Читаем Синий дом онлайн бесплатно

Левый носок медленно обволакивает мокростью вокруг щиколотки. Переминаюсь, правый ботинок тоже прихлебывает снега. Мёрзну и не ухожу, топчусь на краю квадратного пустыря. Квадрат похож на гигантский гамак, его концы привязаны к покосившимся высоким тополям в углах, а центр провис под тяжестью сугробов. Я не решаюсь шагнуть внутрь – там, наверное, по колено.

Раньше где-то в середине квадрата росли кусты черной смородины, под ними были закопаны секретики. Интересно, могу ли я раскопать снег, мерзлую траву, смешанные с землей трухлявые доски, двадцать лет – и найти хотя бы один.

Когда-то я нашла под кустами старое кольцо. Мама сказала, что оно латунное и вообще совершенно обычное. Я не поверила, мне хотелось, чтобы кольцо было волшебным и исполнило хотя бы одно желание. Я закопала его глубоко в старой грядке на простынке из фантика от конфеты “Буревестник”, прикрыла темно-зеленым нарзанным осколком. И не смогла потом найти, тот секретик исчез. Как и синий дом, на месте которого я стою.

***

Маленькой Але нравится ее дом. Алина бабушка называет его старым бараком, наверное, поэтому она переехала жить отдельно. Дом, конечно, старый, крыша подтекает и полы скрипят, но из всех остальных на их улице единственный радостного ярко-синего цвета. А раньше был цвета молочного шоколада, это Аля знает совершенно точно: окно ее комнаты ровно по центру квадратной коричневой “заплатки”. Очень давно – Али в доме еще и в помине не было, – под окном были разбиты грядки с зеленью и цветами. Когда дом решили перекрасить в синий цвет, Алина бабушка запретила малярам разрушать грядки, рабочие не смогли подобраться к окну – так и появилась “заплатка”.

Але нравится, что ее окно выделяется, у него есть история. Недавно она пошла в школу. Со школьного двора видно их улицу и ряды послевоенных двухэтажных бараков, в народе больше известных как “деревяшки”. Синий дом среди тусклого деревянного строя видно издалека. Аля так и говорит одноклассникам: ”Вон то окно в коричневом квадрате – моя комната”. Еще Аля любит шоколад. Ей кажется очень правильным, что цвет заплатки и шоколада так точно совпадают.

В доме особенная прихожая. Аля ее немного боится, но никому не рассказывает. Все равно ведь никак иначе домой не попадешь. За тяжелой входной деревянной дверью – короткий темный коридор, всего в три шажка, а потом еще одна дверь, уже без замка, и только потом – квартира. В темном коридоре по бокам узкие серые дверцы со шпингалетами. За правыми дверцами Алина мама хранит банки с квашеной капустой, консервы и картошку. За левыми папины вещи: гвозди, молотки и даже бензопила. Аля читала, что в деревенских домах есть сени и кладовые. Ей нравится название кладовая, ведь это значит что в этом месте спрятан клад? Но в их темном коридоре никакого клада нет, наверное поэтому он скучно называется прихожей. Обычно Аля старается поскорее ее пробежать и захлопнуть за собой дверь, пока темнота не перетекла в квартиру.

Сейчас одетые Аля и мама стоят на пороге прихожей, но не проходят дальше. За спиной у них неприятный сумрак, Аля косится на него через плечо и немного отшагивает от сумрака вперед. Перед ней на входе в родительскую комнату легонько покачивается папа – с пятки на носок и потом из стороны в сторону. Але смешно на него смотреть и она тихонько хихикает, но никто не обращает на это внимания. На коврике у входа чужие растоптанные ботинки и Аля догадывается: дома есть кто-то еще. Вот почему родители такие серьезные, у них гости.

Аля дергает маму за рукав и спрашивает, кто это пришел. Но мама только просит быть потише, а потом шепотом что-то выговаривает все еще качающемуся папе. Может быть, гости спят, поэтому все такие шепчущие. И папа тоже наверное спал, вон он какой взлохмоченный.

Папа смотрит на Алю сверху вниз, усмехается в бороду и опускается перед ней на колени. Все это получается у него неловко и странно медленно, наверное поэтому мама тянет ее за руку назад и вдруг плачет. А папа в ответ тянет Алю за другую руку и она на минутку растопыривается между ними как паук. Ей становится смешно, но шуметь нельзя, поэтому она хихикает в воротник своей куртки.

