Читаем Симпатия онлайн бесплатно

Simpatia

Rodrigo Blanco Calderon

В тот день, когда его жена уехала из страны, Улисес Кан решил завести собаку.

Если посмотреть на дело с безжалостной точки зрения — а эта роскошь становится доступна, только если браку пришел конец, — в таком решении был смысл. Перед свадьбой Улисес предупредил невесту, что не хочет детей. Паулина ответила, что на собак у нее аллергия.

Мартин, его тесть, в первой же беседе, состоявшейся почти сразу же после медового месяца, поведал, что у Паулины нет аллергии ни на собак, ни на пыль, ни на что-либо еще.

— Разве только на радость, как у ее матёри, царствие ей небесное.

После этих слов тесть оглушительно расхохотался. Улисес попробовал тоже рассмеяться, но тут старика прихватил такой приступ кашля, что Улисесу показалось, будто тот сейчас скончается.

— Жить можно и без собак. Но не нужно, — сказал Мартин, прокашлявшись.

Тогда-то Улисес и понял, что его брак обречен. А теперь, ища в интернете приют, где можно взять собаку, понял, что Мартин был прав. Прав с самого начала.

Тесть отличался «пропащей красотой» — этим словосочетанием Улисес описывал его в воображаемых разговорах с друзьями. Когда последний друг переехал с семьей в Буэнос-Айрес, Улисес вышел из их общей вотсап-группы.

«Так уезжаем мы — те, кто остается», — подумал он.

Своей красотой тесть напоминал Алена Делона. У Улисеса складывалось впечатление, что Мартин не только знает об этом сходстве, но и тайно его подчеркивает. Его бросили в детстве, он ненавидел своих детей и женщин, вспоминал годы в армии как безупречную идиллию, устроил у себя во дворе кладбище собак и, старея, все крепче и крепче подсаживался на одиночество. Многие важные и малоизвестные подробности жизни Алена Делона отражались в жизни Мартина.

Улисес подметил связь, когда они с Мартином смотрели по телевизору документальный фильм, посвященный пятидесятилетию выхода «Леопарда» Лукино Висконти. У Делона брали интервью прямо в Палермо, возле палаццо Ганджи, где снималась знаменитая сцена бала.

— Никогда прежде столько красоты не собиралось вместе: Ален Делон, Клаудия Кардинале и Берт Ланкастер, — сказал Мартин, загибая пальцы, словно перечислял состав «Наполи» восемьдесят седьмого года.

Улисесу пришло в голову, что в жизни тестя, в каком-то из пышных залов его прошлого, случилась, вероятно, своя Клаудия Кардинале.

Он так прямо и спросил. Мартин фыркнул:

— Идиотские вопросы задаешь, Улисес. Ну конечно, у меня есть своя Клаудия Кардинале. И у тебя тоже есть, я точно знаю. Но даже мужчина, у которого никогда не было своей Клаудии Кардинале, всегда может полюбоваться на Клаудию Кардинале. — С этими словами он указал на экран: — Понимаешь?

Улисес кивнул, но, кажется, не понял.

Он не знал, почему тесть перестал общаться со своими детьми. Паулина тоже не знала и утверждала, что смогла это пережить, хотя в глубине души ее явно снедала обида. Улисес настоял на знакомстве: как можно не знать собственного тестя? Паулина увиливала как могла, но в один прекрасный день все-таки привезла его к дому на границе парка Лос-Чоррос, в конце круто идущей вверх тупиковой улицы. Улисес всего раз был в этом парке на северо-востоке Каракаса, одном из самых старых в городе и знаменитом водопадами и прудами. Семейство Хан устроило там пикник, чтобы отпраздновать долгожданную беременность. «У тебя будет братик», — сказали они Улисесу с вымученными улыбками. Улисес хорошо помнил, в каком молчании, нарушаемом только звуком падающей воды, прошла та детская прогулка.

— Откуда она берется? — спросил он, показывая на водопад.

— Вода? — уточнил сеньор Хан.

— Да.

— С горы Авила. Вон оттуда, сверху.

Улисес окинул взглядом огромную зеленую массу, на которую направлял палец сеньор Хан. Горная цепь защищала город, повернувшись к нему спиной, словно спящий великан.

— А мы сейчас разве не на Авиле?

— Нет, Улисес. Это парк Лос-Чоррос. Авила за ним. Если пойдешь вверх по водопаду, дойдешь до горы.

