Читаем Сирота с Манхэттена онлайн бесплатно

Моему другу Филиппу Поре-Кюрреру…

Мой друг, помнишь ли, как однажды в Нью-Йорке,

за вкусной едой, мы с увлечением говорили об этом

огромном и таком прекрасном городе огней –

о его прошлом, его «темной» стороне

и его интригах? Мы много смеялись,

обменивались мыслями и эмоциями…

В память об этих незабываемых моментах

я с огромным удовольствием посвящаю тебе эту книгу.

Однажды летним вечером, когда с Бруклинского моста я наблюдала, как загораются мириады огней огромного города, меня вдруг осенило: а почему бы не написать роман, основанный на реальной истории, с ее накалом страстей и запутанной интригой, тем более что некоторые события произошли здесь, в Нью-Йорке? Отправной точкой станет участь, зачастую трагическая, многочисленных сирот, оказавшихся в Новом Свете в беспощадную эпоху массовой эмиграции конца XIX - начала XX века.

Позднее, прогуливаясь по утрам в Сентрал-парке, я укрепилась в своем намерении. Я смотрела на скамейку - и представляла на ней маленькую спящую девочку. Потерянное дитя, на которое, кажется, обрушились все беды мира…

По возвращении во Францию я сразу же взялась за перо. Началась моя история в старинном, окруженном виноградниками замке в Шаранте, где и появилась на свет малышка Элизабет. За ее непростой судьбой, отмеченной событиями, еще долго напоминавшими о себе в необъяснимых кошмарах, от которых она, уже девушка, просыпалась в холодном поту, я и предлагаю вам проследить. Но забегать вперед не хочу: вы всё узнаете в свое время.

Надеюсь, роман вам понравится, как и наше совместное путешествие в прошлое, из Франции - в чарующий Нью-Йорк, который я так люблю и где мне так хорошо. Уникальная атмосфера Нью-Йорка и вдохновила меня на эту историю, где гремят сердечные и душевные грозы.

Желаю вам приятного чтения.

С наилучшими пожеланиями,

- Нет, нет и нет! Я категорически против того, чтобы вы уезжали. Это чистейшей воды сумасшествие! - вскричал Гуго Ларош, с такой силой ударяя кулаком по столу, что зазвенели хрустальные бокалы.

На это возмущенное заявление небеса ответили громовым раскатом.

Гроза началась полчаса назад и теперь бушевала вовсю. За оконными стеклами, содрогающимися от каждого громыхания, на фоне серого, свинцового оттенка неба то и дело мелькали длинные белесые зигзаги молний.

- Пусть твой муженек отправляется за три моря, если ему так хочется, но ты, Катрин, ты должна остаться во Франции, на родной земле! - продолжал хозяин дома.

- Папа, я пойду за Гийомом на край света, если потребуется, и криком ты ничего не добьешься. Решения мы не изменим.

Положив руку на свой округлившийся живот, молодая женщина улыбнулась отцу - спокойно, даже слегка иронично. Потом окинула тревожным взглядом столетние дубы. Порывистый ветер срывал с них порыжевшую листву, и она кружилась в безумном танце.

Дитя в ее чреве шевельнулось, словно эта апокалиптическая картинка нарушила и его покой.

- Не бойся, моя принцесса! Здесь с нами ничего плохого не случится, - сказала она своей шестилетней дочке, сидящей рядом.

Жером, дворецкий, положил девочке на стул подушку - чтобы ей было удобнее сидеть за общим столом. Она отвлеклась от десерта - пирога с заварным кремом и меренгой - и теперь широко открытыми от ужаса глазенками смотрела на мать.

Катрин взяла ее к себе на колени, обняла, приласкала, шепча на ушко слова утешения.

- Она уже большая! - одернула дочь Адела Ларош. - Если будешь так с ней сюсюкать, девочка вырастет мямлей.

- Элизабет боится, мам. Я знаю ее лучше, чем ты. Ей всегда страшно в грозу, да и папа повысил голос…

- У меня есть на то причины! - отрезал тот.

