Читаем Синагога и улица онлайн бесплатно

Американская академия еврейских исследований издала этот сборник рассказов при поддержке Литературного фонда. Ученый совет академии и уважаемый президент фонда доктор Гарри Стар и ранее демонстрировали свое теплое отношение, заинтересованность и готовность помочь в издании моих произведений, посвященных традиционной еврейской жизни в Польше и Литве.

Редактор Большого словаря еврейского языка Юдл Марк всегда читал мои рукописи и высказывал замечания на этапе подготовки книги. И теперь, когда он стал жителем Иерусалима, а в Америку приезжает только в гости, Юдл Марк, несмотря на свою крайнюю занятость, нашел время сделать это. Я сердечно благодарю его за многолетнюю и испытанную дружбу.

Ранее я печатал свои стихотворные и прозаические произведения в издательстве «Братья Шулзингер». Эта книга не является исключением. Мой добрый друг и мастер своего дела реб Шмуэл Шулзингер постарался выполнить работу самым лучшим образом. Так пусть это будет учтено в его пользу, особенно в нынешние времена, когда еврейских издательств становится все меньше.

Среди моих, преданных читателей и слушателей я хочу на этот раз выделить только одного человека, которого больше нет, — дорогого Мойше Хоникбаума из Майами. Его дом был на протяжении десятков лет домом для меня и других еврейских писателей. Активиста еврейских культурных организаций, интеллигента и человека твердых принципов такого уровня встретишь редко. Он с нетерпением ждал моего нового сборника рассказов, и мне больно, что я уже не смогу с любовью вручить ему эту книгу.

Под холодными каменными сводами Старой синагоги сидят за дубовыми стендерами старики. Концы их бород, словно шелковые нити, касаются пожелтевших страниц священных книг, гладят их. На морщинистых пергаментных лицах из сети морщинок добродушно улыбаются и жмурятся от света глаза. Солнце понапрасну пытается растопить снег их белых бород и пейсов. Его лучи щекочут пучки волос, растущих из ноздрей и ушей этих дедов, точно так же, как сами деды любят пощекотать внуков. Ах эти внуки! Покуда они, маленькие чертенята, играют бородой и пейсами дедушки, вырывают жесткие волоски у него из носа и таскают его за уши, дедушка еще может заманить их сахарным пряником, чтобы внук повторял положенное благословение. Но когда внуки становятся на пару лет старше, они сразу разнюхивают, что деда можно не слушаться: слушаться надо домашнюю прислугу. Если невестка видит, что свекор возится с ее младшеньким и хочет уговорить ее сокровище надеть ермолку и арбеканфес[1], она говорит:

— Свекор, не мучайте ребенка. Он не будет раввином.

Глупые женщины! А если он не будет раввином, то надо воспитывать еврейского ребенка как иноверца?.. Старики прячутся за стендерами, солнце тоже прячется за облако, расстроенное из-за стариков и их печальных мыслей: когда младший внук будет, с Божьей помощью, приближаться к возрасту бар мицвы[2], ему наймут меламеда[3] из нынешних просвещенных, чтобы тот научил мальчика прочитать мафтир[4] и проповедь. После проповеди, праздничной трапезы и веселья мальчишка, достигший возраста бар мицвы, может быть, пару раз возложит тфилин[5] — и все! Дед к тому времени наверняка будет уже лежать в могиле, но покоя не обретет. Он и на том свете будет знать, что внук не возлагает тфилин.

— А сыновья разве лучше? — бормочут обиженно себе под нос седые евреи и пошевеливаются за стендерами, будто кусты, встряхивающие зимой своими оголившимися ветками. Ох уж эти сыновья! Мальчишками они учились в хедерах[6] совсем неплохо. Молодыми парнями, да и сразу после свадьбы, только начиная зарабатывать, они еще каждое утро возлагали тфилин, а в субботу ходили на молитву, но чем больше они преуспевали в делах, тем больше сбрасывали с себя бремя заповедей. Невестки тоже первое время после свадьбы повязывали на голову платок из уважения к свекру, хозяину дома и лавки. Но с тех пор как забота о заработке постепенно целиком переложилась на сыновей и их собственные дети тоже выросли, растолстевшие невестки стали соревноваться друг с другом в великолепии квартир, одеяний и украшений, а мужчины во всем потакают им. Ведь они водят жен даже в цирк, где звери ходят на задних лапах, как люди, а люди ходят на четвереньках, прыгают и кувыркаются, словно звери. Перевернутый мир.

