Читаем Системный Друид онлайн бесплатно

Тайга горела третьи сутки кряду и дым валил настолько густой, что я перестал видеть собственные руки. Сухой ветер, злющий, как чёрт, гнал стену огня со скоростью бегущего человека и пожирал гектар за гектаром. Где-то впереди с глухим уханьем рушились вековые кедры, стоявшие тут ещё до моего деда. Жар сушил глаза и набивал лёгкие пеплом и гарью.

Рация на поясе хрипела голосом Михалыча:

— Соколов! Борт уходит через семь минут, Витя, слышишь? Семь минут!

Слышать-то слышал, да полз себе дальше. В двадцати метрах от меня, в браконьерской яме, билась самочка манула. Стальная петля захлестнула заднюю лапу, и кошка рвалась так отчаянно, что давно уже ободрала шкуру до мяса.

— Виктор, твою мать! Ты меня слышишь⁈

— Слышу, — прохрипел я в микрофон. — Две минуты дай мне.

— Каких две минуты⁈ Огонь в трёхстах метрах! Уходи оттуда!

Я придушил рацию пальцем. Лишний шум сейчас был ни к чему. За пятьдесят шесть лет, из которых тридцать два по заповедникам, я научился слушать свое чутье лучше, чем кто-либо.

Дополз до ямы и упал на живот у самого края. Самочка вжалась в дно, и в жёлтых щелях её глаз металось всё разом, и страх, и ярость, и какая-то глухая звериная усталость. Зверюга шипела по-змеиному, скалила мелкие зубы. Дрожь в передних лапах выдавала её с потрохами, а тёмная от грязи кровь успела пропитать землю на полметра вокруг.

— Тихо, девочка, — горло драло так, будто я глотал наждачную бумагу. — Тихо. Я не враг.

Стальная петля, с замком-фиксатором. Браконьерская, ясное дело. Кто-то промышлял здесь до пожара и не удосужился снять снасть перед эвакуацией. Я выудил из разгрузки кусачки и сполз в яму. Сухая земля шуршала под подошвами, как пшено в банке.

Манул кинулась на меня. Когти располосовали рукав и оставили на предплечье три кровавые борозды. Я прижал руку к груди, выждал, пока кошка отпрянет к стенке. Напугана, ранена, она по-кошачьи защищала свою шкуру, и только.

— Всё хорошо. Сейчас.

Я хапнул петлю у самого замка и перекусил её. Сталь сдалась со скрежетом. Манул дёрнулась, почуяв свободу, и я едва успел убрать лицо от молниеносного взмаха когтей. Серо-рыжее пятно вымахнуло по стенке ямы единым прыжком и растворилось в дыму.

Я ухмыльнулся в дым. Ещё одну шкуру выдрали из этого ада.

А потом попытался выкарабкаться сам, но вдруг понял, что номер не пройдёт.

Левая нога подломилась, едва я ступил на край. В бедре полыхнуло, и я кубарем рухнул назад, приложился плечом о корень. В черепушке зазвенело так, что свет потускнел. Я глянул вниз. Штанина набухла кровью и насквозь прилипла к коже, а из-под ткани торчал белый обломок кости.

Когда я успел переломать кость, я даже сообразить не мог. Адреналин, паскуда, держал меня на ногах последние два часа и сыграл-таки злую шутку. Должно быть, грохнулся на склоне, продираясь сквозь завалы. Или когда перепрыгивал через горящее бревно. Не суть.

Сам отсюда не выкарабкаюсь.

Я нащупал рацию, включил.

— Михалыч.

— Соколов! Ты где⁈ Мы взлетаем!

— Я в яме, — голос у меня вышел спокойным, будто я зачитывал диспетчеру плановую сводку, не про себя. — К северу от точки сбора, сгину, видимо.

В эфире надолго замолчали.

— Мы… мы сейчас…

— Не успеете, — перебил я. — Огонь уже здесь. Я вижу горящие верхушки. Минуты две, может, три.

— Виктор…

— Уводи людей.

Я вырубил передатчик и завалился на спину. Багровое от зарева небо нависло над ямой, удушливый дым стелился понизу. И где-то в животе разлилось странное спокойствие, кто его знает, откуда оно взялось в такой момент.

