Читаем Сильвия и Бруно онлайн бесплатно
Приведённое в последней главе описание того, как проводят воскресные дни дети предыдущего поколения, процитировано мной дословно из речи, произнесённой специально для меня одним моим маленьким приятелем, и из письма, присланного мне одной моей взрослой приятельницей.
Главы, называющиеся «Фея Сильвия» и «Месть Бруно», являются перепечаткой с незначительными изменениями небольшой сказки, которую я написал в 1864 году по просьбе покойной миссис Гатти для издававшегося ею «Журнала тётушки Джуди».
Я припоминаю, что идея сделать эту сказку ядром более обширного рассказа зародилась у меня в 1874 году.[1] В течение многих лет я кратко записывал в свободные минуты всяческие свободно возникающие эксцентричные мысли и обрывки диалогов, приходящие на ум — кто знает, откуда? — с такой мимолётной внезапностью, что мне оставалось только схватываться и записывать там и сям, иначе их ожидало немедленное забвение. Иногда всё же удавалось проследить исток таких беспорядочных вспышек сознания — например, они могли оказаться навеянными читаемой книгой, либо же высеченными из «кремня» собственного разума «кресалом» случайного замечания приятеля, — но чаще они возникали совершенно самостоятельно — из ничего, кстати сказать, — образчиками такого безнадёжно алогичного явления, как «следствие без причины». Таковой была последняя строка «Охоты на Снарка», пришедшая мне в голову (как я уже писал об этом в статье, помещённой в журнале «Театр» за апрель 1887 года) совершенно внезапно во время прогулки в одиночестве; таковыми, опять же, были те отрывки, что являлись во сне, и которые я вообще не могу свести к какой-либо предшествующей причине. В данной книге имеется, по крайней мере, два места, внушённые сном. Одно из них — замечание «миледи»: «Это наследственное, как и любовь к пирожным» (стр. 68), а другое — ироничный рассказ Эрика Линдона о своём продвижении по службе (стр. 213).
Так вот и случилось, что я оказался обладателем огромного количества кипучих сюжетов — в том смысле, что они образовывали громоздкие кипы, — которые нуждались в том, чтобы их всех связали вместе нитью последовательного рассказа, и получилась бы предвкушаемая книга. Но! C самого начала эта задача виделась совершенно безнадёжной, ибо стоило мне к ней подступиться, как до меня впервые дошёл смысл слова «хаос», и я осознал, что пройдёт лет десять, если не больше, пока я добьюсь успеха в попытке настолько упорядочить все эти разрозненные обрывки, что смогу углядеть, в какой же рассказ они слагаются, ибо ведь рассказ должен вырастать из эпизодов, а не эпизоды из рассказа.[2]
Я сообщаю всё это не из самолюбования, а лишь потому, что в самом деле предполагаю у некоторых моих читателей интерес к подробностям «зарождения» книги, сюжет которой выглядит таким простым и прямолинейным, когда он уже выстроен, что им может показаться, будто она была написана одним махом с начала и до конца.
Можно, без сомнения, писать книги и таким образом; скажу даже, если это не будет с моей стороны нескромностью, что я и сам сумел бы — например, находясь в удручающем положении (ибо я считаю это за подлинное несчастье) человека, обязанного выдавать определённое количество беллетристики за определённое время, — и я сумел бы «выполнить задание» и произвести свою «историю из кирпичиков», как это делают другие работяги. Одно я, по крайней мере, мог бы гарантировать относительно произведённой таким образом книги — что она будет в высшей степени банальной, не предложит никакой новой мысли и окажется очень утомительной для чтения!
Этот род литературы получил весьма подходящее название «вода», или «набивка», — его уместно растолковать как «то, что все могут писать, но никто — читать». Не отважусь на заявление, будто предлагаемая книга вовсе лишена писанины подобного рода; время от времени, стремясь поместить какую-нибудь сценку в подходящее место, я вынужден был восполнять страницу двумя-тремя побочными линиями; однако честно могу сказать, что делал такие вставки не чаще, чем в самых необходимых случаях.
Мои читатели, возможно, найдут развлечение в собственных попытках обнаружить на той или иной странице эту самую «воду» в развитии сюжета. Например, готовя гранки, я заметил, что отрывок, ныне занимающий страницы с начала … до середины …, оказался на три строки короче. Я восполнил недостаток, но не вставкой слова туда и слова сюда, а дописав три следующие одна за другой строчки. Интересно, смогут ли мои читатели догадаться, в каком месте?
Для более трудной головоломки — если желаете трудностей — подойдёт песня Садовника: определите, в каких случаях (если такие случаи были) куплет подогнан по содержанию к обрамляющему тексту, а в каких случаях (если таковые были) текст подогнан под куплет.
