Читаем Сказка онлайн бесплатно

Я уверен, что могу рассказать эту историю. А ещё уверен, что никто в неё не поверит. Я не возражаю. Поведать её — этого вполне достаточно. Проблема в том — и я считаю, многие писатели сталкиваются с ней, не только новички вроде меня, — с чего начать?

Сперва я подумывал о сарае, потому что именно там началось моё приключение, но потом понял, что сначала придётся рассказать о мистере Боудиче и о том, как мы подружились. Только этого никогда бы не произошло, если бы не чудо, случившееся с моим отцом. Можно сказать, такое случалось со многими мужчинами и женщинами с 1935 года, но ребёнку это казалось настоящим чудом.

Только это тоже неподходящий вариант, потому что я не думаю, что моему отцу понадобилось бы чудо, не будь этого проклятого моста. Поэтому с него и нужно начать — с проклятого моста Сикамор-Стрит-Бридж. И теперь, думая обо всём этом, я отчётливо вижу нить, ведущую сквозь годы к мистеру Боудичу и сараю с висячим замком позади его ветхого старого дома в викторианском стиле.

Но нить легко оборвать. Так что это не нить, а цепь. Крепкая цепь. А я был подростком в кандалах, сковывающих мои запястья.

Река Литтл-Румпл-Ривер протекает через северную оконечность Сентрис-Рест (или как её называют местные: Сентри) и до 1996 года, когда я родился, через неё был перекинут деревянный мост. В тот год госинспекторы из Департамента дорожного транспорта осмотрели его и сочли небезопасным. Мой отец сказал, что жители этой части Сентри знали об этом с 82-го. Мост был рассчитан на грузоподъёмность до десяти тысяч фунтов[2], но горожане с полностью загруженными пикапами в основном объезжали его стороной, выбирая обходные дороги, что отнимало много времени и нервов. Папа говорил, что даже в машине можно было почувствовать, как под вами дрожат, трясутся и подскакивают доски. Это было опасно, и в этом госинспекторы были правы, но вот, в чём ирония: если бы деревянный мост никогда не заменили стальным, моя мать осталась бы в живых.

Литтл-Румпл — довольно маленькая речка и постройка нового моста не заняла много времени. Деревянный был снесён, а новый мост открыли для движения в апреле 1997-го.

«Мэр перерезал ленточку, отец Коглин благословил эту проклятую штуку, и всё, — сказал мой отец однажды вечером. Тогда он постоянно был в подпитии. — Для нас это было не таким уж благословением, да, Чарли?»

Мост назвали Фрэнк-Эллсворт-Бридж в честь местного героя, погибшего во Вьетнаме, но жители называли его просто Сикамор-Стрит-Бридж. Сикамор-Стрит по обеим сторонам имела ровную и гладкую поверхность, но настил моста — сто сорок два фута[3] в длину — представлял собой стальную решётку, издающую гудящий звук, когда по ней проезжали легковые машины, и грохот, когда по ней двигались грузовики, что теперь стало возможным, так как грузоподъёмность моста увеличилась до шестидесяти тысяч фунтов[4]. Недостаточно для гружёного полуприцепа, но дальнобойщики всё равно никогда им не пользовались.

Каждый год в городском совете велись разговоры об асфальтировании моста и добавлении хотя бы одного тротуара, но каждый раз деньги тратились на другие срочные нужды. Не думаю, что тротуар спас бы мою мать, но асфальт мог бы. Теперь этого уже не узнать, не так ли?

Проклятый мост.

Мы жили на полпути вверх по Сикамор-Стрит-Хилл, примерно в четверти мили[5] от моста. По другую сторону находился небольшой магазинчик «у дома» под названием «Зип Март». В нём продавались обычные ходовые товары от моторного масла до хлеба и пирожных, но также можно было купить жареную курицу, приготовленную владельцем, мистером Элиадесом (которого в округе называли мистером Зиппи). Курица была именно такой, как гласила вывеска в окне: ЛУЧШАЯ В СТРАНЕ. До сих пор помню её вкус, но я так и не съел ни кусочка после смерти мамы. Кусок встал бы у меня поперек горла.

Однажды в субботу в ноябре 2003 года — городской совет по-прежнему обсуждал асфальтирование моста и всё ещё решал, что это может подождать до следующего года — моя мама сказала, что собирается дойти до Зиппи, купить нам на ужин жаренную курицу. Мы с отцом смотрели студенческий футбольный матч.

— Лучше возьми машину, — сказал папа. — Собирается дождь.

— Мне нужно размяться, — ответила мама, — но я накину свой плащ Красной Шапочки.

И он был на ней, когда я видел её в последний раз. Дождь ещё не начался и капюшон был опущен, так что мамины волосы рассыпались по плечам. Мне было семь лет, и я считал её рыжие волосы самыми красивыми в мире. Она увидела, что я смотрю на неё через окно, и помахала рукой. Я помахал в ответ, затем переключил своё внимание на телевизор, где зажигала команда Государственного университета Луизианы. Жаль я не задержался у окна, но я не виню себя за это. Никогда не знаешь, что тебе уготовано в жизни, правда?