Пятьдесят шесть лет. По нынешним меркам срок вполне себе ничего. Я перевидал места, которые большинство мужиков не увидят и в кино. Спас больше шкур, чем мог пересчитать. Три раза женился, три раза разводился, потому что какая баба вытерпит мужика, срывающегося в тайгу при первом сигнале о браконьерах. Детей у меня не нашлось, зато осталась куча учеников, и кое-кто из них ещё станет лучше меня.

Огонь подбирался уже совсем близко. Первые искры посыпались в яму, одна впилась в рукав и прожгла ткань насквозь. Я её стряхнул. Дышать стало совсем худо, лёгкие горели изнутри, в глазах поплыли чёрные пятна.

Я подумал о мануле. Может, успеет уйти. Найдёт место потише и к весне выкормит котят. Если так, значит, всё было не впустую.

Огненная стена обрушилась на яму сверху. Я успел почувствовать жар, опаливший кожу, и потом всё исчезло.

Дым-то остался, да только другой. Не тайга горелая явно. Пахло сожжённой полынью пополам с можжевельником, на языке оседала травянистая горечь.

Тело отозвалось чужим, малохоженым ощущением, будто на меня натянули костюм размера на полтора меньше. Конечности были там, где положено, а пропорции сбились. Руки вдоль туловища казались слишком длинными и слишком тонкими. Грудь поднималась и опускалась мелко, как у птицы, словно лёгкие тут вмещали вдвое меньше воздуха.

Я попытался разлепить глаза. Веки не подчинились, точно их кто свинцом залил. В пересохшем горле першило, каждый вдох отдавался царапаньем.

Где-то рядом скрипнуло дерево. Огонь потрескивал тихонечко, по-домашнему, никакого тебе рёва лесного пожара. Кто-то шёл медленно подошёл.

Хриплый голос произнёс одно слово приказным тоном. Слово было незнакомым, но смысл я уловил мгновенно, будто знал этот язык с рождения.

— Пей.

Грубая ладонь приподняла мою голову. К губам прижался шершавый край глиняной чашки, и горькая жидкость потекла в рот. Травник-самоучка во мне очнулся вперёд сознания. Ивовая горечь и полынь, под ними сладковатый намёк на что-то сердечное. Десятки лет я различал такие смеси с одного глотка и теперь мысленно одобрил рецепт.

Глотал я, не морщась. Лекарство есть лекарство, и эту истину я усвоил ещё давно, когда подхватил болотную лихорадку на Дальнем Востоке и неделю хлебал бурду из рук местного шамана. Кстати, тот шаман и стал моим первым наставником в травном деле.

По груди разлилось тепло, доползло до кончиков пальцев. В голове прояснилось, и я наконец разлепил веки.

Над собой увидел закопчённый потолок из почерневших брёвен. На кованых крюках сушились зверобой и тысячелистник, рядом — мята с серебристыми листьями. Свет пробивался через маленькое окошко, затянутое промасленной бычьей плёнкой.

Я повернул голову и встретился взглядом со стариком.

Сидел старик на грубо сколоченном табурете у заваленного склянками и ступками стола. Лицо у него было точь-в-точь как кора векового дуба, морщины избороздили кожу вдоль и поперёк, а из-под нависших бровей глядели тёмные глаза человека, повидавшего слишком много. Нечёсаная борода падала до середины груди. Одёжа на нём была простая, из некрашеной мешковины, а на плечи накинута шкура какого-то зверя с серебристым отливом.

Старик глядел на меня явно без радушия, хотя и был, вроде как родственником? В его глазах сидело спокойное упрямство, сам я с таким же видом распекал когда-то своих учеников после их очередной глупости.

Я хотел заговорить, но из горла вырвался сухой хрип. Язык не слушался, ворочался во рту, как чужой.

Тогда я опустил взгляд на свои руки.

Тонкие мальчишеские пальцы, и ни следа от когтей рыси, ни борозд от проволоки. Никаких ожогов на тыльной стороне ладони, что остались после пожара в Приморье. Гладкая кожа без пигментных пятен, появившихся у меня после пятидесяти.