Гуго Ларош был невысок и худощав, с энергичным лицом. Будучи богатым землевладельцем, хозяином прекрасных виноградников, он гордился своим социальным статусом и привык распоряжаться всем и вся.

- И мне было отчего разозлиться! - воскликнул он. - Я так радовался, что вы с нами сегодня ужинаете, и вдруг услышать такое! Вы только и думаете, как бы всадить мне нож в спину!

Гуго наставил обвиняющий перст на зятя.

- Гийом, вы переходите все границы, - сказал он. - Ради счастья Катрин я на все закрыл глаза, хотя и считаю ваш брак мезальянсом, но теперь чаша моего терпения переполнена! Вы увлекаете мою единственную дочь в опасную и никому не нужную авантюру. Америка, Нью-Йорк! Думаете, им своих заурядных плотников мало?

Сидящая у матери на коленях Элизабет во все глаза смотрела на деда. Он сейчас был похож на сказочного людоеда, про которого ей читали родители, или даже на дьявола - она слышала от одной старухи в деревне, что он уносит непослушных детей.

У владельца замка не было ни рогов, ни раздвоенных копыт, но девочке казалось, что вокруг его головы сероватая дымка, как если бы он плевался дымом.

- Не бойся, дедушка просто сердится, - шепнула Катрин, еще крепче прижимая к себе дочурку.

Тут уже и Гийом Дюкен заметил, что дочь перепугана, и возмутился.

- Давайте отложим этот разговор, мсье, - тем не менее, спокойным тоном сказал он. - Продолжим, когда Элизабет будет в кровати. Ей ни к чему слушать, как мы ссоримся.

Тридцати трех лет от роду, член Тайного союза подмастерьев Франции, он невозмутимо смотрел на тестя.

- Поймите, вы злитесь совершенно напрасно. Ничто не помешает нам уехать. Через четыре дня мы сядем на теплоход «Шампань» в Гавре. И было бы лучше, если бы мы расстались по-доброму.

- Я согласна с Гийомом, папа, - подхватила Катрин. - Пожалуйста, пусть у нас останутся хорошие воспоминания друг о друге!

Для молодых супругов сцена, развернувшаяся в просторной столовой, не стала неожиданностью. Гуго Ларош, поджав губы, окинул любящим взглядом свою единственную дочь. Какая же она красавица! Молочно-белая кожа красиво сочетается со светлыми волосами, черты лица тонкие и гармоничные. Катрин скоро исполнится двадцать девять, и ее прекрасные зеленые глаза светятся отвагой и решимостью…

С горечью отчаяния он в тысячный раз спросил себя, как и почему так вышло, что его дочь влюбилась в Гийома - смуглого, черноволосого и сероглазого.

«Третий сын мельника! - думал он. - Я всегда мечтал о зяте, который после меня сможет управлять поместьем, а получил неотесаного мужлана!»

У него уже была наготове новая гневная тирада, когда над головами снова загрохотало, да так протяжно и раскатисто, что все замерли. Дождь пошел с удвоенной силой. Адела Ларош перекрестилась, стараясь сохранить безмятежное выражение лица.

- Ну и вечер! - посетовала она. - Не удивительно, что мы все разнервничались. И все-таки отец прав: это полнейшее безумие. Подумай о дочке, Катрин, обо всех неприятностях долгого плаванья! Качка, морская болезнь, плохое питание, теснота, неизбежные приступы тошноты! Я полагаю, вы едете третьим классом?

- На борту мы пробудем дней десять, - уточнила Катрин. - Беременность не доставляет мне ни малейших хлопот, я уже на седьмом месяце. Мне очень жаль вас расстраивать… Поэтому и новость мы вам сообщили в последний момент - чтобы избежать многодневных споров и упреков. Мы уже продали всю мебель и принадлежавший мне участок земли - чтобы заплатить за билеты.

- В Нью-Йорке нас ждут, - сообщил Гийом. - Мой друг, тоже из Союза подмастерьев, пообещал мне работу на строительстве дома на 23-й улице. Умелые плотники им нужны.

