Читаем Сильнее онлайн бесплатно

Jeff Bauman

STRONGER

Перевод с английского А. В. Козырева

STRONGER © Text Copyright 2014 JB

Liege LLC

Я точно знаю, когда поменялась моя жизнь: в момент, когда я увидел лицо Тамерлана Царнаева. Это было в 14:48 15 апреля 2013 года – за минуту до самого нашумевшего террористического акта на территории Соединенных Штатов после событий и сентября – и он стоял прямо передо мной.

Мы были в половине квартала от финишной линии Бостонского марафона, двое из полумиллионной толпы. Марафон был знаменательным событием на День патриота, особый бостонский праздник, посвященный конным набегам Пола Ревира и борьбе местных ополченцев в первой битве Американской революции 19 апреля 1775 года. День патриота также знаменует неофициальное начало весны в городе, известном своими жесткими зимами, поэтому половина города взяла выходной и каждому хотелось выйти на улицу. Традиционно домашняя игра Ред Соке началась в п: оо, совпадая с последней стартующей группой марафона. К 14:30 бейсбольные фанаты начали перемещаться с Еки Вей на Бойлстон-стрит, увеличивая столпотворение на марафоне.

Я пришел на полчаса раньше с моими друзьями Реми и Мишель, чтобы поболеть за свою девушку, Эрин Харли. Уже тогда тротуары были забиты на десять шагов вперед, а рестораны были заполнены людьми в экипировке Ред Соке и в рубашках Бостона. Лучшие бегуны, которые квалифицировались в первую стартовую группу, уже несколько часов как финишировали, но бегуны продолжали появляться, а толпа продолжала расти. Большинство из этих людей, включая Эрин, совершали благотворительный забег. Они были непрофессиональными бегунами, теми, кто нуждался и заслуживал поддержки. Куда бы я ни посмотрел, люди выкрикивали слова поддержки и хлопали, кричали, чтобы те не сдавались, что финишная линия совсем рядом, что они уже почти сделали это.

И тут я увидел Царнаева.

Я не знаю, как он оказался рядом со мной. Я лишь помню, как оглянулся через правое плечо и увидел его. Он стоял рядом, может в шаге от меня, и с ним было что-то не так. На нем были солнечные очки и белая бейсболка со сдвинутым на лоб козырьком, а также куртка с капюшоном, которая выглядела слишком жаркой даже для такого прохладного дня. Но что меня поразило больше всего, так это его поведение. Все болели и смотрели за гонкой. Все веселились. За исключением этого парня. Он был один, и ему не было весело.

Он хмурился.

Он повернулся ко мне. Я не мог видеть его глаз из-за солнечных очков, но я знал, что он уставился на меня. Сейчас я понимаю, что он намеревался убить меня: он думал, что меньше чем через минуту я буду уже мертв, – но на его лице не было никаких эмоций. Никаких сомнений. Никаких сожалений. Он был тверд как камень.

Мы смотрели друг на друга восемь, может, десять секунд, затем моя подруга Мишель сказала что-то, и я повернулся к ней. Наша подруга Реми двигалась к финишной линии в попытке занять более удобное место. Я собирался предложить Мишель присоединиться к ней. Так сильно меня беспокоил этот парень.

Но я не сделал этого. А когда обернулся снова, его уже не было.

Слава богу, подумал я…

Пока не заметил его рюкзак. Он стоял на земле около моей ноги. Я почувствовал приступ страха, в моей голове закрутилось это старое предупреждение в аэропортах: «Не оставляйте вещи без присмотра. Докладывайте о подозрительных предметах». Я оглянулся в надежде отыскать того парня.

И тут я услышал это. Взрыв. Не такой, как в фильмах, не большой взрыв, а три хлопка, один за другим.

После этого не было тумана. Я помню все довольно четко. Психиатр в госпитале позже сказал мне, что мой мозг «подсветился», что в момент, когда взорвалась бомба, мой мозг перешел в режим повышенной возбудимости, поэтому, хоть мои воспоминания разбились на сотни кусочков, все эти кусочки я помню отчетливо.

Я помню, как открыл глаза и увидел дым. Я понимал, что лежу на земле и смотрю в небо.

Я помню, как женщина, вся в крови, переступила через меня. Затем остальные, бегущие во всех направлениях.

На земле была кровь. Куски плоти. И жара. Была невыносимая жара. Пахло так, будто это был пикник в аду.

Что-то случилось, подумал я. Что-то пошло не так.

