Читаем Сказки Подреберья онлайн бесплатно

Моей семье

и сказке про Серебряное копытце

Первое издание книги было выпущено в 2017 году при финансовой поддержке Министерства культуры Российской Федерации и при техническом содействии Союза Российских писателей.

скоро сказка скажется на каждом кем она пишется

открываются клетки открываются двери рая

перед чудовищами не умеющими не ранить все что движется

не умеющими двигаться туда где самих не ранит

– Серж Смоляков

Тебе придётся научиться видеть чудеса,

если ты хочешь, чтобы они случались.

– Дженди Нельсон, «Я подарю тебе солнце»

Об острые лезвия просто порезаться.

Наверное, я должен был прийти к этому сам.

Об острые лезвия просто порезаться.

Теперь каждый шрам – это история,

которую я могу рассказать.

– Linkin Park, «Sharp Edges»

Живи, наслаждаясь каждым простым моментом, другим отдавая лучшие из рубах. Ко мне не приходят «просто»: всегда за чем-то, и в этом, как говорят мне, моя судьба. Ко мне не приходят «просто», всегда – послушать, о чём я сегодня поведаю-расскажу. Раз в месяц я обнажаю прилюдно душу – и всё отдаю, что месяц внутри ношу. Раз в месяц, без сожаления и опаски, пока изнутри всё тьмою искажено,

я громко – на всю деревню! – читаю сказки…

Я первую сочинила давным-давно.

Я первую сочинила ещё малюткой, каким не положено было и говорить. Та сказка светилась ярко, как незабудка… Теперь «незабудок» триста и тридцать три, и каждая – из пожаров, любви и боли, а слово, пожалуй, крепче, чем адамант. Мне бабки сказали, это такая доля, таков мой особенный, мой непростой талант. Такая моя дорога. Бывает хуже. Бывают дороги горе творить и ложь,

а ты каждый месяц хоть и кровавишь душу,

но что-то и для кого-то ведь создаёшь.

Живи, наслаждаясь каждой простой неделей, другим отдавая лучшие из чудес. Ко мне не приходят «просто», без всякой цели, и в этом, как говорят мне, и есть мой крест. Слова и сюжеты – завтрак, обед и ужин, собрать их и наточить их как острый нож. Ко мне не приходят «просто», всегда – послушать. Сказали мне бабки: однажды и ты придёшь. Однажды, сверкнув на солнце большим алмазом, весь мир заискрится (больно, а ты смотри).

Осталось лишь сочинить сколько нужно сказок –

и время настанет.

…Триста и тридцать три.

Я первую сочинила ещё малюткой, каким не положено что-то там сочинять. И маме, наверное, было немного жутко (ну, только «немного», скажем, умножь на пять). Но мама же знала: в нашей семье по крови мы все – как одна, но через одну – идём владычицы сказок, хозяйки не сна, но слова, которых однажды кто-то назвал груздём – и вот, без разбору сунул в дырявый кузов, а нам остаются вечность и разгребать.

Мне сказки согнули плечи небесным грузом,

но бабки сказали: это моя судьба.

Живу, наслаждаясь. Пусть не приходят «просто», однажды, как мне сказали, и ты придёшь. И мир, заискрившись, вспыхнет росой на солнце. Твоё приближенье чувствую, словно дождь: сгущается воздух и небо спустилось ниже, весь мир сократился стуком в моей груди. Слова, закипая в венах, ладони лижут и падают на бумагу – и ну чудить! Раз в месяц, без сожаления и опаски, с крыльца я читаю дивную чехарду…

Ты тоже придёшь однажды послушать сказки.

И я ставлю точку.

Иду на крыльцо.

И жду.

Все сказки идут по похожим шаблонам,

Какой бы в них вальс ни звучал.

Однажды принцесса убила дракона –

И принц на неё осерчал…

Такой поворот ни к чему по канону,

Но вместо простого венца

Принцесса решилась примерить корону,

Пришедшую к ней от отца.

Принцесса спокойно уселась на троне,

Мудрее всех правивших до…

Прекрасна в атаке, сильна в обороне

(в них принц разбирался с трудом).

