Читаем Синдром попутчика онлайн бесплатно

Мерно стучали колёса, в такт им позвякивали ложечки в стаканах. Янтарь чая, серебро подстаканников, белизна вафельного полотенца. На полотенце варёные яйца, шмат сала, булка чёрного бородинского хлеба, свежие огурцы, перья лука, острые, зелёные, сочные. Над всем этим летали мозолистые, с чёрными морщинками, крепкие руки крестьянина. Быстро-быстро нарезалось сало – толстыми розовыми кусками; огурцы делились на две части, посыпались серыми крупинками соли из спичечного коробка; хлеб ломался руками - по старинке, аккуратно, чтобы ни одна крошка не упала мимо импровизированной скатерти. Закончив, пассажир довольно хмыкнул, посмотрел на попутчика и предложил:

- Присоединяйтесь!

Тот отрицательно качнул головой, запустил руку в открытую пачку чипсов и снова уткнулся в планшет. Первый пассажир усмехнулся, принялся за хлеб с салом, смачно, с хрустом, надкусил огурец. Второй - худощавый, аскетичный мужчина лет сорока пяти, с костлявым лицом и большими залысинами надо лбом, брезгливо поморщился, впервые взглянув на соседа по купе.

Обычный деревенский мужик неопределённого возраста, ближе к шестидесяти, стрижка под ёжика, короткая седая борода. Глаза синие, спокойные, лучиками разбегаются морщинки от уголков глаз. Не слишком опрятный: растянутая застиранная футболка, трико с пузырями на коленях. Был ещё и третий пассажир, на верхней полке мерно похрапывал мужчина. Скорее всего, молодой - судя по туристическому рюкзаку со скаткой на багажной полке и видавшим виды берцам на полу. Он зашёл в купе первым, занял верхнее место и сразу завалился спать. Четвёртая полка пока пустовала.

- Ишь как умаялся, как ночью рухнул, так и не шелохнулся, - сказал первый пассажир. Второй вздохнул: не повезло с попутчиком, сейчас начнёт говорить про заготовку кормов и про то, сколько свиноматок опоросилось. Расстегнув верхнюю пуговицу белоснежной, без единой складки, рубахи, костлявый пассажир ослабил галстук. Ему не впервой осаживать навязчивых попутчиков, но "колхозник" удивил, спросив:

- Гляжу, уже минут двадцать текстовые файлы просматриваешь, что интересного пишут? Новости небось?

- Нет. Новости меня не интересуют. Серьёзные тексты изучаю. Я учёный, у меня работа такая - изучать.

- И что же ты, учёный человек, изучаешь?

- Видите ли, уважаемый, я изучаю Библию, - ответил учёный, надеясь, что акцент на слове «уважаемый» заставит собеседника сменить тон. Фамильярное «ты» коробило.

- Тю... - усмехнулся мужичок, проигнорировав намёк, - а чего её изучать? Она ж простая и понятная. Читаешь её, и вся она тебе на сердце ложится. Её мозгами не поймёшь, её только сердцем чувствуешь. А когда в жизни запутался и выхода не видишь, открываешь в любом месте – и вот он, и ответ, и выход.

- Ну не скажите, милейший, - неожиданно для себя, включился в разговор учёный. - Вот возьмём Евангелие от Иоанна. "Вначале было слово" - первая строка. Какое слово? Кто может ответить на этот вопрос? Что имели ввиду, когда писали это?

- Да любое слово - без разницы. Вот слово - это что вообще?

-Способ передачи информации, - ответил учёный, с интересом разглядывая собеседника - такого поворота темы он не ожидал.

- Воооот! Информации. А что такое информация? Да иная форма. Любая другая форма, в которой можно что-то передать. .Или что-то сделать из неё можно. Сначала одна форма была, а потом - раз – и другая. Что за форма была вначале, то один Бог знает. Может, буковки, как в словах, может, циферки, а может вообще какой-нибудь двоичный код, как вон у тебя в компьютере. Или генетический - как во всём живом.