Да на что нужен шкафчик с таким множеством стеклянной и серебряной посуды? Полки плотно заставлены большими и маленькими рюмками и бокалами, которые искрятся холодным колючим огнем и блистают фальшивым светом. Когда в дом приходят гости и на столе расставляют приборы, становится заметно, что емкость рюмки на высокой ножке с широким кантом не больше пары капель. Так зачем надо было переводить так много стекла? Обманывают весь мир, играют, как дети. За едой хозяева стараются показать себя скорее богатством посуды, а не самим угощением. Гости звякают по тарелкам и прислушиваются к звуку, как к бою часов. Они не могут налюбоваться рисунками на чайных блюдцах. Какая разница, из чего есть и пить? Даже субботние подсвечники с крышечками в виде цветов, а также ханукальные лампады[7] с кувшинчиками для масла служат у молодых больше для украшения, для шика, чем для исполнения заповедей о благословении субботних свечей и зажигании огней на Хануку. Престарелым родителям они тоже помогают на показ, а не для выполнения заповеди почитать отца и мать.

Из-за облаков снова выходит солнце и находит старичков затаившимися за стендерами, точно так же, как оно ищет и находит кроликов, спрятавшихся в кустах.

Не овдовел Израиль[8], — утешает их солнце. Евреи вечны, и Тора вечна, как дни небес над землей.

Старики в этом не сомневаются. Конечно, конечно. Разве это мелочь — вечность Израиля?! Они не беспокоятся, если позволительно так сказать, за Владыку мира, но им грустно, им безмерно тоскливо без хотя бы небольшой радости от детей и внуков. Старички убегают из дома в Старую синагогу, но и здесь тоже тоскливо. В этом святом месте нет молодой поросли, нет юношей, изучающих Тору. Не услыхать свежего голоска, который прозвенел бы, как колокольчик, чтобы сладостная мелодия заиграла скрипкой. Даже скорбящие, которым положено читать поминальную молитву в месяцы траура или в годовщину смерти, не заходят сюда. Скорбящие знают, что в Старой синагоге строго, минута в минуту, молится только один миньян[9], и просто забежать, чтобы наскоро сказать поминальную молитву, не получится. А если сюда и забредет случайный гость, то, увидев белобородых старцев, склонившихся над священными книгами, сразу же поторопится выйти на улицу, как будто увидел через забор потусторонний мир.

Так тянутся летом дни и недели. Чем дольше солнце стоит в окне и чем ярче оно сияет, тем глубже тишина в Старой синагоге. Между собой старики не разговаривают, они уже наговорились. Кажется, что в солнечной тишине они отчетливо слышат, как свитки Торы вздыхают в орн-койдеш[10], тоскуя по юным рукам, которые перематывали бы их на деревянных стержнях. Они хотят, чтобы молодой человек прочитал слова, начертанные на их пергаменте, и чтобы эти слова бодрой музыкой прозвучали на улице через раскрытые окна. Старики слышат и то, как тома Геморы[11] печально молчат в книжных шкафах. Можно сказать, что эти тома должны сейчас изучать друг друга, потому что никто не изучает по ним изречения мудрецов. Хозяева Старой синагоги имеют обыкновение изучать книгу «Эйн Яаков»[12] и Мишну[13]. Сложные головоломные комментарии не для их мозгов. Особенно на старости лет. Виленские издания Талмуда и Рамбама[14] стоят здесь еще с тех времен, когда синагога была полна изучающими Тору. Утомленные печальными мыслями старики задремывают, и со всех сторон на них смотрят словно закованные в броню немые верные стражи: искрящаяся медная кружка для омовения рук, большая серебряная ханукальная лампада, медные набалдашники на железной оградке со всех четырех концов бимы, изукрашенный орн-койдеш, люстра, книжные шкафы.

В синагоге царит потусторонняя таинственная тишина, пока старички не просыпаются — обрадованные и испуганные, как будто к ним прикоснулся ангел. Старики видят, что солнце все еще стоит в окнах Старой синагоги. Солнце намного старше их, гораздо больше, чем они старше своих внуков. Ой, и несмотря на то что оно настолько старше дедов вместе с их внуками, солнце все же каждый день — новорожденное. Как говорится в молитве, Всевышний в милости Своей каждый день возобновляет деяние Творения. Солнце всегда сплошная лучистость. И очень разнообразно в своей лучистости. Иногда оно закопчено жидкими серыми облаками и сияет беловато-серебристым светом. Иногда оно — как медь, расплавленная и кипящая, слепит и режет глаза. Иногда искрится темной медью, как кружка для омовения рук. Вечером закат выглядит как большое золотое колесо, словно отвалившееся от огненной колесницы пророка Элиягу. О, чудеса Творца! Солнце освещает мириады камней, деревьев, зверей и человеческих физиономий. Потому-то Творец может все видеть и все слышать одновременно. Как сказано: «…создавший сердца всех их, понимающий все дела их»[15]. Но нынешние внуки — большие мудрецы, с позволения сказать. Они спрашивают: «Как это Бог может быть повсюду в одно и то же время?» Они еще те мудрецы, эти внуки! А одураченные родители еще и радуются их мудрости.

