Читаем Сказки Андерсена онлайн бесплатно

Ганс Христиан Андерсен

Жила-была женщина, и ей очень хотелось иметь ребёночка… Она отправилась к старой колдунье и та ей сказала:

– Вот тебе ячменное зерно. Посади-ка его в цветочный горшок – увидишь, что будет!

Женщина пошла домой, посадила ячменное зерно, и вдруг из него вырос большой чудесный цветок, вроде тюльпана. Лепестки его были плотно сжаты, точно у нераспустившегося бутона.

– Какой славный цветок! – сказала женщина и поцеловала красивые лепестки.

Что-то щёлкнуло, и цветок распустился совсем. В самой его чашечке на зелёном стульчике сидела крошечная девочка. Она была такая нежная и маленькая, всего с дюйм ростом, что её прозвали Дюймовочкой…

Скорлупка грецкого ореха была её колыбелькой, голубые фиалки – матрасом, а лепесток розы – одеяльцем. В эту колыбельку Дюймовочку укладывали на ночь, а днём она играла на столе.

На стол женщина поставила тарелку с водой, у самого края которой плавал большой лепесток тюльпана. На нём Дюймовочка могла переправляться с одной стороны тарелки на другую. Два белых конских волоса были у неё вместо вёсел.

Раз ночью, когда Дюймовочка лежала в своей колыбельке, через разбитое оконное стекло пролезла большущая, мокрая, безобразная жаба! Она вспрыгнула на стол, где под розовым лепестком спала Дюймовочка.

– Вот и жена моему сынку! – сказала жаба, взяла ореховую скорлупу с девочкой и выпрыгнула через окно в сад.

Там протекала большая, широкая река. У самого берега было топко и вязко, здесь-то, в тине, и жила жаба с сыном…

В реке росло множество кувшинок, их широкие зелёные листья плавали по поверхности воды. Самый большой лист был дальше всех от берега, жаба подплыла к этому листу и поставила на него ореховую скорлупу с девочкой…

Маленькие рыбки, которые плавали под водой, столпились у стебля, на котором держался лист, перегрызли его зубами, и листок с девочкой поплыл по течению.

Мимо летел майский жук, увидал девочку, обхватил её за тонкую талию лапкой и унёс на дерево. Он покормил её сладким цветочным соком и сказал, что она прелесть какая хорошенькая. Потом к ним пришли с визитом другие майские жуки. Они оглядывали девочку с головы до ног и говорили:

– У неё только две ножки! Жалко смотреть! У неё нет усиков! Какая у неё тонкая талия! Фи! Она совсем как человек! Как некрасиво!

Услышав эти слова, майский жук не захотел, чтобы Дюймовочка жила у него, слетел с крошкой с дерева и посадил её на ромашку…

Целое лето и осень прожила Дюймовочка одна-одинёшенька в лесу. Дело пошло к длинной холодной зиме. Дрожа от холода, бедняжка пришла к двери полевой мыши.

Полевая мышь жила в тепле и довольстве: все амбары были битком набиты хлебными зёрнами, кухня и кладовая ломились от припасов! Дюймовочка встала у порога, как нищенка, и попросила подать ей кусочек ячменного зерна – она два дня ничего не ела!

– Ах ты, бедняжка! – сказала полевая мышь. – Ступай сюда, погрейся да поешь со мною!

Девочка понравилась мыши, и мышь сказала:

– Ты можешь жить у меня всю зиму, только убирай хорошенько мои комнаты. А еще не забывай рассказывать мне сказки – я до них большая охотница.

Дюймовочка стала делать всё, что приказывала ей мышь, и зажила отлично.

– Скоро у нас будут гости, – сказала как-то полевая мышь. – Мой сосед навещает меня раз в неделю. Он живёт ещё лучше меня: у него огромные залы, а ходит он в чудесной бархатной шубке. Вот если бы тебе удалось выйти за него замуж! Ты бы зажила на славу! Беда только, что он слеп и не может видеть тебя: но ты расскажи ему самые лучшие сказки, какие только знаешь.

