснулась и села. Голова отозвалась на резкий подъем болью. — А что ты тут?..

— Зашла вот, — развела руками она. — Почуяло сердце, что страдает кровинушка моя… и в холодильнике мышь повесилась.

— Мышь — это на бульон. А ещё у меня кабачки есть. Я их вчера где‑то тут на полочку положила…

— На книжную? — Мама кивнула на прислонённые к томику Бальмонта цукини. — Тогда не удивительно, что у тебя юбка в морозильнике.

— Я на жвачку села. Её теперь по–другому не отодрать.

Держась за раскалывающуюся черепушку, я потопала в ванную.

— Давай сниму, — предложила мама.

— Голову?

— Боль, горюшко ты моё!

— Сама.

Или я не ведьма в седьмом поколении? Таблетка анальгина и мятное масло на виски — сейчас отпустит.

— Нельзя нам пить, Настенька, — к тому времени, как я возвратилась в комнату, родительница успела застелить постель и теперь раскладывала по полкам разбросанные на стульях вещи. — Совсем нельзя. Прабабка моя, тёзка твоя, Настасья, перебрала как‑то на сельской свадьбе: так потом ещё месяц коты гавкали, а куры варёными яйцами неслись. Вот она‑то и закляла весь свой род, во избежание, значит. Опасно нам, с такой‑то силой, контроль над собой терять.

— Лучше бы так закляла, чтобы пили и не пьянели, — пробурчала я, ногой запихивая под кровать грязные джинсы.

— И так неплохо вышло. — Мама двумя пальцами извлекла только–только припрятанные брюки на свет божий и швырнула к двери, где уже набралась солидная кучка претендентов на стирку. — Голова поболит, помутит чуток. Зато потом неповадно будет. Я вот тоже как‑то попробовала: ликёром импортным соблазнилась. Как он шоколадом пах! А после ночь в уборной просидела, и отец твой, покойник, примерещился. Мёртвые нам всегда в таком состоянии видятся. Бабушке твоей, царствие ей небесное, поп наш, отец Алексий, после стакана сливовицы приснился: уговаривал от силы отречься, постриг принять, а всё имущество отписать детской поликлинике.

— Бред какой!

— Конечно, бред. Батюшка наш при жизни только мамиными травами и спасался. Фронтовик он был, Федор Иванович — так в миру звался, учителем до войны работал. А там с осколком у сердца домой вернулся, уверовал после этого…

— А к ведьме ходил, верующий.

— Ведьма, Анастасия, от слова «ведать»! — назидательно изрекла матушка. — Или знахаркой зови. Так лучше? Мама отца Алексия сколько лет выхаживала. Да и сама на все службы ходила, ещё когда гоняли за это и премии могли на фабрике лишить. Так что не стал бы он её о таких глупостях просить. Но что покойники нам после хмельного снятся — это факт.

— А как же, факт, — усмехнулась я. — Мне вот Серёжка приснился, Линкевич. Жил тут в соседнем подъезде.

После бабушкиной смерти её «двушка» досталась мне, но семья Серого к тому времени переехала в другой район.

— Я и говорю, покойники, — кивнула мама, а потом встревожено всмотрелась в моё стремительно бледнеющее лицо: — Настенька, ты что? Не знала?

Я медленно опустилась на стул. Как же это? Серый? Мой Серый?

— Тётка Марья со второго ещё весной рассказывала, весь дом в курсе, — виновато пробормотала мать. — Я тут не живу, и то знаю. Ездил он куда‑то на заработки, на буровую какую‑то. Вахты по полгода. Крайний раз поехал и не вернулся. Авария, говорят, большая была.

— Весной ещё? — до сих пор не верилось.

— Зимой. В феврале, кажется.

Я Серёжку последний раз года два назад видела. Действительно, рассказывал, что на севере где‑то работает. А ещё говорил, что бросит это дело — не нравилось так надолго уезжать.

И почему не бросил?