Учёный рассмеялся. Попутчик с его наивным пониманием Великого был в чём-то прав, какая-то сермяжная правда была в его словах, ведь говорил же блаженный Августин: "Не можешь понять истины писания, спроси у простой бабы-поселянки, и получишь ответ". Он отложил в сторону чипсы. Мужик заинтересовал его. Блаженный? Не похоже. Для крестьянина слишком грамотен, хоть и старается говорить нарочито просто. Речь то быстрая, сибирская, такая же громкая и резкая, то медленная, плавная, и порой проскакивает «Ў” нескладовая. Буква «Г» то чёткая, звонкая, то фрикативная. Белорус? Поляк? Украинец?

- Далеко едете? – поинтересовался учёный, так и не найдя ответа.

- До Баранович, там на автобус и в Новогрудок. От Новогрудка ещё немножко, до Лавришево, - ответил мужик. - Специально самолётом не стал лететь, хотел на Россию-матушку посмотреть, кто его знает, удастся ли ещё приехать? На всё воля Божья. Пётр я, Григорьевич, - сказал он.

- Владимир, - представился костлявый учёный, пожимая крепкую крестьянскую руку. – В Сибири гостили?

- Можно сказать и так, на могилку приезжал, отца навестить. Да мать тоже. Я от Барнаула до Энска ещё автобусом добирался. Если бы не батя, жил бы сейчас в Германии. Обидел отца сильно перед смертью, он меня простил, и Бог тоже простил, а сам вот себя всю жизнь простить не могу. Почитай отца и матерь своих, и по-другому никак.

- А что случилось? – Владимир протянул руку и машинально отщипнул от куска хлеба корочку.

- Ты сальца на хлебушек положи, да лучок возьми, а я расскажу. Ехать долго, не всю же дорогу носом в планшет утыкаться будешь?

- И всё-таки на «ты»? – не удержался от упрёка Владимир, впрочем, особо уже не возмущаясь.

- А чего церемониться? Чай не в институте? Так слушай, отца моего звали Григорием. А я в армии в Беларуси служил. Под Брестом. Тогда ещё Белоруссия была, и Союз Советских республик не думал помирать. Другая жизнь была. А на почте девочка работала, такая милая, влюбился по молодости без памяти и сразу женился. Только вот отцу с матерью не сообщил. Жену Аделькой звали. Адель. Я сначала думал, польских кровей, а в ЗАГС пришли, у неё фамилия немецкая. Родители её на комсомольскую стройку приехали, на Белоозёрскую ГРЭС, как раз в конце пятидесятых. Да прижились. Вообще не думал, что немцы в Беларуси живут, а вот вишь как вышло. Отцу не говорил, ехали, жена всю дорогу волновалась…

Аделька

В этот тёплый июльский полдень Григорий Тимофеевич стоял на крыльце, впитывая в себя покой и тепло летнего дня. Гудели пчёлы, подбитым мессершмитом спикировал в траву шмель, где-то тягуче замычала корова, будто в ответ ей - переливчато, на разные голоса - залаяли собаки. Гусыня, важно переваливаясь с боку на бок, с ответственностью опытной мамаши вела к пруду выводок. Один за другим принялись кукарекать петухи, передавая эстафетную палочку с подворья на подворье.

Дед Григорий жил в маленькой деревеньке, которая называлась Васильевкой и когда-то была большим, благополучным селом, но теперь здесь проживало всего несколько семей - в основном старики. Морозов занимал крайний дом и, не смотря на возраст, содержал его в полном порядке. Ему нравилось жить в деревне. Сын постоянно звал старика в город, но Григорий Тимофеевич отказывался.

- Ну и что я там делать буду? - говорил он, отклоняя очередное приглашение. - Здесь я и с соседями поговорю, посижу на крыльце, поворчу по-стариковски. И без земли я не могу. Ну, что эти ваши шесть соток на даче? Толи дело у меня - простор! Не нужен мне этот город, я, Петенька, городов нанюхался ещё при Сталине, не хочу больше.