Случившееся не было моей виной и не было виной отца, хотя я знаю, что он винил себя, думал: если бы я только поднял свою ленивую задницу и довёз её до чёртового магазина. И, вероятно, здесь нет вины сантехника, бывшего за рулём своего грузовика. Полицейские сказали, он был трезв и клялся, что соблюдал скоростной режим: 25 миль в час в нашей жилой зоне. Папа считал, даже если это правда, водитель, должно быть, отвлёкся от дороги, пусть всего и на секунду. Скорее всего, отец был прав. Он работал специалистом по страховым случаям и однажды рассказал мне, что слышал только о единственном настоящем несчастном случае, когда в Аризоне мужчину убил метеорит, попавший ему в голову.

— Всегда есть кто-то виноватый, — сказал отец. — Но это не то же самое, что вина.

— Ты винишь человека, который сбил маму? — спросил я.

Он задумался. Поднёс стакан ко рту и выпил. Это было через шесть или восемь месяцев после смерти мамы, и он почти отказался от пива. К тому времени его другом стал джин «Гилбис».

— Я пытаюсь не винить. И по большей части мне это удаётся, пока не проснусь посреди ночи в пустой кровати. Тогда я виню его.

Мама спустилась с холма. В конце тротуара стоял знак. Пройдя мимо знака, она перешла через мост. К тому времени уже начало темнеть и заморосил дождь. Она зашла в магазин, и Ирина Элиадес (разумеется, известная, как миссис Зиппи) сказала ей, что новая партия курицы будет готова через три минуты, максимум через пять. Где-то на Пайн-Стрит, недалеко от нашего дома, сантехник только что закончил последнюю за субботний вечер работу и складывал инструменты в свой грузовик.

Подоспела курица, горячая, с хрустящей и золотистой корочкой. Миссис Зиппи упаковала восемь порций и дала маме лишнее крылышко, перекусить по дороге домой. Мама поблагодарила её, расплатилась и остановилась посмотреть стойку с журналами. Если бы она не сделала этого, то могла преодолеть весь путь через мост — кто знает? Грузовик сантехника должно быть свернул на Сикамор-Стрит и начал спускаться с холма по дороге, длиной в милю, пока мама просматривала последний выпуск «Пипл».

Она положила журнал на место, открыла дверь и, обернувшись, пожелала миссис Зиппи: «Доброй ночи». Возможно, она закричала, когда поняла, что грузовик вот-вот собьёт её, и только Богу известно, о чём она могла подумать, но это стали последние слова, произнесённые ею. Она вышла на улицу. К тому времени уже шёл слабый, но устойчивый дождь — серебристые линии в свете единственного уличного фонаря по эту сторону моста.

Жуя куриное крылышко, мама вошла на стальной настил моста. Фары выхватили её из темноты и отбросили позади неё длинную тень. Сантехник миновал знак на другой стороне, предупреждающий: ПОВЕРХНОСТЬ МОСТА ЗАМЕРЗАЕТ! СОБЛЮДАЙТЕ ОСТОРОЖНОСТЬ! Смотрел ли он в зеркало заднего вида? Может, проверял сообщения на телефоне? Он отрицал и то и другое, но когда я думаю о том, что случилось с мамой тем вечером, то всегда вспоминаю слова отца о единственном настоящем несчастном случае, о котором он слышал — когда мужчине в голову попал метеорит.

Места там хватало — стальной мост был значительно шире своей деревянной версии. Но свою роль сыграла стальная решётка. Водитель увидел маму на полпути через мост и ударил по тормозам, не потому что гнал (по крайней мере, так он сказал), а чисто инстинктивно. Стальная поверхность уже подмёрзла. Грузовик заскользил, начал вращаться и заваливаться набок. Мама вжалась в перила моста, уронив маленький кусочек курицы. Грузовик прокатился дальше, ударил её, и она закружилась вдоль перил, как волчок. Не хочу думать о частях тела, которые ей оторвало в том смертельном вращении, но порой я бессилен. Я знаю только, что грузовик в итоге впечатал её в опору моста со стороны «Зип Маркета». Что-то от мамы упало в реку. Большая её часть осталась на мосту.

Я храню в бумажнике нашу с ней фотографию. Её сделали, когда мне было около трёх. Я сижу у неё на коленях. Одной рукой в её волосах. У неё были красивые волосы.

В тот год было дерьмовое Рождество. Вы уж поверьте.

Я помню поминки после похорон. Они проходили у нас дома. Я видел отца, встречающего людей и принимающего соболезнования, а потом он куда-то пропал. Я спросил его брата, моего дядю Боба, где он. «Ему нужно прилечь, — ответил дядя Боб. — Он очень измотан, Чарли. Почему бы тебе не сходить на улицу поиграть?»

У меня не было никакого желания играть, но я вышел на улицу. Я прошёл мимо группы взрослых, вышедших наружу покурить и слышал, как один из них сказал: «Бедолага, напился в стельку». Даже тогда, глубоко скорбя по своей матери, я понял, о ком они говорят.