Возможно, труднейшая штука в литературной деятельности (по крайней мере, я нашёл её таковой; никаким волевым усилием не могу этого добиться, а вынужден принимать, как выходит) — это написать нечто оригинальное. И, возможно, самое лёгкое — это, когда оригинальный сюжет уже измыслен, придерживаться его и писать побольше на один и тот же мотив. Не знаю, является ли «Алиса в стране чудес» оригинальной сказкой — я, во всяком случае, не был сознательным подражателем при её написании — но мне отлично известно, что с тех пор, как она вышла в свет, появилась по крайней мере ещё дюжина книжек, созданных по такому же образцу. Путь, который я несмело разведал — веря, что вступаю (позвольте воспользоваться строкой Кольриджа) «в предел безмолвных вод, непройденных широт»,[3] — ныне является проторённой дорогой; все придорожные цветы давно уже втоптаны в пыль, и для меня пытаться писать в этом ключе вновь — значит накликать на себя беду.
В результате при написании «Сильвии и Бруно» я постарался — не знаю, насколько успешно, — изобрести другой, непохожий путь; хорош он или плох, но это лучшее из того, что мне удалось.
…И вот все эти люди завопили вновь, а один, возбуждённый больше остальных, запустил свою шляпу высоко в воздух и выкрикнул, если я правильно понял, ещё вот что:
— Кто это орёт за Под-Правителя?
Да все орали, но за Под-Правителя или за кого-то другого, разобрать было мудрено; некоторые выкрикивали: «Хлеба!», другие: «Пошлин!» — и никто, казалось, не знал точно, чего же все они на самом деле хотят.
Это буйное скопище я увидел из столовой губернаторского дворца, выглянув в раскрытое окно через плечо Лорда-Канцлера, который вскочил на ноги тотчас, как послышались первые крики, словно бы он уже ждал их, и бросился к тому окну, из которого открывался наилучший обзор рыночной площади.
— Что же это может значить, а? — то и дело вопрошал он, пока, сцепив руки за спиной, в развевающейся мантии скорым шагом мерил комнату. — Таких громких криков я ещё не слыхивал — тем более в этом часу утра! Да ещё с подобным единодушием! Вот вы — не находите это весьма необыкновенным?
Я сдержанно высказал своё мнение — мол, люди выкрикивают разные требования; но Канцлер только руками на меня замахал.
— Разные? Да они кричат одни и те же слова! — выпалил он, после чего, основательно высунувшись из окна, прошептал мужчине, стоявшему прямо под ним: — Пусть они собьются потеснее. Правитель вот-вот войдёт сюда. Дайте им знак начать движение строем.
Его слова явно не предназначались для моих ушей, но я невольно подслушал, ведь мой подбородок почти что уткнулся в канцлерово плечо.
Забавен был вид этого «движения строем»: беспорядочная процессия мужчин, марширующих по-двое, начиналась у другого конца рыночной площади и необычным, зигзагообразным манером приближалась ко дворцу, нелепо лавируя из стороны в сторону подобно паруснику, прокладывающему себе путь против неблагоприятного ветра — так что голова процессии была зачастую дальше от нас в конце одного галса, чем когда она завершала предыдущий.
Было, однако, очевидно, что это делалось по команде, ибо я заметил, что все глаза были устремлены на человека, стоящего под нашим окном — того самого, которому Канцлер непрерывно что-то нашёптывал. Этот человек держал в одной руке свою шляпу, а в другой — маленький зелёный флажок, и когда он взмахивал флажком, процессия продвигалась поближе, когда он опускал флажок, люди как-то бочком-бочком отодвигались; когда же он взмахивал своей шляпой, то все они испускали истошные вопли: «Ура! Не-ет! Консти! Туцья! Меньше! Хлеба! Больше! Пошлин!»
— Довольно, довольно, — прошептал Канцлер. — Пусть чуть-чуть подождут, пока я не скажу тебе. Его ещё нет.
Но в этот момент огромные раздвижные двери комнаты рывком растворились, и он, обернувшись, виновато рванулся встретить Его Высокопревосходительство. Однако это был всего лишь Бруно, и Канцлер, округлив уста, облегчённо выдохнул.
— Доброе утро, — сказал малыш, обращаясь, в своей обычной манере, одновременно и к Канцлеру, и к прислуге. — Кто-нибудь видел Сильвию? Я ищу Сильвию.
— Она, я полагаю, у Правителя, вшсчство! — ответил Канцлер с низким поклоном. Довольно неуместно, подумал я, применять подобный титул (а ведь вы и без моего пояснения отлично поняли, что он означал просто «Ваше Королевское Высочество», сжатый до одного слога) к мальчугану-крохе, чей отец являлся всего-навсего Правителем Запределья; однако можно подыскать оправдание человеку, который провёл несколько лет при дворе Сказочной страны, где и овладел почти невозможным искусством произнесения одиннадцати слогов как одного-единственного.
Но Бруно не за поклонами сюда пришёл; он выбежал из комнаты ещё до того, как выдающееся исполнение непроизносимого монослога было с триумфом завершено.