Девочке вовсе не хотелось выходить замуж за соседа – ведь это был крот. Он вправду носил чёрную бархатную шубку, был очень богат и учён. Он не любил ни солнца, ни прекрасных цветов и отзывался о них очень дурно – ведь он никогда их не видел. Девочка спела две песенки, да так мило, что крот прямо-таки в неё влюбился.

Крот прорыл под землёй длинную галерею от своего жилья к дверям полевой мыши и позволил мыши и девочке гулять по этой галерее.

В самой середине галереи лежала мёртвая ласточка. Бедная птичка, верно, умерла от холода. Девочка склонила голову на грудь птички, но вдруг сердечко птицы забилось. Она не умерла, а только окоченела от холода, и теперь согрелась и ожила…

– Благодарю тебя, милая крошка! – сказала ласточка. – Я согрелась.

Ласточка рассказала девочке, как поранила крыло о терновый куст, упала на землю и не могла улететь вместе с другими ласточками в тёплые края. Она ничего не помнила и как попала сюда – не знала…

Всю зиму Дюймовочка ухаживала за ласточкой.

Когда настала весна и пригрело солнышко, ласточка распрощалась с девочкой…

Дюймовочке было очень грустно. Ей совсем не позволяли выходить на солнышко. Каждый вечер крот приходил к полевой мыши в гости и болтал о том, что скоро лето кончится, солнце перестанет палить землю и тогда они сыграют свадьбу. Но девочка была совсем не рада: ей не нравился скучный крот.

Наступил день свадьбы. Крот пришёл за девочкой. Теперь ей придётся идти в нору, жить глубоко-глубоко под землёй и никогда не выходить на солнце. Бедной крошке было тяжело навсегда распроститься с солнышком и она вышла взглянуть на него в последний раз….

– Кви-вить, кви-вить! – вдруг раздалось над её головой.

– Скоро придёт холодная зима, – сказала ласточка, – я улетаю далеко-далеко, в тёплые края. Хочешь лететь со мной? Мы улетим далеко за синие моря, в тёплые края, где солнышко светит ярче, где всегда лето и цветут чудные цветы!

– Да, да, я полечу с тобой! – сказала Дюймовочка, села птичке на спину, упёрлась ножками в её распростёртые крылья и крепко привязала себя поясом к самому большому перу.

Вот наконец и тёплые края! Солнце сияло тут гораздо ярче, небо было выше, а вдоль изгородей вился зелёный виноград.

– Выбери себе самый красивый цветок. Я посажу тебя в его чашечку, и ты отлично заживёшь! – сказала ласточка.

Дюймовочка выбрала себе цветок, ласточка спустилась и посадила девочку на один из широких лепестков. В самой чашечке цветка сидел маленький человечек. На голове у него сияла прелестная золотая корона, за плечами развевались блестящие крылышки, а сам он был не больше Дюймовочки. Это был сам король эльфов… Он снял свою золотую корону, надел её Дюймовочке на голову и спросил, как её зовут, и хочет ли она стать его женой, королевой эльфов и царицей цветов? Девочка согласилась.

Тогда из каждого цветка вылетели эльфы – мальчики и девочки, такие хорошенькие, что просто прелесть! Все они поднесли Дюймовочке подарки. Самым лучшим подарком была пара прозрачных стрекозиных крылышек. Их прикрепили девочке к спинке, и теперь она тоже могла летать с цветка на цветок! Вот-то была радость! А ласточка сидела наверху, в своём гнёздышке, и пела им, как только умела…

Жил-был принц, он хотел взять себе в жёны принцессу, да только настоящую принцессу. Вот он и объехал весь свет, искал такую, да повсюду было что-то не то. Принцесс было полно, а вот настоящие ли они, этого он никак не мог распознать.

Вот и воротился он домой и очень горевал: уж так ему хотелось настоящую принцессу.