Он копья ломал у резного балкона,

Надеясь на то, что всегда

Все сказки идут по примерным канонам,

Вот только летели года,

А замок стоял – неприступен, нетронут…

Принц попросту не рассчитал,

Что если принцесса убила дракона,

То ей выбирать и финал.

И, самовлюблённый, принц просто не понял,

Что он не подарок отнюдь –

И нет никаких нерушимых законов

Для той, что сумела свернуть

Все дальние горы и с лёгким поклоном

Опять побеждает в бою.

…Пусть сказки идут по дурацким шаблонам,

Принцесса – напишет свою!

Ляг сегодня за полночь. А в полночь

Можешь посмотреть со мною сны.

Нет, я не приму чужую помощь:

Пусть уж нападают со спины!

В сумрачном ущелье Ронсеваля,

Стёртом вероломно с важных карт,

С тихой элегантностью рояля

Станет молчаливый арьергард.

Я не прикоснусь к святыне рога –

Вместо зова пусть блистает сталь!

И не стану поднимать тревогу,

Ведь в руках ждёт боя Дюрандаль!

Посмеюсь в глаза жестоким маврам,

Пусть их слишком много, этих глаз.

Пронесусь по их рядам пожаром,

Поражая тысячи за раз.

Проживём – с отвагой, силой, верой –

Битвы день, а следом битвы ночь.

Ничего, что срок уже отмерен,

Что никто не сможет нам помочь,

Что исход здесь ясен, и в итоге

Со спины пронзит тугая боль…

Я не стану поднимать тревогу.

Уходи спокойно, мой король.

Свет мой, зеркальце, скажи

Да всю правду доложи:

Он скучал по мне хоть каплю,

Хоть на глубине души?

Он искал меня по блюдцу

В чужеземных городах?

Он просил меня вернуться

В полуночных горьких снах?

Он не спал и не обедал,

Отказавшись от всего,

Пока кто-то не поведал,

Как развеять колдовство?

Он сумел разведать тайну?

Он ведь спас меня? Он сам?

Я спала в гробу хрустальном,

Шла в лохмотьях по лесам,

Я была морскою пеной,

Зверем диким… просто жуть!

Свет мой, зеркальце, наверно,

Ты напутало чуть-чуть?

Как он мог смеяться, кушать

С чудо-блюдца, сладко спать?

Свет мой, зеркальце, послушай,

Как он мог не вспоминать?

Как он мог забыть и выжить,

Пережить – и не спасти?

Свет мой, зеркальце, но ты же

Только правду… Что, прости?

Как он мог – и как он может? –

Сам меня заколдовать?

Свет мой, зеркальце, ну что же,

Я прошу тебя не врать!

Свет мой, зеркальце, ты правду,

Только правду доложи.

…Свет мой, зеркальце, не надо.

Эта правда – хуже лжи.

Огня не удержат двери с семью замками и окна с резной решёткой (я проверял). Она убегала в чащу играть с волками и выть на луну с лохматых таёжных скал. Её научили волки ходить по следу, держаться по ветру, дичь загонять в обрыв… Она убегала в чащу зимой и летом. Её не удержишь, что-то там запретив. Огню не помеха крики и обещанья, лавину не сдержит слабый людской забор.

Шептались вокруг вельможи, тряслись крестьяне:

«Правителя дочка… Боже, какой позор!

Правителя дочка. Нет неужели средства закрыть её в башне, крепких приставив слуг?» Всё просто. Она меня умоляла с детства: достань мне волчонка, папа, найди в лесу. Волчонок был рыжий, смышлёный, смешной, лобастый, лишь правую лапу волок за собой как прут… Он с первого раза умел распознать опасность – и первым был ранен, когда разгорелся бунт. Пусть бунт был подавлен – быстро, но я не знаю, куда подевался рыжий, что всех верней.

Волчонок пропал. А дочь отыскала стаю –

и вот уже лет пятнадцать играет с ней.

Волчонок пропал. Таким нелегко в природе: и цвет слишком ярок, и рана-то глубока… Я должен был быть умнее, но происходит лишь то, что у нас отвадить кишка тонка. Мне с первого дня дороже всего на свете моя Ярослава – пурпур, лазурь и кровь. Её научили волки идти по следу, с чего бы и мне идти поперёк волков? Её не удержат слуги и двери башни, досужие разговоры то там, то тут…

А я просыпаюсь ночью. Мне просто страшно,

что как-нибудь душным летом за ней придут.