Старички вытирают с уголков рта набежавшую влагу и пытаются углубиться в святые книги. Однако разбухшие мысли продолжают дремать в старом мозгу: «Они и в ангелов не верят, эти нынешние внуки. Мы их не видели, — говорят они. Глупцы! Если бы человек родился на корабле посреди моря и прожил бы на нем всю свою жизнь, он бы не поверил рассказам о том, что есть такая вещь, как суша, и что на ней растут деревья, и что каждое дерево устремляет вверх руки, называемые ветвями, с неисчислимым множеством пальцев-листьев. И это дерево — не человек, не рыба, не птица, и тем не менее оно живет своей собственной жизнью. Оно совсем не такое, как камень и мертвая древесина. Ну разве поверит в это человек, проживший всю свою жизнь посреди моря? То же самое и с ангелами. Как может тот, кого в лживом мире родила женщина, узреть ангела, серафима, херувима из истинного мира? Разве что большие праведники, погруженные мыслями скорее в тот, чем в этот, свет. Только они и могут узреть ангелов. А наши внуки все подвергают сомнению и основательной проверке!» — хихикают про себя деды и вдруг замечают, что на оконной раме сидит птичка.

Те из стариков, у кого зрение поострее, отчетливо видят, как это пернатое создание вертит головкой с клювиком, подпрыгивает на высоких ножках, поднимает и опускает крылышки, весело насвистывает и щебечет, будто призывая всю свою компанию. И действительно, тут же на окно садится с полдюжины крылатых проказников, они прыгают и ищут зернышки. Они насвистывают и щебечут, открывая и закрывая острые клювики, вращая круглыми глазками, пока какой-нибудь старик не кашлянет, — тогда все они разом вдруг взлетают, порхают и трепещут, как искры, и исчезают. Другие старики сердито смотрят на кашлянувшего, да ему и самому неудобно из-за того, что не смог сдержаться. «С другой стороны, — думает он, — нет ничего страшного в том, что воробьи разлетелись. Может, они вообще не напугались. Просто у воробьев есть крылья, вот их и тянет летать». Старики какое-то время смотрят в сторону окна и, еще более опечаленные, опускают глаза к святым книгам. Конечно, приятно видеть и слышать, как прыгают и чирикают птички. Но еще приятнее видеть и слышать, как еврейские дети изучают Тору. Птички иной раз еще залетают в Старую синагогу, а юноши, изучающие Тору, не забредают сюда никогда.

И все же деды не пойдут молиться и изучать Тору из Старой синагоги в другую, пусть там и веселее. Старикам хорошо известно, что их синагога старше даже, чем Виленская городская. Они молились здесь всю жизнь, выплакали здесь целое море слез и радовались здесь тоже. Поэтому, пока их отечные ноги еще способны поднимать их по ступеням в Старую синагогу, они не будут искать другого святого места. Летом дети просят отцов поехать с ними на субботу в лес, где их семьи живут на даче. Старики отказываются, пренебрежительно усмехаясь в бороды. Очень им надо зевать от скуки в лесу и смотреть на то, как их дети оскверняют святость субботы! Они не поехали бы на дачу даже к городскому раввину, оставив Старую синагогу без миньяна в субботу.

Все лето солнце заглядывает через раскрытые окна в каждый уголок синагоги, проверяя, не отсутствует ли кто-то из стариков, ожидающих его живительного тепла. Понемногу оно начинает приходить позднее, а уходить раньше, пока в один из дней кто-то из стариков не влезает на скамью закрыть окно от первых осенних ветров. Одновременно со звуками шофара[16] в начале месяца элул[17] начинает дуть холодный ветер, и старые кости и сердца дрожат в ожидании Судного дня. Морщинистые лица покрываются новыми морщинами. Они, эти лица, похожи на скошенные луга, полные жестких корней и колючих стебельков. Шелковистые бороды, в которых летом каждый волосок блестел по отдельности, становятся скомканными и пепельно-серыми, как осенняя паутина. По оконным стеклам катятся дождевые капли, а по заросшим щекам катятся слезы: всю жизнь суетиться, всю жизнь надрываться ради детей, все ради детей, а теперь стать для них лишними! Старый отец выжил из ума, раз он просит, чтобы перед Днями трепета[18] дети хотя бы немного тщательнее соблюдали законы еврейства. Какие глупцы! Если старики выжили из ума, то и с детьми это с годами тоже случится. Но по их легкомысленному смеху ясно, что они даже не задумываются о конце, ждущем каждого человека, словно их это не касается. Есть ремесло кровельщика, есть ремесло красильщика, а есть ремесло умиральщика. Вот только им не приходит в голову, что последнее ремесло — это ремесло каждого человека. Человек — такой зверь, который, пока сам не обожжется, не верит, что огонь жжет. Ой, Владыка мира! Не брось нас во время старости; когда иссякнут силы наши, не оставь нас[19].