Я ощупал лицо. Подбородок гладкий, без бороды, без морщин. И ни одного шрама над бровью — того, что оставила медведица в девяносто втором.

Чужое тело реагировало на стресс острее моего. Адреналин хлынул в кровь, под рёбрами часто и неровно застучало.

Я заставил себя дышать ровно. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть, и так несколько раз подряд.

Старик окликнул меня.

— Вик?

И тут в башке у меня полыхнуло.

Образы повалили валом. Яркие, до краёв налитые чужими эмоциями, которых я сам никогда не испытывал. Я видел эту хижину глазами выросшего здесь пацана. Видел деревянные стены и стол с травами, очаг с тлеющими углями в углу. Видел старика, и знал, что зовут его Торн, и он остался у мальчишки один-одинёшенек после смерти родителей.

За окном — древний лес, где деревья вытягивались такими, что кроны терялись в тумане, а между корнями водилась всякая нечисть из крестьянских сказок. Местные звали его Пределом и без крайней нужды соваться туда не рисковали.

Я видел себя в отражении воды — мальчишку лет шестнадцати, тёмноволосого, с угловатым лицом и затравленным взглядом исподлобья. Глушь свою парнишка ненавидел всеми потрохами, а мечтал о городах с большими дорогами и тех приключениях, которых у него отродясь не было.

Воспоминания накатывали урывками — лица людей, которых я в глаза не видел, но узнавал, имена, всплывавшие сами собой, слова на языке, которому никто меня не учил.

Догадка пришла сама собой. Мальчишки по имени Вик больше нет, и теперь его место в этом теле занял я.

Как? Почему? Эти вопросы потом. Главное, что я жив. Каким-то чудом, наперекор всему, мне выпал второй заход.

Старик смотрел на меня всё тем же выжидающим прищуром. В неровном свете очага морщины казались глубже.

— Не ждал, что очухаешься, — проговорил он наконец, и голос его проскрипел, как несмазанные петли. — Две седмицы в бреду. Лихорадка такая, что простыни менял трижды в день. Уже готовился копать яму.

Произнёс это без надрыва, без жалости. Под устоявшейся горечью в голосе тлела злость, которую он даже не пытался скрывать.

Я хотел ответить, но горло снова отказалось, и вырвался один сухой хрип.

— Лежи, — бросил Торн. — Ты ещё слаб. Яду нужно время выйти.

Яду, значит. Слово породило в голове новую вспышку.

Низкий потолок таверны, запах пива и жареного мяса. За столом люди в добротной одежде, на плащах вышит герб, олень с раскидистыми рогами на синем поле. Гербовники графа де Валлуа. Они с улыбочками подливают вино в глиняную кружку парнишки, нашёптывают сладкое, про будущее при дворе, про место для способного юноши.

Парнишка слушает, и глаза у него горят. Глушь эту он ненавидит давным-давно, ненавидит и деда, который держит его здесь силком, вместо нормальной жизни. Свою судьбу заодно.

А когда ему предлагают вывести «охотников» тайной тропой к лежбищу зверей, которых стережёт дед, парень соглашается на раз.

Дальше я видел смутно. Отряд продирался через ночной лес, в лунном свете тускло отблёскивали клинки. Где-то ревел раненый зверь. Парнишка бежал и петлял между стволами, задыхаясь от страха. Потом нога подвернулась, и его понесло по склону кубарем. Жгучая боль, и темнота накрыла его с головой.

Стало быть, отравили парня сами «охотники», подмешали в вино какую-то дрянь, а Торн вытаскивал его с того света. Точнее, пытался. Парень всё-таки сгинул, а в его тело перенесло меня.

Я зыркнул на полки вдоль стен. По обрывкам чужой памяти знал, что ещё недавно они стояли заставленные склянками и мешочками с сушёными корнями. Теперь большая часть полок пустовала. Старик потратил самое ценное на парня, который его предал.

В груди ворохнулось что-то горькое.

И всё же не я предавал старика. И «охотники», выведенные к беззащитным зверям, это тоже не моих рук дело. Но теперь я носил эту шкурку и это имя.