— Ладно, пойду я, — засобиралась резко мама. — У меня приём через два часа. Женщина одна должна прийти на первичную диагностику. Сергей Семёнович — ногу подлечить. И Светка звонила: говорит, сглазил её опять кто‑то.

— Мам, ты же понимаешь, что у теть Светы дистония? Вегето–сосудистая. Лучше бы она к невропатологу сходила.

— Невропатологу‑то, конечно, лучше. А мне — минус клиент. Что я, какую‑то дистонию не вылечу? И ты бы пришла, посмотрела. Помогла бы мне, может быть. Ты же тоже…

— Ма, я экономист–технолог. Сглаз не лечу, а порчу только бумагу посредством принтера.

На эту тему уже не раз говорено, к чему повторяться? Да и дела у меня сегодня: стирку, вон, в машинку загрузить, кабачки пожарить, Жорика покормить.

— Воля твоя, Настюша.

Красивая она у меня, любоваться не устаю. Даже в свои пятьдесят три любой молодухе фору даст: высокая, статная, русая коса, как положено, до пояса и в руку толщиной. А глаза голубые–голубые, чистые, как небо после дождя. И так не нравится, когда это небо смурнеет и между бровей пролегает глубокая складочка.

— Не сердись, — я поцеловала её в лоб, разглаживая набежавшие морщинки, — когда‑нибудь обязательно зайду.

После маминого визита в холодильнике обнаружились продукты, а из раковины исчезла грязная посуда — это ли не чудеса? Жаль только, последствия пьянства и пра–прабабкиного заклятья никуда не девались: голова раскалывалась, и вторая таблетка ничего не изменила. Ещё и новость, которая для всех давно не новость, о Сережкиной смерти. В последние годы мы совсем потерялись, встречались лишь случайно, обменивались телефонами, но так и не созванивались. А ведь Серый — мой лучший друг детства. Да что уж теперь — первая любовь. И надо же, как всё вышло.

Загрузив стиралку, я вооружилась лопатой и отправилась за гаражи, копать червей для Жорика. Сосед, заядлый рыбак, глядел с уважением, но заговорить не решился.

Вернувшись, взялась за последнее намеченное на сегодня дело — пожарила кабачки. Майонеза мама, конечно же, не купила (вредный потому что), и пришлось делать заправку по бабушкиному рецепту: уксус, подсолнечное масло и чеснок. Обмакивая золотистые кружочки в соус и укладывая их на тарелку, продолжала думать о Сером…

Думала, думала и придумала. Отправила в рот не поместившийся на тарелке кусочек, вымыла руки и набрала номер Игоря, нашего сисадмина, того самого, что пару раз пытался провожать меня домой. Любопытно, как быстро мужчины, убедившись, что им отказывают отнюдь не из кокетства, переквалифицируются в просто друзей.

— Чего тебе, Вербицкая? — недовольно отозвался «просто друг». — Суббота, шесть утра, а ты уже названиваешь.

— Какие шесть? Полпервого уже.

— Ой–ё! У меня часы стоят! А мне на три на автобус! — в трубке послышалась какая‑то возня, потом зажурчала вода… Надеюсь, вода. — Что бы я без тебя делал, Вербицкая!

— Проспал бы свою дачу, шашлыки, водку и очередную девицу.

— Всё–всё, я и так понял, насколько тебе обязан. Чем могу служить? Ты ж не только разбудить меня звонила?

— Игорек, мне нужно адрес узнать.

— Ай Пи или и–мейл?

— Домашний адрес. Человека одного ищу… Точнее, его родню.

Проще было бы спуститься на этаж ниже и поговорить с тётей Машей: она дружила с матерью Серого и весть о его смерти тоже она разнесла, наверняка и адрес знала. Но пришлось бы объяснять, зачем мне да к чему…

— Домашний? — озадачился Игорь.

— Ты же говорил, у тебя в паспортном столе связи, в РОВД и в самой небесной канцелярии.

