Читаем Сингарелла онлайн бесплатно

— Виски, сигару, сомбреро!.. — …и заказчик, буддийским болваном, фамильярно крутнулся на вертящемся стуле, вбирая чумным взглядом круговую панораму кафе, оттого картина, ставшая на тормозе карусели, изобильная бутылями и фужерами, еще плыла и качалась, — пока пошаливали в инерции глазные яблоки.

Старый бармен, похожий на седого грифа, проглотил кадык и поправил бабочку, — красную в белый горошек: он всяких клиентов видел…

…Седой Гриф степенно налил виски в рубиновый хрусталь, изящно повёл пальцем, — и беременный тюльпан, скользя по льду мрамора, подплыл к ковбою, не обронив капель.

Засеребрился причудливый канделябр, зажглась чёрная свеча — одна.

Душисто взорвалась упаковка, сверкнули ножницы, орлиный взгляд указал на кончик сигары:

— Отрезать или откусите?

— А сомбреро? — давясь крепким дымом, прохрипел наглец.

Гриф помедлил, снисходительно улыбаясь, — достал газету, положил перед собой и стал загибать углы…

Не бил, — убивал!..

Вкладывая всю силу, зло, исступленно, безжалостно…

Как будто получал удовольствие…

Нелепая, нереальная схема: едва появившись, человек стал смыслом его нечеловеческой, чудовищной атаки.

Мрачный смерч, затмивший разум — там, где и без затмений вовек серо и тревожно.

Откуда корни бреда?

Начитался-насмотрелся?

Как в романтических, облегченных от достоверности и морали вестернах? — встретил подозрительного (не такого, как сам, — непонятного!), взял и застрелил «на всякий случай»; или от скуки… Но там ведь без злости: меж двух затяжек сигары, прихлебывая виски…

И в боевиках-триллерах, с претензиями на серьезность, это проходит с какой-то, — порой, убогой, но логикой: убрать с пути, наказать…

Глупости! — сто лет не питался подобными чтивами и зрелищами…

Да, во сне Кирилл бил человека так, что страшно стало, проснувшемуся, — с тупым, маниакальным ублаготворением. Не сметал с дороги, не развлекался, а… что?..

«Сон разума рождает чудовищ»?..

Холодная вода и гимнастика, против обычного, долго не могли взбодрить, вывести из похмелья тягучей дрёмы (удивленно смотрел на ладони, сжимал кулаки, — еще недавно, во сне, они были нечеловечески огромные), — и всё же наступило время, когда можно было собраться и призвать на самосуд вечно трезвый разум, вдруг покорившийся монстрам Морфеева царства…

Жена с дочкой, чуть свет — дорога длинная, — отбыли на винную экскурсию…

А ему предначертана морская рыбалка…

И он покатился к набережной, еще больной от ран, причиненных осколками сна.

…Что-то ему здесь уже встречалось, созвучное с осколочной болью, которая, он это чувствует, тихой сапой подкралась к сердцу, — именно здесь, на центральной улочке морского городка, еще не освоенного наизусть каждодневным хождением к морю и с моря.

Подумав об этом, он перестал катиться, замедлил предначертанное движение к морской рыбалке, в разгадке почуяв избавление…

Двигаясь мимо кинотеатра с выгоревшими и новыми афишами, перешёл на черепаший шаг: читал названия фильмов…

Не то…

Кончается стена кинотеатра, и далее дорога только вниз, к пристани, увы, как показывает ландшафт, без задоринок, которые могли быть созвучными с…

…Стена кинотеатра кончилась — негативом трамплина, падающей лестницей…

Спуском в черный зев подземного кафе: «Ковбой».

В кафе прохладные сумерки и еще нет посетителей.

За стойкой — пожилой гриф.

И песня:

И уже через какой-то час оказывается, что в шуршащей газетной шляпе, расслабленный виски, дыша гаванским дымом, думается, да и живется иначе… Нечаянная находка, рожденная прозорливостью и озорством, — «ковбой»!

…Итак, в чем вдруг провинился перед Кириллом тот корректный журналист с изысканными манерами, нечаянный знакомец десятилетней давности, которого он чуть было…, если бы не проснулся?

Экий вздор, сюр наяву! — «если бы не проснулся»!.. Ну, не смешно ли.

…Общение — не более полутора часов, ни сцены, ни конфликта: шутки, смех!..

Далее — обмен письмами: раз-два и обчелся…

Всё вежливо и учтиво.

