Читаем Сижу на нарах... онлайн бесплатно
Сижу на нарах...
Творчество Глеба Горбовского — явление в русской поэзии последних десятилетий. В книгу «Сижу на нарах» вошли малоизвестные широкому читателю и ранее не публиковавшиеся стихи, которые до недавнего времени (год издания книги — 1992) не могли появиться в печати.
Поэзия / Проза / Антисоветская литератураГлеб Яковлевич Горбовский
Сижу на нарах (из непечатного)
Глеб Горбовский
СИЖУ НА НАРАХ…
(Из непечатного)
Из книги «Зеленая муха» (русские алк'oголи)Фонарики ночные
Когда качаются фонарики ночные
и темной улицей опасно вам ходить, –
я из пивной иду,
я никого не жду,
я никого уже не в силах полюбить.
Мне лярва ноги целовала, как шальная,
одна вдова со мной пропила отчий дом.
А мой нахальный смех
всегда имел успех,
а моя юность пролетела кувырком!
Сижу на нарах, как король на именинах,
и пайку серого мечтаю получить.
Гляжу, как кот, в окно,
теперь мне все равно!
Я раньше всех готов свой факел погасить.
Когда качаются фонарики ночные
и черный кот бежит по улице, как черт, –
я из пивной иду,
я никого не жду,
я навсегда побил свой жизненный рекорд!
«Лежу на дне коньячной речки…»
Лежу на дне коньячной речки.
То рыбы надо мной, то жабы.
То восхитительные речи
руководителей державы.
Я ощущаю толщу фальши,
хлебнув – утешного – истошно!
И посылаю всех подальше.
И засыпаю осторожно.
«Человек уснул в метро…»
Человек уснул в метро,
перебрав одеколона.
От него – его нутро
развезло, определенно.
Ночью выключили свет,
затворили вход и выход.
Кутал спящего, как плед,
продувной тоннельный вихорь.
И всю ночь ему, лучась,
отпускное снилось лето
и какая-то запчасть
от невыйгранной «Победы».
И всю ночь, как фараон,
он лежал в своей могиле.
А над ним не спал закон,
оставаясь в прежней силе.
Про султана
У султана было триста жен.
Был фонтан и голубой бассейн.
Только был он главного лишен –
не употреблял султан портвейн!
Жаль султана.
Звонкий автомат
не выбрасывал ему салат.
Жаль султана.
«Красная стрела»
не везла его и не везла.
В США не делал он визит,
где сидит Рокфеллер-паразит,
виски пьет, ест желтое желе…
А султан лежит в сырой земле!
У султана было триста жен.
Пили все из общего котла.
Но одна из них пила… крюшон,
потому как в партии была.
Юность
Пили водку, пили много,
по-мужицки пили, с кряком
А ругались только в бога,
ибо он – еврей и скряга.
Кулаки бодали дали,
кулаки терзали близи.
На гвозде висевший Сталин
отвернулся в укоризне.
Пили водку, пили смеси,
пили, чтоб увидеть дно…
Голой жопой терся месяц
о немытое окно.
С гонорара
Накуплю вещей-предметов:
мягкогрудую тахту,
десять штук вождей-портретов,
что не дремлют на посту;
обрету бокалы-рюмки,
а в кредит – презерватив.
Государственные брюки
проявлю, как негатив;
пробреду лихим бульваром
поперек своей судьбы!
Будут встречные мне пары
становиться на дыбы:
как же так! – ходил в лохмотьях,
как же так! – просил на хлеб…
Я состарился в работе,
я, поэт Горбовский Глеб.
Ночь мою клопы сожрали,
белый день – затмил закон.
Где-то, скажем, на Урале –
мой, не найден, миллион.
Под пластом песчанокрасным
он лежит, шероховат…
Заявляю громогласно:
я ужасный мот и хват!
Я найду тот клад красивый
и – пропью его! Он – мой.
Ходит жизнь, качает силой,
как тяжелой булавой.
То меня по шее хрястнет,
то меня бодает в бок…
И уже предельно ясно,
что такое в жизни – Бог.
«Проходя по улице вечерней…»
Проходя по улице вечерней,
глубже я дышу и равномерней.
День меня нахлестывал делами.
Я звенел покорно удилами.
И летел – то рысью, то карьером –
под своим незримым офицером.
…А сейчас по улице прохладной
я иду, душистый и нарядный.
Вспыхивают в окнах абажуры,
пролетают голуби-амуры.
Очень плавно и неторопливо
я зайду в буфет и выпью пива.
А потом под круглыми часами
кто-то посигналит мне глазами.
Далее – по кругу, по порядку –
в раскладную лягу я кроватку.
Ну, а утром – утром все сначала.