- Глупость несусветная, мой бедный Дюкен! Да у них наверняка полно своих, местных! - не сдержался Гуго Ларош.

С этими словами он воздел руки к небу. И тут же - новый раскат грома, сопровождаемый угрожающими потрескиваниями! Маленькая Элизабет решила, что это дедушка его вызвал, когда взмахнул руками. У нее появилось острое предчувствие близкой беды, но откуда она придет, девочка сказать не могла.

- Мне очень страшно, мамочка! - с трудом пролепетала она.

- Не надо бояться, милая. Как я уже говорила, тут нам ничто не угрожает, - шепотом отозвалась Катрин, с безмерной нежностью целуя ребенка в лоб.

Гийом сидел с мрачным видом. «Мой бедный Дюкен» в устах тестя прозвучало как оскорбление. Если бы можно было, они с женой и дочкой уехали бы тут же! Но дьявольскому танцу молний за мокрыми окнами все не было конца.

- Посреди океана будет еще хуже, - не преминула заметить Адела Ларош, вытирая губы уголком белоснежной столовой салфетки.

В коридоре возник мужской силуэт. Это был дворецкий, внимательно следивший за ходом вечерней трапезы.

- Можете убирать со стола, Жером, - распорядилась хозяйка дома. - Катрин, я вот что предлагаю: оставьте нам Элизабет!

Девочка получит хорошее образование здесь, под кровом своих предков. И украсит своим присутствием наше не слишком жизнерадостное жилище.

Взгляд голубых глаз Элизабет скользнул по профилю бабки. Она почти не знала эту даму с орлиным носом и светлыми, собранными в строгий пучок волосами. Ужаснувшись, что ее могут оставить с ней жить, девочка повисла на шее у матери.

Обстановка огромной столовой, на которую Элизабет до сих пор не обращала внимания, вдруг показалась ей мрачной, давящей; у нее было ощущение, что она оказалась в клетке, которая вот-вот захлопнется, сделав ее своей пленницей. Испуганный взгляд ее перебежал с тяжелых двойных штор из зеленого бархата на портреты, изображавшие нахмуренных мужчин и женщин.

Потом она подняла глаза на белый потолок, украшенный гипсовыми лепными розетками в виде гроздей винограда, листьев и причудливых цветов. Что ж до темных дубовых панелей, которыми были обшиты стены, Элизабет не сомневалась: за ними прячутся многочисленные потайные дверцы, ведущие в сырые подвалы.

- Милая, ты так крепко меня обнимаешь, что мне трудно дышать, - смеясь, упрекнула дочку Катрин. - Элизабет, не бойся, ты обязательно поедешь с нами в Америку!

- Мамочка, мне тут не нравится, - прошептала девочка. - У нас или у дедушки Туана намного лучше!

Элизабет выросла в уютном и красивом доме на берегу реки Шаранта, в одной из деревень коммуны Монтиньяк[1]. Ее дед по отцу, мельник Антуан Дюкен, проживал в километре от них, вверх по течению. Настоящий рай для ребенка, окруженного всеобщей любовью и свободного гулять с утра до вечера в небольшом саду у дома.

- Не тревожься, моя принцесса, - отвечала ей на ушко Катрин. - Без тебя мы не уедем, обещаю!

- Но почему? - вспыхнул Гуго Ларош. - Адела права, вы могли бы оставить нам Элизабет! Она ни в чем не будет нуждаться. Я сделаю ее своей наследницей!

Тут пришел черед Гийому стукнуть ладонью по столу. Тесть снова задел его за живое.

- Выбросьте это из головы! - воскликнул он. - Наша дочь вырастет на американской земле, вдали от сомнительных ценностей Старого Света. Я способен позаботиться о своей семье. Не будем больше об этом, прошу вас.

Элизабет совсем успокоилась под ласковыми поглаживаниями материнской руки. Катрин же нашла момент подходящим, чтобы высказаться. С волосами, рассыпавшимися по хрупким плечам, - кудрявыми, золотистыми, мягкими как шелк - она, казалось, освещала пространство вокруг себя.