Но сын каждый свой приезд заводил эту тему. Григорий Тимофеевич хмыкнул, упрямый Петруша, весь в него. Если что решит, то хоть кол на голове чеши, а от своего всё одно не откажется! Вот и сейчас…

Он вздохнул, вспоминая последний приезд сына. Крепко они тогда с Петрушей повздорили, старик даже слёг от переживаний, неделю сердце давило.

Григорий Тимофеевич нахмурился, всё ещё сердясь на сына. Это надо ж было такое удумать? В Германию собрался уезжать, да не просто в гости, а на постоянное место жительство оформился! Старик брезгливо скривился и сказал, будто плюнул:

- ПМЖ.

А всё Аделька. Ох, сразу не приглянулась ему невестка, как только увидел её впервые, так и не приглянулась. Сын её с собой после армии привёз, жена, сказал. Вот как так? Ни благословления не спросил, ни совета родительского? Григорий Тимофеевич лицом почернел от гнева, но жена – царствие ей небесное! – тогда ещё жива была. Она подошла к мужу, по руке погладила да прошептала:

- Пусть, Гриша, время сейчас другое, да и любят они…

Супруга его, Анастасия Фёдоровна, болела сильно, врачи помочь не могли, только руками разводили, вот старик ей и старался угодить, не перечил ни в чём, дабы лишний раз не расстраивать.

- Может, успею внуков перед смертью на руках подержать, - добавила Анастасия Фёдоровна и утёрла слезу.

Вздохнул тогда Григорий Тимофеевич, но отношение и к невестке, и к самому факту сыновой женитьбы где-то на чужбине, изменил полностью. Спросил только, почему он к такому вот сюрпризу их с матерью не подготовил? Почему не написал? Петька тогда совсем молодой был, двадцать годов, а уже характером крут, да упрям. Нахмурился он, на отца дерзко, с вызовом, глянул, и сказал:

- Немка она. Аделей зовут.

Тут Григорий Тимофеевич взъярился было, да жена к нему подошла, взглянула строго и сказала:

- Полно вам, вон, Адель уж из бани сейчас придет, чего свару затеяли? Да и Петруше с ней жить, не тебе.

Крякнул с досады Морозов, да тут Адель в избу впорхнула – свеженькая, молодая, волосёнки мокрые, глазищи зелёные, счастьем светятся. Увидела Григория Петровича, смутилась. Показалось тогда старику, будто кто погасил это счастье. Нехорошо ему стало, виноватым себя почувствовал. Ну и вправду, чего это он на девчонку взъелся? Она что ли в сорок втором всю его родню расстреляла, да его самого концлагере держала? Только тут почувствовал, что война была давно, и что кончилась она тоже давно.

- Ну, иди сюда, Аделя, - сказал он, смахивая слезу, - дай, обниму тебя по-отцовски, дочка!

А эта дурочка разревелась. Нет, ну надо ж так было переживать? Жена потом рассказала Морозову, что сноха всю дорогу до дома места себе не находила, боялась, как её примут Петины родили.

- Да что ж мы, не люди, что ли? – проворчал тогда Морозов.

На том дело и кончилось.

Разное в жизни случалось, и ссоры, и радости, но всей душой Григорий Тимофеевич был благодарен Адельке, когда та внука им подарила, Серёжу. И жена его, Анастасия Фёдоровна, всё же успела понянчиться, пусть немного. Спустя год после Серёжкиного рождения отдала Богу душу. А для самого старика Серёжа стал и утешением, и радостью на старости лет. Теперь-то уж парню двенадцать годов стукнуло, взрослый совсем.

Дед Григорий помрачнел, подумав о том, что внук будет жить за сто вёрст от него, в Германии. Не бывать этому!

Старик спустился с крыльца, высокого – в пять ступеней, бесцельно походил по двору, наконец, открыл калитку в огород.

Огород у Морозова большой, соток сорок. Дед Григорий посмотрел на ровные грядки, нагнулся, отщипнул веточку укропа - тот рос по всему огороду, как сорняк. Потом подобрал комочек земли, растёр меж пальцами.

- Земля… - задумчиво протянул он.