А сразу же после этого издали долетел отчётливый возглас:
— Слово Канцлеру!
— Конечно, друзья мои! — отозвался тот с необычайной готовностью.
— Хотим слышать Канцлера!
Здесь один из слуг, до сего момента занятый приготовлением подозрительно выглядевшей смеси из яиц и шерри, почтительно предложил её на большом серебряном подносе. Канцлер надменно принял, вдумчиво выпил, благосклонно улыбнулся счастливому слуге, ставя пустой стакан назад, и начал. Насколько мне помнится, сказал он вот что.
— Гм! Гм! Гм! Потерпевшие друзья, или, вернее, друзья-терпеливцы… («Зачем вы зовёте их терпеливцами?» — прошептал человек под окном. «Вовсе я не зову на них полиции», — ответил Канцлер.) Верьте мне, я всегда сочу… («Верно, верно!» — ревела толпа, да так громко, что совершенно заглушала тонкий писклявый голосок говорившего.) Я всегда сочу… — повторил он. («Оставьте же вашу слащавую улыбку! — прошипел человек под окном. — Вид, как у идиота!» А над рыночной площадью всё рокотало раскатами грома: «Верно, верно!») — Я всегда сочувствую! — закричал Канцлер, улучив момент тишины. — Но кто ваш истинный друг — так это Под-Правитель. День и ночь он печётся о вашей неправоте… я хотел сказать, о ваших правах… то бишь, о том, что вы не правы… нет… я имел в виду, что вы лишены прав. («Лучше уж молчите, — прорычал человек под окном. — Вы всё испортите!»)
В эту минуту в столовую вошёл Под-Правитель. Это был худой человек со злобным и хитрым лицом изжёлта-зелёного цвета; и комнату он пересекал очень медленно, подозрительно глядя вокруг, как бы выискивая прячущегося где-то свирепого пса.
— Браво! — вскричал он, похлопав Канцлера по спине. — Ваша речь превыше похвал. Вы прирождённый оратор, дружище!
— О, ерунда, — скромно отозвался Канцлер. — Все ораторы, знаете ли, прирождены.
Под-Правитель задумчиво поскрёб подбородок.
— Да, это так, — признал он. — Я, признаться, об этом не задумывался. Всё равно, вы всё сделали правильно. Хочу сказать по секрету…
Тут он перешёл на шёпот, и поскольку я не мог больше ничего слышать, то решил пойти поискать Бруно.
Я нашёл малыша в передней, где перед ним стоял лакей в ливрее, от чрезвычайной почтительности согнувшийся едва ли не пополам и оттопыривший локти, словно рыба плавники.
— Его Высокопревосходительство, — говорил почтительный лакей, — находятся у себя в кабинете, вшсчство! — В искусстве произношения этого слога он и в подмётки Канцлеру не годился.
Бруно засеменил дальше, и я счёл за лучшее последовать за ним.
Правитель, высокий и величественный человек с важным, но очень приятным лицом, сидел по ту сторону письменного стола, сплошь покрытого бумагами, а на колене у него примостилась одна из самых миловидных и привлекательных девчушек, каких мне только доводилось видеть. Выглядела она на четыре-пять лет старше Бруно, но имела такие же розовенькие щёчки и искрящиеся глазки, такой же богатый чёрный волос, весь в завитках. Её живое улыбающееся личико было обращено вверх, к лицу отца, и восхищённому взору открывалась та взаимная любовь, с которой оба они — девочка, переживающая весну жизни, и её отец, находящийся в поре поздней осени, — созерцали друг друга.
— Нет, вы его никогда не видели, — говорил старик, — да и не могли видеть: он очень долго отсутствовал — путешествовал по разным странам, поправлял здоровье; и ещё задолго до твоего рождения, моя маленькая Сильвия!
Тут Бруно взобрался на другое его колено, результатом чего явились обильные поцелуи, весьма замысловатые по исполнению.
— Он вернулся только этой ночью, — продолжал Правитель, когда поцелуи иссякли. — Последнюю тысячу миль или около того он двигался с особенной поспешностью, чтобы успеть ко дню рождения Сильвии. Зато встаёт он рано, и я думаю, он уже в библиотеке. Пойдёмте-ка навестим его. Он всегда добр к детям. Вы наверняка его полюбите.
— А другой Профессор тоже приехал? — спросил Бруно. В его голосе слышался благоговейный страх.
— Да, они прибыли вместе. Другой Профессор, он, знаете ли… Пожалуй, он не понравится вам так сразу. Он, как бы это сказать, немного более мечтательный.
— Хотел бы я, чтобы Сильвия тоже была немного более мечтательной, — сказал Бруно.
— Что ты такое говоришь, Бруно? — изумилась Сильвия.
Но Бруно обращался к отцу, а не к ней.
— Она сказала, что не может, понимаешь, папочка? А на самом деле она просто не хочет.