А я просыпаюсь ночью, дрожа от жути, но вилы крестьян не самый мой жуткий страх. Сказали гонцы, признались чужие люди, что викингов парус замечен в моих морях. Кто видит драккар – бежит, что сверкают пятки. Кто в битве столкнётся – тут же идёт ко дну. Правителя дочка играет с волками в прятки и нет сыновей, способных вести войну. И нет для войны ни войска, ни арсенала, мы мирные люди и жизни хотим простой…

Я вижу их парус. Время, увы, настало.

К моим берегам причалил Рудольф Хромой.

Я вижу их парус в небе закатном ясно. Я чувствую холод и близость поющих стрел. И волосы ярла, как кровь, отливают красным, и красным от крови мерещится мой удел. Судьбу не удержат двери с семью замками, курносая тоже выбьет врата плечом… Правителя дочка играет в лесу с волками (а ярл Рудольф хромает, как тот волчок). Не склонит колен пред золотом и камнями, его не подкупишь – это не тот народ.

Трясутся вельможи и громко кричат крестьяне:

«Отдай ему дочь – пусть в жёны её возьмёт!»

Отдай ему дочь (такую ничуть не жалко, а он же чужой, не знает её изъян). Она застывает – статуей, гнутой палкой, моя Ярослава: пурпур, лазурь, сафьян. Крестьяне молчат. Вельможи теряют лица. От жгучего страха я обмираю сам. Моя Ярослава, смелость лесной волчицы, подходит к нему и смотрит в его глаза, а после целует, шею обвив руками, поднявшись на цыпочки…

Мир удивлённо смолк.

А дальше вы догадались, наверно, сами:

Рудольф – в переводе

попросту

«рыжий волк».

Делать нам нечего. Светят звёзды. Хочешь сыграть в игру или послушаешь сказку просто? Ладно, мой юный друг.

…Где-то за тридевять перекрёстков, там, где не знали зла, вся в кружевах и искрящих блёстках, девочка шла и шла. Девочка в сланцах и платье ярком, с сушкой, куда же без. Воздух ложился на плечи жарко, тихо шептался лес. Девочка шла по лесной дороге, сушек несла пакет. Краем легко щекотал ей ноги плащик малине в цвет. Девочка в сланцах и ярком платье, плащик – акрил и шерсть, шла то ли к бабушке, то ли к братьям через дремучий лес…

Слышал уже, говоришь, об этом? Тише, мой юный друг. Звёзды, конечно, ещё всё светят, ближе садись к костру.

Было, наверно, начало лета, как и сейчас, гляди. Девочка – плащик смешного цвета, бусики на груди, кружево, солнце, мечты и блёстки, – шла по тропе одна. Там, где с речушкой сошёлся мостик (в речке не видно дна), девочка встретила волчью стаю… Не испугалась, нет. Только шагнула поближе к краю, крепче держа пакет. Сушки волкам ни к чему, конечно, что тут ни говори. В тёмном лесу просыпался вечер, сизый туман парил.

Девочка в сланцах и платье ярком цвета лесной травы шла то ли к бабушке, то ли к братьям – да не дошла, увы. Сколько осталось до их порога, это вопрос пустой. Волчий вожак ей уткнулся в ноги серою головой, и изменилась единым разом вся её жизнь, смотри… Вот она тянется к волку сразу – что-то поёт

внутри. Вот осторожно рукой дрожащей гладит пушистый лоб. Вот без оглядки уходит в чащу – мимо привычных троп.

В термосе стынет какао сладко, время уже к утру. Девочка эта – моя прабабка. Страшно, мой юный друг?

Бойся, не бойся… Оно не важно. Смелый ты, говорят. Видишь, как звёздами в этой чаще волчьи глаза горят? Видишь, как звери подходят ближе, тесно смыкая круг? Это игра: полюбить и выжить. Хочешь сыграть в игру?

Волк обернулся не принцем, что ты, просто другим собой: жадным до ласки и до охоты, верной её судьбой, парнем с глазами острей кинжала, с сердцем цветов нежней. Девочка с волком навек осталась, волк навсегда был с ней. Так мне потом рассказала мама (ей рассказала мать): звери не знают в любви обмана, если уж выбирать – то навсегда выбирать и только… Спаяны две души.