Первое письмо (заказное, тяжелое) — неожиданностью: уж и вспоминать перестал встречу с журналистом, который готовил к первому юбилею комбината серию очерков для корпоративного издания…

«Кирилл, повествование делаю от Вашего лица. Название шутливое, не судите строго: „НИШТЯК“. Имена соседей — мужа и жены, — изменил. Кое-что добавил от себя, Вы там увидите, — сущий пустячок, для выпуклости картинки. Прошу согласия на предложенный текст. Если сочтёте таковое возможным (или невозможным) для опубликования, — пожалуйста, сообщите. Непременно посоветуйтесь с супругой…»

«…Странно, но слово „общежитие“ в последнее время вызывает у меня особенную в своей нелогичности ассоциацию. Почему-то вспоминается не давнее студенчество — чудесная пора жизни, а существо женского рода по имени Лариса, периода не институтского, а следующего за ним. Причем, мне не стыдно было бы признаться в этом жене, которая, конечно, занимает первое место в воспоминаниях, касающихся не только времен молодости и свежести, но и, к счастью, более поздних.

Моя семья создалась еще в институте. Учились мы с моей избранницей на одном курсе, поэтому буквально за полгода до защиты дипломов постановили, что тянуть дальше нечего, и так все ясно. Тем более что „женатиков“ распределяли в одно место. Соответственно, сразу решался вопрос о предоставлении чете новоиспеченных инженеров отдельного жилья. Все это избавляло от массы ненужных забот, которые выпадают на долю молодых специалистов, когда они, еще не оперенные, не умудренные жизненным опытом, начинают вгрызаться в чужой город. Яркий пример сказанному — то, что довелось пережить однокашнице моей жены, с которой они обучались в одной группе, и которая, по случайности, распределилась с нами на один комбинат.

О собственной квартире мы с женой пока, как говорится, и не мечтали, поэтому вполне осчастливились получением отдельной комнаты в жилом малосемейном комплексе для инженерно-технического персонала. Ларисе, которая здесь, на новом месте, автоматически стала приятельницей не только моей жены, но и всей нашей семьи, — повезло меньше. А если быть точнее, то совсем не повезло. Ей предоставили место в рабочем общежитии „с подселением“, — кстати, идиотская, завуалировано садистская формулировка бесчеловечных условий жизни. Нет, если бы Ларису прибавили к одной, двум или даже трем женщинам, пусть разным по возрасту и интересам, — это было бы почти естественно и не достойно воспоминаний, из которых я пытаюсь сотворить пример трудностей, выпадающих на долю птенцов, недавно покинувших Альма-матер…

А все дело в том, что ее подселили в комнату… к супружеской паре.

Мне трудно описывать Ларису в отрыве от моей жены. Это выглядело бы своеобразным предпочтением приятельницы семьи перед той, в которой я в ту пору души не чаял и которую, в буквальном смысле, носил на руках. А поскольку, к тому, человек я суеверный, и считаю излишнюю похвалу супруге дурной приметой, то, думаю, достаточным будет заявить про обеих кратко: они были красивы и скромны, умны и нежны; обе обладали чувством юмора… Но чтобы хоть как-то обособить Ларису от моей супруги, — скажу, что свою трудовую биографию Лара начала в роли младшего технолога одного из основных цехов комбината (форма одежды — комбинезон и ботинки с высоким голенищем), тогда как моя половина удачно примостилась в производственно-техническом отделе аппарата управления, с соответствующими отличиями в плане каждодневного туалета. Отсюда можно сделать вывод, что наивность и проницательность распределились между женой и Ларисой несколько неравномерно.

Итак, комбинат расширялся быстрее, чем строилось жилье, поэтому „подселения“, „уплотнения“ были для того времени обычным делом. Строптивых успокаивали перспективой нового строительства, особо привередливым показывали стопку писем со всех концов страны от желающих работать на новом комбинате, согласных на любые бытовые условия.

Из не особо привередливых, а лишь робко ропщущих, были муж и жена Афанасий и Гертруда, оба возрастом за тридцать, которые отныне становились сожителями нашей скромнейшей и нежнейшей Ларисы.

Афанас (так называла его жена), недавний армейский старшина, а ныне слесарь-сантехник широкого профиля, был крепким человеком роста среднего, лысым, громкоголосым и, на первый взгляд, несколько сердитым. Впрочем, хмурым и задумчивым, а вовсе не сердитым, как позже объясняла Гертруда, его сделало присутствие в комнате посторонней жилицы, без которой они успешно обходились целый месяц. Жилица, да к тому же такая симпатичная, была, разумеется, ни в чем не виновата, поэтому свое неудовольствие Афанасу приходилось (аккуратно, чтобы не забыли, — раз в неделю) изливать в месткоме, а остальное время носить в себе, что придавало ему вид обиженного хомяка. Дома он ходил в трикотажных штанах с лампасами, в майке, через которую периодически с шумом прочесывал свой чуть выдающийся, но крепкий живот.