Лишь бы в сердце песенка звучала.
«Алеша, сбегай за любовью…»
Алеша, сбегай за любовью,
ступай, найди ее, сыщи!
Не повредит она здоровью,
как третьеводняшние щи.
Алеша сбегал за любовью.
Она… в бутылочке жила.
И заряжала душу новью
под цвет зеленого стекла.
И вот уж я с насущным миром
все ближе… Как гора с горой!
Как будто задница с сортиром.
Алеша, сбегай за другой.
На престольный
Драка за околицей.
Хруст. Поет дубьё.
Тетка Фрося молится
за дитя свое.
Разнесло головушку
палицей Фоме.
Кровушка до донышка.
Все в своем уме.
Дядя Саша гирькою
полоснул во тьму.
Ночь луною-дыркою
свистнула ему.
Драка скоро кончится,
ухмыльнется бес.
Сутки будет корчится
после бури лес.
…Ты очнешься, пьяненький,
в боковушке, плут.
Тут тебе и пряники,
тут тебе и кнут.
Драки нет. На скатерти
самовар пыхтит.
И к… постылой матери
этот милый быт!
Курортное
Напишу тебе открытку,
в синий ящик опущу.
В ней скажу тебе открыто
что – желаю и грущу.
Подойду к ларьку, зевая.
Дерну пива. День прошел.
Денег нету – унываю.
Рупь нашел и – хорошо.
Море пахнет очень плохо.
Море, видимо, с гнильцой
По песку на пляже блохи
продвигаются рысцой.
Я зеваю так отменно.
Блох считаю. Пиво пью.
Через месяц непременно
я кого-нибудь убью.
В ресторане
Если можно, принесите сигарет!
Уберите эти крошки со стола.
А вот этот непочтительный брюнет, –
почему он нависает, как скала?
Вы решили, что я сник и одинок.
Вы сказали, что я гопник – не поэт.
Я разбавлю вам горчицею вино.
Если можно, принесите сигарет.
Я вас очень попрошу курить под стол.
А иначе… я вам что-нибудь спою.
Я сыграю вашей кепочкой в футбол.
Отойдите, я с утра не подаю.
На столе салат завял, как овдовел.
В лимонаде молча сдохли пузыри.
На эстраде человечек заревел,
словно что-то вырвал с корнем изнутри
Я встаю, слегка ощупав свой бюджет.
Уходи отсюда, Глебушка, дружок.
Если можно, принесите сигарет…
А брюнету мы запишем тот должок.
Песенка про постового
У помещенья «Пиво-Воды»
стоял непьяный постовой.
Он вышел родом из народа,
как говорится, парень свой.
Ему хотелось очень выпить,
ему хотелось закусить.
Хотелось встретить лейтенанта
и глаз падлюке погасить.
Однажды ночью он сменился,
принес бутылку коньяку.
И возносился, возносился –
до потемнения в мозгу.
Деревня древняя Ольховка
ему приснилась в эту ночь:
сметана, яйца и морковка,
и председательская дочь…
Затем он выпил на дежурстве,
он лейтенанта оттолкнул!
И снились пиво, снились воды,
как в этих водах он тонул.
У помещенья «Пиво-Воды»
лежал довольный человек.
Он вышел родом из народа,
но вышел и… упал на снег.
Рандеву
Подошел ко мне мужик:
шляпа набок, галстук – шик.
Взял за пуговку меня,
тарахтит, а речь – фигня.
С виду – сизый голубок,
а зануда – не дай бог!
Говорю ему: «Амбал,
ты меня заколебал».
Дело было у ларька.
Говорю: «Рванем пивка?»
Голубок рванул и сник.
Будто с пивом съел язык.
…Пейте, граждане, пивко.
Будет на сердце легко.
Потому как в том пивке –
градус! – в каждом пузырьке.
Ах вы, груди!
На Садовой улице в магазине шляп
понял, что погибну я из-за этих баб!
Глазки их пригожие, в клеточку трусы.
Пропадаю пропадом из-за их красы!
Ах вы, груди, ах вы, груди,
носят женские вас люди, –
ведьмы носят, дурочки
и комиссар в тужурочке.
Там, где пес на кладбище гложет свою кость, повстречал я женщину, пьяную насквозь.
Повстречал нечаянно, привожу в свой быт, а она качается, а она – грубит!
Ах вы, груди, ах вы, груди,
носят женские вас люди, –
ведьмы носят, дурочки
и комиссар в тужурочке.
Взял я кралю на руки, выношу на двор.
А она беспочвенный заводит разговор.
Разлеглась, мурлыкая, на рыдван-тахте:
«Что ты, – говорит, – прикасаешься к моей красоте?»