Как-то к вечеру разыгралась страшная буря; сверкала молния, гремел гром, дождь лил как из ведра, ужас что такое! И вдруг в городские ворота постучали, и старый король пошёл отворять.

У ворот стояла принцесса. Боже мой, на кого она была похожа! Вода стекала с её волос и платья прямо в носки башмаков и вытекала из пяток, а она говорила, что она настоящая принцесса.

«Ну, это мы разузнаем!» – подумала старая королева, но ничего не сказала, а пошла в спальню, сняла с кровати все тюфяки и подушки и положила на доски горошину, а потом взяла двадцать тюфяков и положила их на горошину, а на тюфяки ещё двадцать перин из гагачьего пуха. На этой постели и уложили на ночь принцессу.

Утром её спросили, как ей спалось.

– Ах, ужасно плохо! – отвечала принцесса. – Я всю ночь не сомкнула глаз. Бог знает, что там у меня было в постели! Я лежала на чем-то твёрдом, и теперь у меня всё тело в синяках! Это просто ужас что такое!

Тут все поняли, что перед ними настоящая принцесса. Ещё бы, она почувствовала горошину через двадцать тюфяков и двадцать перин из гагачьего пуха! Такой нежной может быть только настоящая принцесса!

Принц взял её в жены, ведь теперь-то он знал, что берёт за себя настоящую принцессу, а горошина попала в кунсткамеру, где её можно видеть и поныне, если только никто её не стащил.

Знайте, что это правдивая история!

Хорошо было за городом! Стояло лето, рожь уже пожелтела, овсы зеленели, сено было смётано в стога; по зелёному лугу расхаживал длинноногий аист и болтал по-египетски – он выучился этому языку от матери. За полями и лугами шли большие леса с глубокими озёрами в чаще. Да, хорошо было за городом! Прямо на солнышке лежала старая усадьба, окружённая глубокими канавами с водой; от самого строения вплоть до воды рос лопух, да такой большой, что маленькие ребятишки могли стоять под самыми крупными из его листьев во весь рост. В самой чаще лопуха было так же глухо и дико, как в густом лесу, и вот там-то сидела на яйцах утка. Сидела она уже давно, и ей порядком надоело это сидение – её мало навещали: другим уткам больше нравилось плавать по канавкам, чем сидеть в лопухе да крякать с нею. Наконец яичные скорлупки затрещали.

– Пи! Пи! – послышалось из них, яичные желтки ожили и повысунули из скорлупок носики.

– Живо! Живо! – закрякала утка, и утята заторопились, кое-как выкарабкались и начали озираться кругом, разглядывая зелёные листья лопуха.

– Как мир велик! – сказали утята.

Еще бы! Теперь у них было куда больше места, чем тогда, когда они лежали в яйцах.

– А вы думаете, что тут и весь мир? – сказала мать. – Нет! Он идёт далеко-далеко, туда, за сад, в поле священника, но там я отроду не бывала!.. Ну, все, что ли, вы тут? – И она встала. – Ах, нет, не все! Самое большое яйцо целёхонько! Да скоро ли этому будет конец! Право, мне уж надоело.

И она уселась опять.

– Ну, как дела? – заглянула к ней старая утка.

– Да вот ещё одно яйцо остаётся! – сказала молодая утка. – Сижу, сижу, а всё толку нет! Но посмотри-ка на других! Просто прелесть! Ужасно похожи на отца! А он-то, негодный, и не навестил меня ни разу!

– Постой-ка, я взгляну на яйцо! – сказала старая утка. – Может статься, это индюшечье яйцо! Меня тоже надули раз! Ну и маялась же я, как вывела индюшат! Они страсть как боятся воды; уж я и крякала, и звала, и толкала их в воду – не идут, да и конец! Дай мне взглянуть на яйцо! Ну, так и есть! Индюшечье! Брось-ка его да ступай, учи других плавать!

– Посижу уж ещё! – сказала молодая утка. – Сидела столько, что можно посидеть и ещё немножко.

– Как угодно! – сказала старая утка и ушла.