Вот тут с сыном и говорили, на этом самом месте. Пётр стоял рядом, раздувал в ярости ноздри и впервые отцу так перечил – безудержно, зло. Доказывал всё, что тут он Серёже даже образование дать не сможет, что зарплату уже семь месяцев не получал, что Адель без работы. А то дед Григорий этого не знал? Сам вон уж не помнил, когда пенсию приносили, и то обстоятельство, что сын ему, старику, деньгами помогать умудряется, при такой-то жизни, сильно Морозова угнетало. Привык он сам быть опорой и Петруше, и семье его.

Знал он всё. Понимал, какие тревоги сына гложут, но не бежать же из-за этого туда, где сытнее?

Так ни до чего не договорились. Петр настаивал, чтобы отец благословил на переезд в Германию. Григорий Тимофеевич тогда не сдержался, закричал в ответ:

- Только через мой труп!

- А хоть и так, - проговорил сын, зло глянув на отца. – Всё равно уеду, вечно ты жить-то не будешь!

Развернулся и ушёл, не попрощался даже. Переживает, поди, там у себя, в городе, а на мировую не идёт, подумал старик. Гордый, весь в него.

И, будто продолжая разговор с сыном, сказал вслух:

- Знаешь, сынок, ничего нет лучше землицы этой. Лучше родной земли и быть ничего не может. Я, помню, совсем пострелёнком был, от отца это слышал. Земли у нас много было, семья крепкая, большая. И эту деревеньку дед мой, Василий, ставил. Так мы на этой земле… от зари и до зари. И любили её, похлеще, чем женщину. И она нас за это любила. И родила хорошо, в ответ на заботу-то. Когда революция случилась, батя мой с братовьями долго спорили. Он младший был, но умный мужик, к слову его прислушивались. Не стали сразу из Россеи уезжать, на Бога понадеялись. Мол, скоро народ уймётся, царь-батюшка опять престол займёт… А оно вон как вышло… Уже перед самой коллективизацией собрали обоз и все шесть братовьёв с семьями, поехали через Горный Алтай, к монгольской границе, а дальше – в Китай сначала, а там либо в Австралию, либо в Америку. Отец мой в пути от обоза-то отстал. Стоим, помню, у колодца - батя на лес смотрит, мать плачет, а мы в телеге сидим: я старший, сестры - мал, мала, меньше. Мать причитает, мол, от обоза отстали, что делать будем. Отец долго молчал, потом повернул коня и говорит: «Никуда не поедем, домой вертаемся! Русский я! И земля наша русская. И нечего мне на свете без этой земли делать! На лихо, на беду ли, но здесь наша Родина!» Мамка плачет, говорит, мол, окстись, Тимофей, о детях-то подумай! А он подозвал меня, махнул рукой в ту сторону, откуда ехали, и говорит: «Родина, Гришка, она одна! И со своей землёй, Гриха, как с женой венчанной - и в горе и в радости! И пока Бог не разлучит… Потому, что мы русские! Запомни, русские! И нечего нам по всяким китаям да австралиям шастать, горя мыкать». Мать заверещала, что он детей-то на какие беды обрекает, а отец посмотрел на неё, сплюнул. Говорит: «Дура баба, если земля беды даёт, то она же и силы даст, чтобы вынести всё, что Бог посылает!»

Я те батины слова накрепко запомнил…

Через всё пронёс, через всю жизнь. И через раскулачивание... И в войну за неё шёл - за землицу родимую… И когда с фашистского концлагеря в советский попал, тоже батины слова помнил… Держали они меня, силу давали! И теперь вот, стою здесь, на своей земле и думаю, что отец мой прав был… Не гоже нам, русским людям, от бед бегать, землю свою бросать! Беды-то, всё больше надуманные, а счастье - вот оно! - дед Тимофей раскинул руки так, словно хотел охватить всё вокруг - и огороды, и поле за околицей, и лес, и синее-синее июльское небо.

- А что дальше было, ты знаешь, - проговорил Григорий Тимофеевич, будто и не видел, что рядом с ним никого нет. - Батю на следующий день после того разговора убили. Бандиты. Лошадей увели, добро забрали. Умер он, но на своей земле умер. А мне наказал, чтоб я помнил, какая земля меня взрастила и берёг её.