Когда папа был для Али дядей Вадиком, они все вместе ходили гулять в парк. Вообще-то Аля часто гуляла там вдвоем с мамой, ведь парк ужасно красивый и совсем рядом с домом. Но втроем гулять, конечно, получалось интереснее. Алина мама и дядя Вадик держали ее за руки, а Аля поджимала ноги и висела как растопыренный паучок. Сначала они поднимали ее только над лужами, а потом и над ямками, и обычными ветками.

Вот и сейчас Аля почти повисла между ними, хотела поднять ноги, но мама очень строго сказала прекратить. Аля даже немного обиделась и выдернула руки. Никто не заставлял их так тянуть. Тут мама совсем расстроилась и начала строго выговаривать папе, что все происходящее его вина и раз так, то они сейчас уйдут и не вернутся. А он в ответ только улыбнулся в бороду, поправил очки размашистым движением и начал застегивать кнопки на Алиной куртке, почему-то сверху вниз. Аля почувствовала от него кислый запах как из кладовой и аккуратно отступила. Наверное, маме он тоже не нравится.

Папа немного накренился в сторону, и пропадающим куда-то голосом сказал: “Помнишь, что делают кнопочки? Кнопочки целу-у-у-у-ются”. И застегнул на Алиной куртке еще одну кнопку.

Аля улыбнулась старой семейной шутке, но на самом деле отчего-то захотела расплакаться. Алина мама всхлипнула, оттолкнула папину руку и потянула дочку к дверям. Они грохают за собой дверью квартиры и почти бегом уходят от дома. Аля не знает, куда они спешат и боиться взаправду никогда домой не вернуться. Мама ничего не объясняет, только вытирает одной рукой щеки, второй крепко держит Алю за длинный рукав с ускользающей в глубину куртки Алиной рукой. Аля смотрит под ноги, чтобы не споткнуться, а еще не показать, что глаза и нос на мокром месте. Полы ее куртки болтаются незастегнутыми и кнопки клацают, напрыгиваю друг на друга не застегнутые, не поцелованные.

***

Я поднимаю воротник пальто. Прищуриваюсь и наклоняю голову немного, хочу разглядеть что там за пустырем и тополями. Вдыхаю, как будто придется нырять и захожу дальше в снег.

Если пройти ровно посередине квадрата можно оказаться на месте бывшего коридора бывшего дома. Здесь мы разувались, справа – вешалка для меня, слева повыше – для родителей и гостей. Когда я возвращалась из школы домой и видела на своей вешалке незнакомую куртку, сразу знала – в доме кто-то новый, он не знает, что его куртка должна висеть слева.

Чуть дальше по коридору – деревянный столик на трех ножках, позднесоветский, неустойчивый. Над ним зеркало в раме из железных листьев, тяжелое, повидавшее не меньше трех поколений в доме, а лиц – не сосчитать. На поверхности темные царапины, по нижнему краю мутные пятна. Ребенком во время генеральных уборок я очень старалась пятна оттереть. А мама махала мне рукой и говорила оставить как есть. Не сойдут, такое уж зеркало, не о чем стараться.

Ноги проваливаются, ботинки скрылись под снегом, набрали в себя весь холод пустыря. Раз я уже тут – пойду. За бывшим коридором – моя бывшая комната.

***

Алин стул очень старый и неудобный, никогда он ей не нравился на самом деле. Материал сиденья жесткий, она обдирает костяшки пальцев, пока трет его, губка скатывается в ворсинки. На серой ткани – неудобное пятно крови, растекающееся от воды и мыла в еще более неудобное пятнище. Вот все советуют: засыпьте пятно солью и оно сойдет. Аля свое буквально залила слезами, а толку никакого.