Ах вы, груди, ах вы, груди,
носят женские вас люди, –
ведьмы носят, дурочки
и комиссар в тужурочке.
На диване
На диване, на диване
мы лежим, художники.
У меня да и у Вани
протянулись ноженьки.
В животе снуют пельмени,
как шары бильярдные…
Дайте нам, хоть рваных денег, –
будем благодарные.
Мы бутылочку по попе
стукнули б ладошкою.
Мы бы дрыгнули в галопе
протянутой ножкою.
Закадрили бы в кино мы
по красивой дамочке.
Мы лежим, малютки-гномы,
на диване в ямочке.
Уменьшаемся в размерах
от недоедания.
Жрут соседи-гулливеры
жирные питания.
На диване, на диване
тишина раздалася…
У меня да и у Вани
жила оборвалася!
Вечеринка
Вошла, внесла румянцы,
спросила: кто я есть?
Заваривались танцы,
шумел паркет, как жесть.
Играл я на гитаре –
дубасил по струне!
Дыхнула в ухо: «Парень,
сыграй наедине…»
Я в песню носом тыкался,
как в блюдце с молоком.
А ты, как недотыкомка,
стучала каблуком.
Как звать меня?! Акакиём.
Она в ответ: «Трепач!»
А я ей: «Прочь отскакивай –
как мяч, как мяч, как мяч!»
Бывшие люди
На тряских нарах нашей будки –
учителя, офицерьё…
У них испорчены желудки,
анкеты, нижнее белье.
Влетает будка в хлам таежный,
все глубже в глушь, в антиуют.
И алкоголики – тревожно –
договорятся и запьют.
На нарах – емкостей бездонность,
посудный звон спиртных оков;
на нарах боль и беспардонность,
сплошная пляска кадыков!
Учителя читают матом
историю страны труда.
Офицерьё ушло в солдаты,
чтоб не вернуться никогда.
Чины опали, званья стерлись,
остался труд – рукой на горле!
И тонет будка в хвойной чаще,
как бывшее – в происходящем.
«Стрелочник – дедушка, хмырь…»
Стрелочник – дедушка, хмырь.
Дедушку звали Аркашею.
Словно болотный упырь
форменный – форму донашивал.
Стрелочник в будке живет,
стрелочник пахнет картошкою,
он самогоночку пьет
и заедает – дорожкою…
Как-то с похмелья (дитя!) –
лег поперек – не кровати,
а – на стальные «путя».
Повеселился и – хватит.
«Не стану рассказывать вкусные сказки…»
Не стану рассказывать вкусные сказки
про виски-сосиски, сыры и колбаски.
Я лучше уеду от вас, оглоедов,
в республику мертвых, но дивных поэтов.
Со мной происходят ужасные вещи,
клыкастые пьяные бреды гнетущи!
А мне ведь от Бога подарок обещан –
путевка в цветущие райские кущи!
Обрыдло рассказывать дряблые байки
о том, что родная земля надоела,
почем на углу вечерком раздолбайки, –
до ваших делишек – какое мне дело!
Объявления
Забор. Бумажки. Кнопки. Тётки.
«Сдаю мочу».
«Лечу от водки».
Читаю, словно блох ищу:
«Куплю жену. Озолочу»,
Имен и чисел кавардак.
«Подвал меняю на чердак».
Опять… жену! Вот сукин… дочь!
«Могу от немощи помочь».
Восторг! Куда ни кину глаз.
«Продам хрустальный унитаз».
А вот эпохи эталон:
«Есть на исподнее талон».
…Забор кряхтит, забор трещит
под гнетом суетных желаний.
Он – наша крепость, символ, щит!
А меч… дамоклов меч – над нами.
«Пьет страна. Как туча – брашно…»
Пьет страна. Как туча – брашно!
Вечер. Всполохи беды.
Соловей поет так страшно.
Жутко так цветут цветы…
Сыплет в душу озорную
алкоголем, как дождем.
Продавец очередную
не отпустит – пропадем.
Жаждет душенька отравы,
а чего желает друг?
Из вулкана – стопку лавы?
Или – славы пышный пук?
На Камчатке все в порядке.
Рыба. Дождь. Дворец Пропойц.
Сам с собой играет в прятки
ларька какой-то «поц».
Я пишу стихи рукою.
Посыпаю их мозгою.
Соловей молчит… А друг
зажевал цветком недуг.
«Аэродром, аэропорт…»
Аэродром, аэропорт,
коньяк и яблоки апорт.
Не будут рейсы по дождю.
Не подчинился дождь вождю,
который в будке над страной
не перекроет – проливной.
…Сиди, коньяк тебе и сон,
не спи – залезет муха в рот.