Гийом, сам того не замечая, улыбнулся жене. Он любил Катрин всей душой. Привлеченный на первых порах ее яркой красотой и изяществом танагрской статуэтки[2], он не смог устоять перед очарованием ее душевных качеств, ума и жизненной силы.

- Мама, папа, этот спор меня утомляет! Мы обязательно вам напишем, обещаю! Гийом и я, мы мечтаем уехать, так почему вы противитесь?

У стола суетился дворецкий, позвякивая серебряными приборами и хрусталем. В дымоходах завывал ветер, и, хотя в каминах столовой и расположенной по соседству большой гостиной жарко пылал огонь, трудно было отделаться от ощущения, будто вокруг замка бродит стая волков.

Лужайки в парке скрылись за густой пеленой дождя, стекавшего по черепичным крышам, а уже оттуда, бурными потоками, - вниз, по цинковым сточным трубам.

- Господи, это уже не гроза, а настоящая буря! Вы должны заночевать здесь, - сказала Адела. - Уже почти ночь. Жером, передайте Мадлен, чтобы приготовила спальню. Пусть разведет огонь в камине, простыни согреет грелкой. А мадемуазель Элизабет пусть постелет в детской.

- Слушаюсь, мадам, - отвечал слуга.

- Мама, ты решаешь за нас, - резко заметила Катрин. - У экипажа, который мы одолжили у доктора, есть откидной верх из прорезиненной ткани, так что от дождя он нас защитит. И мы планировали вернуться на ночь к мсье Дюкену… Но я бы с удовольствием переночевала тут, ведь завтра нам предстоит прощание. И, быть может, настроение у всех будет получше.

Адела обрадовалась этой отсрочке. Несколько лишних часов могут изменить многое, даже если решение, казалось бы, уже принято…

Подали дижестивь[3] - вещь необходимую после жаркого из говядины, с поджаристой корочкой, с гарниром из белых грибов и картофеля, - и за столом на время воцарился мир. Потягивая черносмородиновый ликер, Гуго Ларош думал, как ему удержать дочь и внучку. Он отказывался представить их на борту корабля, и еще меньше - на улицах Нью-Йорка.

- Гийом, зять мой, - начал он, отставляя пустой бокал, - приношу вам мои извинения. Но поставьте себя на мое место! Мы только-только сели за стол, и вдруг вы объявляете, что через четыре дня отплываете в Америку из Гавра! Есть отчего расстроиться! Это серьезное предприятие, и я бы предпочел узнать о нем заранее, чтобы мы с вами и Катрин могли все обсудить. Но сделанного не вернешь. Я позволил себе резкие высказывания в ваш адрес, прошу меня простить.

- Я охотно прощаю вас, мсье Ларош.

- Поговорим начистоту. Когда вы только поженились, я злился и вел себя с вами соответственно. Но вы должны признать: я взял себя в руки, смирился с вашей любовью. Давайте вернемся к истокам всех проблем.

- Не понимаю, о чем вы.

- Что, если я предложу вам перспективу, возможность работать здесь, в поместье? Становитесь моим компаньоном, переезжайте в замок, благо комфортабельных комнат у нас множество. Наша дочь снова будет жить в привычной обстановке, родившийся ребенок получит все самое лучшее. Будем с вами работать вместе и делить прибыль.

Этого Катрин точно не ожидала. Отец, этот бескомпромиссный винодел, - и вдруг делает такое серьезное предложение зятю, которого презирает? Поверить невозможно!

«Гийом не сможет отказать, это было бы глупо! - внутреннее ликовала Адела, в чьих глазах снова зажглась надежда. - Они останутся, я уверена!»

- Это большая щедрость с вашей стороны, мсье, - вежливо отвечал плотник. - Но мне не по душе работа на виноградниках, и роскошная жизнь тоже.

Я люблю свою работу, и Новый Свет зовет меня. Свою жизнь мы будем строить там - моя жена, дети и я, так, чтобы ни от кого не зависеть. Сожалею, но будет так.