В тот первый раз Паулина остановила машину перед кирпичным фасадом с большой черной дверью и предупредила:

— Не вздумай поднимать эту тему.

— Какую?

— Почему мы не разговариваем и все такое. Он на тебя наорет и выгонит. Хотя он в любом случае наорет и выгонит.

Потом она уехала и оставила его одного перед дверью. Улисес почувствовал себя Крисом О’Доннеллом на пороге домика Аль-Пачино в «Запахе женщины». В отличие от героя фильма, Мартина держала взаперти не слепота, а эмфизема легких.

— Четвертая стадия. Я в жопе, — сказал он Ули-сесу вместо приветствия.

Мартин посвящал жизнь старым фильмам и чтению. Впрочем, у него было еще две пенсионерских страсти: уход за садом и выгуливание собак. Каждый день он вместе с сеньором Сеговией, своим шофером и правой рукой, водил на прогулку Майкла, Сонни и Фредо — двух немецких овчарок и беспородного пса с улицы, представлявших собой, по словам хозяина, то еще зрелище. Собак на машине везли до парка чуть ниже проспекта Бояка, что на высоте тысячи метров над уровнем моря, и там выпускали. Мартин иногда тоже выходил, а иногда наблюдал из внелорожиим, как они бегают, прыгают, лают, рычат, покусывают друг друга, словно смотрел с качки на каком то безумном ипподроме. И возвращался в неизменно прекрасном настроении, как будто выиграл или проиграл пари с самим собой.

В тот первый вечер они проговорили шесть часов. Когда Паулина заехала за Улисесом, уже поздно ночью, она не могла прийти в себя от удивления. Хотела знать, как дела у отца, о чем они беседовали, как все прошло.

Улисес попытался связно пересказать беседу, но понял, что воспоминания у него неясные. Точно он знал только одно: он великолепно провел время.

— Кстати, твой отец — настоящий красавец. Я теперь понимаю, от кого у тебя такие глаза.

Она смягчилась, и на миг Улисес увидел, как маленькая Паулина будто выплыла на поверхность из глубин собственного лица, но тут же канула снова.

— Я думаю, это потому, что я тоже сирота, — сказал он, как бы извиняясь.

— Вы и про это говорили?

— Нет.

— А что, сиротки друг друга издалека видят, что ли?

Поразмыслив, Улисес кивнул:

— Да. Думаю, да.

Остаток пути прошел в молчании. Уже на пороге квартиры Паулина сказала:

— Прости меня.

— Да я с удовольствием. Он меня и на следующей неделе ждет в гости.

— Окей.

— Но если тебе неприятно, я не пойду.

— С чего мне должно быть неприятно? Иди. Вот так Улисес Кан подружился со своим тестем, красавцем-мужчиной, похожим на Алена Делона.

Накануне того злополучного дня Улисесу приснилась Клаудия Кардинале — в знаменитом кадре из «Леопарда», где персонаж Алена Делона видит ее впервые. Во сне Клаудия Кардинале одновременно была Надин, а дело происходило не в палаццо Гянджи в Палермо, а в культурном центре, где Улисес вел встречи киноклуба. Центр представлял собой книжную лавку с аудиториями на втором этаже. Клаудия — она же Надин — держала в руке мобильный телефон.

— Что ты тут делаешь? — спрашивал во сне Улисес.

— Ты же мне звонил, — отвечала она и показывала телефон.

Он удивленно рассматривал аппаратик в руке у женщины, одетой в платье эпохи Гарибальди, и ничего не понимал. На экране было сообщение от него, состоявшее из единственного слова: «Приезжай». После этого они занялись любовью.

Улисес проснулся в слезах и с мощной эрекцией. Было почти девять утра. Паулина давно уехала в офис. Он вытер слезы и принял холодный душ.

Пока пил первую чашку кофе, зашел в «Твиттер» и посмотрел новости. Ночью на проспекте Франсиско де Миранды военизированная группировка убила студента. Еще только первые числа апреля; к своему исходу месяц лопнет, как зрелый гранат, утопая в собственной крови. Улисес долго рассматривал фотографию рыдающей навзрыд матери убитого, но мог думать только о своих слезах после пробуждения. Сон прервался, как раз когда они занялись любовью. Может, он поэтому плакал? Но в таком случае он еще во сне должен был понять, что все это ему снится. Или он плакал из-за странного сочетания телефона и платья? Так или иначе, в Зазеркалье, так сказать, было тело Надин. А по эту сторону зеркала — его собственное тело, разметавшееся среди простыней на слишком большой кровати, и слезы.