Наконец затрещала скорлупка и самого большого яйца.

– Пи! Пи! – и оттуда вывалился огромный некрасивый птенец. Утка оглядела его.

– Ужасно велик! – сказала она. – И совсем не похож на остальных! Неужели это индюшонок? Ну да в воде-то он у меня побывает, хоть бы мне пришлось столкнуть его туда силой!

На другой день погода стояла чудесная, зелёный лопух весь был залит солнцем. Утка со всею своею семьёй отправилась к канаве. Бултых! – и утка очутилась в воде.

– За мной! Живо! – позвала она утят, и те один за другим тоже бултыхнулись в воду.

Сначала вода покрыла их с головками, но затем они вынырнули и поплыли так, что любо. Лапки у них так и работали; некрасивый серый утёнок не отставал от других.

– Какой же это индюшонок? – сказала утка. – Ишь как славно гребёт лапками, как прямо держится! Нет, это мой собственный сын! Да он вовсе и не дурён, как посмотришь на него хорошенько!

Ну, живо, живо, за мной! Я сейчас введу вас в общество: мы отправимся на птичий двор. Но держитесь ко мне поближе, чтобы кто-нибудь не наступил на вас, да берегитесь кошек!

Скоро добрались и до птичьего двора. Батюшки! Что тут был за шум и гам! Две семьи дрались из-за одной угриной головки, и в конце концов она досталась кошке.

– Вот как идут дела на белом свете! – сказала утка и облизнула язычком клюв: ей тоже хотелось отведать угриной головки. – Ну, ну, шевелите лапками! – сказала она утятам. – Крякните и поклонитесь вон той старой утке! Она здесь знатнее всех! Она испанской породы и потому такая жирная. Видите, у неё на лапке красный лоскуток? Как красиво! Это знак высшего отличия, какого только может удостоиться утка. Люди дают этим понять, что не желают потерять её; по этому лоскутку её узнают и люди, и животные. Ну, живо! Да не держите лапки вместе! Благовоспитанный утёнок должен держать лапки врозь и выворачивать их наружу, как папаша с мамашей! Вот так! Кланяйтесь теперь и крякайте!

Они так и сделали, но другие утки оглядывали их и громко говорили:

– Ну, вот ещё целая орава! Точно нас мало было! А один-то какой безобразный! Его уж мы не потерпим!

И сейчас же одна утка подскочила и клюнула его в шею.

– Оставьте его! – сказала утка-мать. – Он вам ведь ничего не сделал!

– Положим, но он такой большой и странный! – отвечала забияка. – Ему и надо задать хорошенько!

– Славные у тебя детки! – сказала старая утка с красным лоскутком на лапке. – Все очень милы, кроме одного… Этот не удался! Хорошо бы его переделать!

– Никак нельзя, ваша милость! – ответила утка-мать. – Он некрасив, но у него доброе сердце, и плавает он не хуже, смею даже сказать, лучше других. Я думаю, что он вырастет, похорошеет или станет со временем поменьше. Он залежался в яйце, оттого и не совсем удался. – И она провела носиком по пёрышкам большого утёнка. – Кроме того, он селезень, а ему красота не так нужна. Я думаю, что он возмужает и пробьёт себе дорогу!

– Остальные утята очень-очень милы! – сказала старая утка. – Ну, будьте же как дома, а найдёте угриную головку, можете принести её мне.

Вот они и стали вести себя, как дома. Только бедного утёнка, который вылупился позже всех и был такой безобразный, клевали, толкали и осыпали насмешками решительно все – и утки, и куры.

– Он больно велик! – говорили все, а индюк, который родился со шпорами на ногах и потому воображал себя императором, надулся и, словно корабль на всех парусах, подлетел к утёнку, по глядел на него и пресердито залопотал; гребешок у него так весь и налился кровью. Бедный утёнок просто не знал, что ему делать, как быть. И надо же ему было уродиться таким безобразным посмешищем для всего птичьего двора!