Видишь, из леса выходят волки. Страшно тебе, скажи?

Я попрошу их остаться в чаще, не подходить к костру. Губы твои всех на свете слаще. Страшно, мой юный друг?

Волки навек выбирают пару, силой тут не возьмёшь. Если ты скажешь, я просто встану – и убегу под дождь.

Я попрошу нашу стаю скрыться, трогать тебя не сметь…

Хочешь остаться в лесу с волчицей?

Ну, юный друг, ответь.

Я знаю это, как знают правду, что вбита в кожу и в кровь влита: когда предснежным хрустящим ядом придут осенние холода, сожмут мне рёбра и сдавят сердце, мороз мешая с моей слюной, тогда ничем не смогу согреться (никто не сможет согреться мной). Я таю снегом на тёплых пальцах и стыну льдами в кругу огня:

ко мне – дикарке! – не подобраться…

Ну, приручи, приручи меня!

Я прячусь в листьях плакучей ивы, в зелёных кронах простых берёз, и не кажусь на глаза счастливым (не доверяю не знавшим слёз). Ворую звёзды у небосвода и прячу волку-соседу в мех. Лесная нимфа, дитя природы, мне место в сказках, да не во всех, а в самых грустных и безнадёжных – и непременно с плохим концом.

Тебе, наверное, будет сложно

наутро вспомнить моё лицо.

Тебе, похоже, совсем несладко, раз ты решился ко мне прийти, остаться на ночь в тени распадка, где даже звёздам нельзя светить, и улыбаться в мои ключицы, и целоваться до вспухших губ, и на рассвете со мной проститься… А отпустить тебя я смогу? Смогу, конечно, и дам в дорогу звезды осколки, пыльцу цветов.

Взамен прошу я не так уж много.

Скажи мне, славный, а ты готов?

Расслабься, тише, мне мало надо: возьму лишь то, что решишь отдать. Когда предснежным звенящим ядом придут осенние холода, сжимая глотку животным страхом и волчьим воем при свете дня, я, завернувшись в твою рубаху, прошу: не вздумай забыть меня. Иначе в листьях плакучей ивы, в берёзках будет лишь тишь да гладь…

Я не кажусь на глаза счастливым –

им слишком просто меня предать.

Тогда застынет лихое сердце, исчезнет тенью среди трясин… Мне только памятью можно греться, а ты нашёлся такой один, кто не боялся смотреть сквозь слёзы, касаться пальцами позвонков… Забудешь нимфу – она замёрзнет, дитя природы, осколок льдов, семью ветрами без звука станет, растает снегом, застынет в лёд.

…Всё очень просто, поверь мне, славный:

забудешь нимфу – она умрёт.

Д. Р.

У Дикой Охоты – свод непреложных правил: нельзя отставать, не то в темноте оставят, нельзя вспоминать, откуда и кто ты есть.

Пусть в небе морозном каждый друг другу равен, но тех, что под нами, гоним мы их и давим, не смей заступаться – быстро собьётся спесь!

Была среди нас такая – из тех, кто против. Тебя подобрали, кстати, на той Охоте… Ты славной малышкой, честно скажу, была!

Почти как она, но младше и голос звонче, совсем не боялась наших-то диких гончих, стояла в пороге – тонкая как стрела.

Тебя подхватил наш Ловчий, оскалясь дико, но он не дождался дрожи, испуга, криков, ты просто смотрела через его плечо.

Она подошла: румянец как костяника, луна приласкала латы округлым бликом – и тени взметнулись вслед за её мечом.

– Оставь её, Ловчий, – хрипло и без сомнений. И вслед за мечом, ты помнишь, взметнулись тени… Она была быстрой, так же как ты быстра,

но это неважно, ведь главный закон священен: предателя – в снег, предателя – на колени и голову с плеч.

Погибла твоя сестра.

А Ловчим был я. Чего уж тут, в самом деле. Седлаем коней, под нами ревут метели, конец октября – пора загонять и жечь!

Скакать между звёзд без удержу и без цели, чтоб смертные в страхе падали и хрипели…