Торн принёс ещё отвара. Поставил рядом с кроватью грубую миску, над которой курился пар. Каша пахла одновременно грибами и хвоей. Я подхватил её, поднёс к губам. Вкус странный, но приятный. Ел потихоньку, давал желудку привыкнуть, и поглядывал на старика.

Торн возился у стола, перебирал какие-то корни и в мою сторону вроде бы не глядел. Только время от времени через плечо бросал короткий взгляд — проверял, ем ли, не сделалось ли хуже.

Заботился. Не глядя на предательство и не очень-то скрытую злость. Старик вытащил внука из лап смерти и теперь не оставлял без присмотра. Других близких у него попросту не было.

Я доел кашу, поставил миску на пол. И принял решение.

Виктор Соколов сгорел заживо в яме-ловушке, пытаясь вызволить дикого зверя. Но часть меня выжила и перебралась сюда — в это тело, в этот мир. И раз уж мне дан шанс начать заново, я разыграю его как следует.

Парнишка Вик задолжал деду больше, чем смог бы вернуть за всю жизнь. Теперь долг этот на мне, и я его выплачу.

— Лежи. Слаб ещё, — снова бросил старик через плечо.

Я послушно опустился на подушку. Тело и впрямь едва меня держало, мышцы тряслись от любого усилия. Полмесяца лихорадки, как сказал старик. Чему тут удивляться.

Я смежил веки и стал перебирать крохи чужой памяти.

Мир, очевидно, не Земля, это становилось ясно по языку и одёжке старика, по самому укладу здешней жизни. Что-то близкое к нашему средневековью, не исключено, что с магией. Если развешанные по стенам травы и титул «Хранитель Леса» о чём-то говорят. Сведений мне не хватало катастрофически.

Юношеский организм, по обрывкам памяти Вика, в целом здоровый, насколько может быть здоровым тело после двух недель отравления. Физические возможности проверю, когда встану на ноги.

Торн, мой дед, и других родственников у меня тут не водится. Относится с неприязнью, но заботится. Доверия не питает, и совершенно правильно делает. Есть ещё граф де Валлуа, но об этой фигуре подумаю чуть позже.

План на старт годный. Сначала выжить и восстановиться. Потом разобраться, что тут к чему. И отплатить старику за спасение, потому что неблагодарным я никогда не был.

Детали проработаю по ходу.

Кивнув сам себе, я провалился в сон.

Наутро, когда Торн ушёл куда-то в лес, я впервые выбрался наружу.

Подняться с лежака оказалось ещё тем испытанием. Колени подгибались, в глазах плыли цветные кляксы. Я простоял у стены добрую минуту, держась за неё, пока мир не перестал кружиться. Только потом сделал первый шаг.

Тяжёлая дверь из толстых досок, скреплённых коваными полосами, подалась под плечом и распахнулась с протяжным скрипом.

Свет шибанул в глаза. Я зажмурился, шагнул через порог и постоял с минуту, давая зрению привыкнуть.

Хижина стояла на небольшой поляне, заросшей мхом и низкой травой. Вокруг поднимались такие деревья, что кроны их терялись в туманной дымке. Стволы в несколько обхватов, кора в лишайниках. Ветви переплетались высоко над головой, образуя сплошной полог, сквозь который едва просачивался свет.

Воздух был сырым, густым от запахов хвои и грибов, и к ним примешивалось что-то ещё, чему я не знал названия.

Я прошёл по поляне несколько шагов. Босые ноги утопали в зелёной шерсти почти по щиколотку, прохладная влага холодила ступни. Голова работала ясно, хотя тело едва меня слушалось. Глаз по старой привычке цеплялся за детали.

Позади хижины торчал навес с дровами и какими-то инструментами. В стороне журчал узкий ручей с чистой водой, над ним курился лёгкий парок. Тропинки разбегались от поляны и пропадали между стволами. На одном из деревьев висели на просушке связки трав.

Я вдохнул полной грудью, и снова почудилось, будто я в той тайге, которую помнил по молодости, до пожаров, вырубок и промышленного освоения.

Когда я разлепил веки, прямо передо мной стоял волк.