— Ладно, попробую. Выкладывай всё, что знаешь о своём человеке. Завтра–послезавтра будет.

— А сегодня?

— Сегодня у меня дача, шашлыки и девица… если повезёт. Но если очень повезёт, то и адрес узнаю.

Повезло. Игорь перезвонил через час и продиктовал улицу, номер дома и даже телефон. Но звонить я не стала.

На кладбище я гость нередкий. Отец, дед, бабуля. За могилами присмотр нужен: сорняки выполоть, оградку подкрасить. Ходила, как на работу, к своему стыду давно уже не испытывая должного пиетета. Живыми они были мне самыми родными, близкими и любимыми, но странно было бы испытывать такие же чувства к трём гранитным памятникам. Кто‑то счёл бы это циничным. Потому ни с кем и не делюсь подобными мыслями. А настоящие памятники им — у меня в сердце. Навсегда. Этим тоже не делюсь.

Но Серый… Страшно было представлять его фотографию, прикрученную к каменной плите. Молодой, красивый парень: тёмные волосы вечным ёжиком, ямочка на подбородке, глаза–угольки. Но до кладбища — и это ещё страшнее — увидеться с его семьёй.

Надела голубое платье. К глазам идёт, но главное, скромненькое: и вырез не глубокий, и длина приличная. Расчесалась, отстраненно и уже не впервые подумав, не отрастить ли косу, как у мамы — была бы не хуже, волосы у меня тоже густые, только с рыжинкой… были бы, если бы не подкрашивала. А так аристократический пепельный оттенок, как у бабушки, но у неё тоже коса была, а у меня — короткая стрижка «быстрый старт», как я её называю: щёткой пригладила, и готова к свершениям.

— Веди себя хорошо, — наказала я Жорику, покидая квартиру.

Вернусь, и будем с тобой вместе грустить.

— Здравствуйте, Вероника Алексеевна. Вы меня, наверное, не помните. Я — Настя, внучка Аллы Викторовны, мы дружили с Серёжей…

Остановив лифт между этажами, я репетировала то, что собиралась сказать матери Серого.

— Здравствуйте, Вероника Алексеевна…

А если всё‑таки Александровна? Я не была уверена, что правильно помнила отчество — в детстве она была для меня просто тётей Верой.

— Здравствуйте, Вероника Ал… кхе–кхе… вна. Вы меня, наверное, не помните…

Поняв, что от повторений становится только хуже, решительно нажала кнопку седьмого этажа.

Щёлкнул замок, дверь приоткрылась, и я бегло начала, уткнувшись в пол:

— Здравствуйте, я Настя…

Подняла глаза и онемела на несколько секунд.

— Ну, здравствуй, Настя.

— Серый! — очнувшись, я кинулась на шею открывшему мне парню. — Живой!

— Живой–живой… И буду живой, если не задушишь.

Квартира у Линкевичей была трехкомнатная, но всё равно тесная. Светка, младшая сестра Серого, успела выйти замуж, родить ребёнка и развестись. Жила теперь тут вместе с сынишкой. Человек трёх лет от роду умудрялся занимать все три комнаты одновременно, и потому мы устроились на кухне. Разговаривали и пили чай, который заварила тётя Вера, к моему удивлению и стыду оказавшаяся Вероникой Николаевной.

— Муторная история, — поморщился Сергей. — Да, была авария, двое ребят погибло из моей бригады. Меня контузило. Больница, реанимация. Когда в себя пришёл, не сразу и узнал, что умник какой‑то документы перепутал. И маме передали уже. Даже думать не хочу, чего она натерпелась.

— Ой, Серый, какой же ты… серый…

В мальчишеском ёжике осталось не так уж много тёмных волос, и ранняя седина превратила детское прозвище в очевидную правду.

— Давно вернулся?

— Второй месяц уже.

— А я только сегодня узнала… — Хотелось провалиться под землю со стыда. Но провалиться можно было только в квартиру на шестом этаже, и вряд ли её жильцы были бы рады мне и дыре в потолке.