Она садится на пол, отпихивает кресло ногой, оно наезжает прямо на скомканные джинсы. Аля морщится и кусает губы – в чем завтра на уроки идти, не успеют же высохнуть. Да и отстираются ли? Может засыпать его содой, как она засыпала засохшие тарелки и сковородки. Даже совета спросить не у кого. Вон, у одноклассниц сестры есть старшие, матери не заняты, объясняют все на счет первых месячных, и прокладки дают, и показывают, как их правильно клеить, чтобы не съезжали. Аля слышала, как девчонки обсуждали это как большую тайну в холодной раздевалке спортзала, но так просто не подойти, не спросить. Высокомерия потом не оберешься. Алины глаза щиплет от несправедливости, она же не виновата, что у нее никого подходящего для таких дел нет и объяснять некому.

На кухне слишком яростно моется посуда. Аля решает не выходить, пока мама не успокоилась. Переждать. Снова накатывают слезы, но она внутренне сжимается и глубоко вдыхает три раза. Аля для матери опора. Опоры не плачут над измазанными кровью штанами.

Вышло все как-то глупо. Залетела домой, а мама уже стоит в коридоре. Аля стянула шапку, мотает головой, хихикает, смотри, какую стрижку сделала, челку как у тебя махнула. Так радовалась этим глупостям, что и не приметила сразу. Отцовых ботинок и куртки нет, вещи какие-то валяются, да и мама сама в беспорядке: руки висят бессильно, волосы растрепались, нос покраснел.

Аля тогда зря себя в руках не удержала. В такие моменты надо не о себе думать. Матери и так тяжело. Надо было спокойнее как-то, объяснить, придумать, успокоить. Аля же шлепнулась на это дурацкое кресло и рыдала целую вечность, про все на свете забыла. А когда очнулась, вскочила, уже поздно было, в прямом смысле штаны просидела. И пятно это расплылось ужасно. Мать от него еще сильнее расстроилась, даже перестала выговаривать и ушла. Наверное, ей противно стало. Але вот страшно противно. Всех подвела, включая кресло.

На кухне все стихло. Аля быстро запихнула джинсы в шкаф, кресло подтянула к себе, развернула спинкой ко входу, чтобы мать не видела последствия пятна.

– Ну что там у тебя?

– Мам, все в порядке, я все убрала.

– Разве это порядок. Отец ушел. Он сказал, теперь не знает, как на тебя смотреть.

– Мам, я не хотела.

– Не хотела бы, такого бы не написала.

– А зачем он чужие вещи трогает и мой личный дневник читает? – Аля не выдерживает и срывается в плач. Ее бесит, что она не может вести аргументированный диалог, как взрослая. Поэтому она хоть и плачет, но все же глубоко дышит для успокоения. Получаются какие-то громкие с присвистом всхлипы. Алина мама не выдерживает сцены, прижимает руки к лицу и выходит из комнаты.

Аля с яростью трет пятно, короткая челка лезет в глаза, пальцы ужасно саднит. Аля решает, что так ей и надо.

Спустя некоторое время крадется на кухню. Мать сидит за обеденным столом и смотрит на чашку с чаем. Аля аккуратно достает из-за шкафа бутылку коньяка, которую отец припрятал тут пару дней назад, наливает немного на дно чашки.

– Мам, выпей немного, полегче будет. – Ставит чашку с коньяком перед ней.

– Ты же знаешь, я не пью алкоголь. Откуда у нас в доме вообще алкоголь.

– Откуда, откуда..

– Ох, не говори ничего. – Она выпивает коньяк резко, как таблетку, закашливается, запивает чаем. Аля смотрит на бутылку и думает, почему все так странно устроено. Вот бутылка есть, коньяк есть, пахнет на всю кухню. А говорить о нем нельзя. Как будто он фантом или, там, мираж.

– Ты сейчас иди спать, тебе получше будет. Он вернется завтра, всегда же возвращается, не плачь из-за этого, я очень тебя прошу.

– Чтобы я без тебя делала, дочик.

Аля возвращается к себе в комнату. При свете одной лишь настольной лампы пятно почти не заметно. Она подходит к зеркалу, долго смотрит на себя, а потом закалывает челку так, чтобы ее не было видно.

***

Около тополей останавливается парень с большой собакой. Собака поднимает ногу, писает на дерево и смотрит на меня. Парень достает сигареты и тоже поглядывает в мою сторону. Я их понимаю. Я бы тоже смотрела на их месте. Стою зачем-то в центре пустыря, в небольшой яме, по колено в снегу. Как раз на месте бывшей кухни бывшего дома.