Он взялся читать эссе Борхеса «Цветок Колри-джа» и потерял все утро, порхая по страницам старого зеленого тома полного собрания сочинений, словно шмель у горных отрогов. Ближе к полудню открыл блокнот и записал заглавие: «Член Колри-джа». И собирался заполнить несколько страниц первым, что придет в голову, когда получил сообщение от Паулины: «Я уезжаю из страны. Я так больше не могу».

Улисес долго смотрел на экран телефона. Экран гас, и Улисес трогал его пальцем, чтобы убедиться, что сообщение никуда не делось.

Ему хотелось написать Надин: «Приезжай», но он этого не сделал.

А Паулине написал: «Ок».

На что она мгновенно ответила: «Я хочу уехать одна. Понимаешь, о чем я?»

Улисес тоже не стал раздумывать над ответом: «Понимаю, Паулина. Пусть так и будет. Вечером поговорим».

Он должен найти Надин. Теперь уж точно. А если не найдет? Или она не ответит?

На этот раз Паулина долго молчала, но потом написала: «Спасибо».

Поскольку брак не продлился положенных пяти лет (недавно отметили четвертую годовщину), развестись немедленно они не могли. Лучше всего, сказала Паулина вечером, подписать соглашение о раздельном проживании и сделать доверенность на адвоката, чтобы официально развел их через год.

— Квартира записана на меня, поэтому продавать ее буду я. Расходы на адвоката тоже беру на себя, он друг семьи. Тебе достанется десять процентов; надеюсь, ты не против. Оставайся, пока не найдется покупатель. Даже можешь показывать квартиру. Машину забирай себе, — сказала Паулина.

Улисес согласился. Взамен Паулина попросила только замолвить словечко перед отцом, чтобы позволил навестить его перед отъездом.

После этого разговора Улисес приехал к Мартину и без обиняков рассказал про развод и отъезд Паулины.

— Она уезжает через два месяца. Максимум через три. И просила меня передать, чтобы вы ее приняли перед этим.

— Нет, — отрезал старик и увеличил громкость телевизора.

Улисес немного подождал и снова закинул удочку.

— Паулине очень плохо, — соврал он.

— Слушай, Улисес, — сказал Мартин, выключая телевизор, — я тебе сейчас объясню, чтобы стало понятно: квартира, где вы живете, не Паулинина, а моя. Хочешь там остаться после ее отъезда?

У Улисеса пересохло в горле.

— Хочешь или нет?

— Да, — сказал он наконец.

— Отлично. По мне, живи сколько влезет. Но если еще раз станешь мне нудить про Паулину, завтра же окажешься на улице. Понял?

— Понял.

Улисес подумал, что ему пора. Но Мартин как ни в чем не бывало спросил:

— Читал Элизабет фон Арним?

— Кого?

— Элизабет фон Арним.

— Нет.

— Я тоже. Но мне о ней рассказывали, и я запомнил. Она была австралийка, знаменитая писательница в свое время. Под конец написала мемуары и назвала «Все собаки в моей жизни». И там вроде бы только про это. История каждой из ее собак. Про мужей, про детей, про любовников — ни слова. Только про собак. Охренеть, да?

— Да, — ответил Улисес.

— Пойдем сад посмотрим, — сказал Мартин и поднялся с кресла.

Улисес мечтал побывать в саду с тех пор, как узнал, что у тестя там кладбище собак. До этого момента он видел только переднюю дома, широкую лестницу на второй этаж и комнату, где Мартин принимал его. Правда, однажды заблудился, выйдя из туалета у лестничной площадки, и попал в библиотеку, просторный зал с высокими потолками, где все стены скрывались за стеллажами, полными книг. А под самым потолком, там, где стеллажи кончались, висела самая большая коллекция портретов Симона Боливара, Освободителя, что Улисесу доводилось видеть.

Сад оказался огромным, он шел до самого подножия горы, на которой располагался парк Лос-Чоррос. Сад и парк разделялись тонкой металлической сеткой, издалека похожей на паутину.

— Не боитесь? — спросил Улисес, указывая вглубь сада.

— Чего?

— Что кто-нибудь залезет. Или от ливней сель с горы сойдет.

Мартин улыбнулся:

— Когда Каракас затопит — а его обязательно затопит, — только эта гора с окрестностями и останется. К тому же в парке есть пост нацгвардии, круглосуточно патрулируют. Я сам добился, чтобы его там устроили, когда дом только купил.