Сиди, товарищ Кацнельсон,
сиди и вянь, как бутерброд.
А самолет не полетит:
сгорело небо – дождь в золе.
Сиди, пока ты жив и сыт,
пока ты, гнида, на земле.
Перегрузки
Перегрузки кислого тела,
переборы хмельного сердца.
До того серьезное дело,
что ночами трудно раздеться.
…Провода моих перегрузок –
Что гудите, нервы, сердито?
Обойдемся без пошлых музык
в винной пляске святого Витта.
Самолетиком дряхлым рокочешь,
надрываешься, точно пахарь…
Вроде, сгнил человек, а – хочет!
Голова уже, как папаха, –
вся чужая, вся меховая,
еле-еле… едва живая.
Отчего мои перегрузки?
Оттого, что живу по-русски.
Дым
Не дымок растаял на рассвете, –
улетучились жена и дети.
Покрупнели щели на полу.
Угнездился таракан в углу.
Хорошо, что не было пока
не шестидесяти – сорока.
Хорошо, что водки было много.
Дым друзей клубился у порога.
«Отпусти меня, боль, отпусти…»
Отпусти меня, боль, отпусти.
Есть у пьяниц пароль: не грусти!
Не грусти, моя свет-красота,
ты всегда настоящая, та.
Ты прости мне проделки мои.
Отпусти меня жить в соловьи.
Буду тихо любить, как светить.
Подзаборной кончине – не быть.
Отпусти меня в обморок вьюг,
в сердце друга, как будто – на юг.
Отпустила вселенская боль:
окунулась душа в алкоголь.
Одоленцы
(зеленые бесенята)
Мне показалось: позвонили!
Я вышел в ночь. За дверью пусто.
То одоленцы поманили…
И я пошел за ними шустро.
Осиротей моя семейка,
заплачьте, розовые дети!
Бульвар, холодная скамейка.
Осенний сексуальный ветер.
Я вновь покинул чистых комнат
геометрическую скуку.
Мне эта ветреность знакома.
Ее постиг я, как науку.
Любовь, разлука… Их немало
у жизни – одоленцев шалых.
А в чистом поле Русь дремала
на белоснежных покрывалах.
«Зеленые лица сосудов…»
Зеленые лица сосудов,
одетых с утра в пиджаки,
не чуют ни чуда, ни зуда,
когда им читаешь стихи.
…Писать для порожних бутылок
и ждать, притаившись, как плут,
когда – об коньячный затылок
тебя самого разнесут!
В подвальчике
Это плачет дождь, и только, –
по тебе или по мне.
Металлические столики
в нечаянном вине.
Это розовый комарик
набухает на виске.
Это бегает сударик
с полотенцем на руке.
На лице твоем порода
чуть наметила скулу…
Это плачет непогода,
слезы льются по стеклу.
Нас никто не замечает,
кроме Бога… Ты не плачь.
А головушкой качает
дядя Коля. Он – стукач.
Домино
Там играют в домино
резво, дымно, бесполезно.
Тетка сплюнула в окно,
так как все в нее не влезло.
Потому что студень был
так хорош и уникален,
что в подъезде пес завыл,
весь окурками завален.
Кастаньеты домино –
пульс безбожного столетья!
Тетка выпала в окно.
Постарели за ночь дети.
Дети. Дяди. Домино.
И, как бел-туман, вино…
Праздник
Мертвых елок на помойке
рассыпаются тела.
Стихли знойные попойки,
снедь слиняла со стола.
Баба хмурая, как буря,
что прошла над городком,
на крыльце стоит и курит,
посыпая матерком.
Нищих нет. У павильона,
запихав бутыль в штаны,
на снегу уснул гулёна
в ожидании весны.
Воробей над ним поплакал,
капнув белым на треух.
Подошла, зевнув, собака,
проворчала: «Вот лопух…»
Участковый дядя Коля
прочитал пивцу мораль:
«Замерзай, но выйди в поле
за черту! Задвинься вдаль!
Не тревожь народ, скотина,
под святое Рождество!»
…Новогодние картинки.
Праздник. Только и всего.
«Ведро вина, бок 'o бок кружки…»
Ведро вина, бок 'o бок кружки.
Дружки гуляют и подружки.
В углу кого-то вяло режут.
Окольцевал иных – картёж.
Сверкают зубы. Блещет нож.
И все загадочней и реже
смеется наша молодежь.
«Ночью в пьяный Институт…»
Ночью в пьяный Институт
хваты – дурочку ведут.
Прислонились с двух боков
двое старых мудаков.
И ведут в огромный мир,
как в общественный сортир.
Шепчет девочка слова:
«Мама, мама, ты права…
Мама, мама, я пропала! –