До смерти мамы я бы сказал про отца: иногда выпивает. Я был всего лишь маленьким ребёнком, второклассником, так что, полагаю, вы отнесётесь к этому с сомнением, но я так считал. Я никогда не слышал, чтобы у него заплетался язык, он никогда не шатался пьяным по дому, не ходил по барам, и никогда не поднимал руку на меня или маму. Отец приходил домой со своим портфелем, и мама наливала ему выпить, обычно мартини. Она и сама выпивала стаканчик. Вечером, когда мы смотрели телевизор, он мог выпить пару банок пива. Вот и всё.

Всё изменилось после проклятого моста. Отец был пьян после похорон (в стельку), пьян на Рождество, пьян в Канун Нового года (который, как я узнал позже, такие люди называют «вечер самодеятельности»). В течение недель, месяцев после того, как мы потеряли маму, он большую часть времени был пьян. В основном дома. Он по-прежнему не ходил по барам («Слишком много таких же придурков, как я», — однажды сказал он), и по-прежнему не поднимал на меня руку, но тяга к алкоголю вышла из-под контроля. Сейчас я это понимаю, но тогда просто принимал. Так делают дети. И собаки тоже.

Мне пришлось готовить себе завтрак пару дней в неделю, потом четыре, потом почти всё время. Я ел на кухне «Альфа-Битс» или «Эппл-Джекс» и слышал, как он храпит в своей комнате — раскатисто, как моторная лодка. Иногда он забывал побриться перед уходом на работу. После ужина (всё чаще и чаще навынос) я прятал ключи от машины. Если ему нужна была новая бутылка, приходилось идти до Зиппи пешком. Иногда я переживал не собьёт ли его автомобиль на проклятом мосту, но не очень сильно. Я был уверен (почти), что оба моих родителя не могут погибнуть в одном и том же месте. Отец работал в страховой компании, и я представлял, что такое таблицы смертности: расчёт вероятностей.

Отец был хорош в своём деле и больше трёх лет ему сходило с рук его пьянство. Получал ли он предупреждения на работе? Я не знаю, но возможно. Останавливали ли его за неосторожное вождение после полудня, когда начиналось возлияние? Если так, то, видимо, он отделался предупреждением. Скорее всего, потому что он знал всех копов в городе. Сотрудничать с копами было частью его работы.

В течение этих трёх лет был определённый ритм в нашей жизни. Может, не очень хороший, не из тех, под который хочется танцевать, но вполне сносный. Я возвращался из школы около трёх. Отец появлялся к пяти, уже успев немного принять на грудь и с перегаром изо рта (он не ходил по ночам в бары, но, как я узнал позже, регулярно заглядывал в таверну Даффи по дороге домой из офиса). Он приносил пиццу или тако, или китайскую еду из «Джой Фан». Были вечера, когда он забывал об этом, и мы заказывали… точнее, я заказывал доставку. И после ужина начиналось настоящее возлияние. В основном это был джин. Остальное — если закончился джин. Иногда по вечерам он засыпал перед телевизором. Иногда, спотыкаясь, он плёлся в спальню, оставляя на полу ботинки и мятый пиджак, которые мне приходилось убирать. Время от времени я просыпался и слышал, как он плачет. Довольно страшно слышать такое посреди ночи.

Всё пошло прахом в 2006 году. Шли летние каникулы. В десять утра я играл в Лиге креветок: я сделал два хоум-рана и поймал мяч. Я пришёл чуть позже полудня, и отец уже был дома, сидел в кресле и смотрел телевизор, где старые киношные звёзды устроили дуэль на лестнице какого-то замка. Он был в одних трусах и потягивал прозрачный напиток, который по запаху казался чистейшим джином. Я спросил его: что он делает дома?

Продолжая смотреть за поединком на мечах и почти не запинаясь, он сказал:

— Кажется, я потерял работу, Чарли. Или, как выразился Бобкэт Голдуэйт[6], я помню, где она, но её делает кто-то другой. Или скоро будет делать.

Я не знал, что сказать, но слова сами вылетели изо рта.

— Потому что ты пьёшь.

— Я собираюсь бросить, — ответил он.

Я молча показал на стакан. Затем я прошёл в свою комнату, захлопнул дверь и начал реветь.

Он постучал в мою дверь.

— Могу я войти?

Я не ответил. Не хотел, чтобы он слышал мои всхлипывания.

— Ну же, Чарли. Я всё вылил в раковину.

Будто я не знал, что бутылка с остатками стоит на кухонном столе. А ещё одна — в винном шкафу. Или две. Или три.

— Ну же, Чарли, что скажешь? — Скжешь. Я ненавидел это мямленье в его голосе.

— Иди в жопу, пап.

Я никогда в жизни не говорит такого отцу, и вроде как хотел, чтобы он вошёл и отвесил мне пощёчину. Или обнял. Хоть что-то сделал. Вместо этого я услышал, как он прошаркал на кухню, где его дожидалась бутылка «Гилбис».