Я сел. Мишель лежала на спине в нескольких шагах, ограждение беговой дорожки обрушилось на нее. Я видел кость через дыру на ее голени.

Это нехорошо, подумал я.

Мы встретились взглядом. Она поползла ко мне, а я стал ползти к ней. Затем она посмотрела на мои ноги и остановилась, ее глаза покрылись слезами.

Я посмотрел вниз. Ниже колен не было ничего. Я сидел в луже, полной крови – моей крови, – а мои голени исчезли.

Я осмотрелся. Кровь была повсюду. Части тела были повсюду, и не только мои.

Это не был несчастный случай, подумал я. Он сделал это с нами. Этот ублюдок сделал это с нами.

Затем я услышал второй взрыв, где-то поодаль. Прошло лишь двенадцать секунд с момента первого взрыва.

Это война, подумал я. За ним отправятся в погоню. Будут стрелять. До меня не смогут добраться.

Я лег.

Я подумал, что сейчас умру, и понял, что мне все равно. Я прожил короткую жизнь, только двадцать семь лет, но хорошую жизнь. Я был согласен уйти в мир иной.

Затем хирург неотложной помощи по имени Аллен Пантер, который смотрел за забегом на другой стороне улицы, появился надо мной. Он пробился через ограждения из обломков, где исчезли мои ноги, выкрикивая рабочим тоном:

– Достаньте рубашки! – Он кричал через плечо. – Достаньте куртки! Шнурки! Что-нибудь! У людей течет кровь!

– Отойди от меня, – сказал я.

Он сказал мне успокоиться, но я был спокоен. Я был абсолютно спокоен, а этот парень просто выводил меня из себя.

– Помоги кому-нибудь другому! – закричал я, отталкивая его. – Помоги моему другу!

Он окунул руку в мою кровь и нарисовал красную «К» на моем лбу. Я помню это очень точно. Я думал, это значит «критическое».

Затем он ушел, выкрикивая приказы на ходу. В ушах звенело, но я все равно слушал его выкрики.

Я видел, как женщина лежала неподвижно с открытыми глазами.

Я видел, как какой-то мужчина в желтой ковбойской шляпе убрал ограждение с Мишель, затем повернулся ко мне. Следующее, что я помню, это как он стянул мою рубашку и накрутил ее на руку. Он поднял меня с земли одной рукой, развернулся и кинул на инвалидную коляску, предназначенную для бегунов, слишком уставших, чтобы ходить после завершения забега.

Когда я очутился в кресле, по мне прошелся электрический разряд. Это было похоже на момент в Криминальном Чтиве, когда Джон Траволта ввел адреналин в сердце Умы Турман. Мое тело ожило, и я подумал: «Не сейчас, Джефф. Этому ублюдку не сломить тебя».

– Я справлюсь, – сказал я себе.

– Да, приятель, – ответил мужчина в ковбойской шляпе, бегущий рядом с моей коляской – Все верно. Ты справишься.

Меня провезли мимо медицинской палатки. Люди кричали нам остановиться.

– Нет! – ответил мужчина, не замедляясь. – Мы направляемся в больницу.

Жгут на моей правой ноге ослаб. Он застрял в колесе и оторвался, но вдруг появился еще один мужчина. Они вдвоем держали мою правую ногу и сдавливали ее, чтобы остановить кровотечение. Я наклонился и вцепился в левую ногу, чтобы проделать то же самое. Среди суматохи появился фотограф. Он встал на колено, пока мы проезжали, и делал снимки.

Я подумал: что он делает?

Мы пересекли финишную черту Бостонского Марафона. Я увидел баннер, когда меня поднимали из инвалидного кресла и грузили в «скорую помощь».

– Кто вы? – спросила женщина. – Как вас зовут?

– Меня зовут Бауман, – сказал я, когда они привязывали меня. – Джефф Бауман.

– А вы Бауман? – крикнула женщина мужчине в ковбойской шляпе.

– Что? Вы Бауман?

– Нет, – сказал он. – Я не его брат.

После этого мы уехали вверх по Бойлстон-стрит по направлению к Бостонскому медицинскому центру. Все это время медики работали над моими ногами.

– Я знаю, что произошло, – сказал я.

Медики засуетились, они в первый раз взглянули мне в лицо.

– Он в сознании, – крикнул доктор кому-то с переднего сиденья. – Этот парень еще в сознании.

– Это была бомба, – сказал я.

– Вы уверены?

– Да. Это была бомба.

– Откуда вы знаете?

– Я видел парня. Я знаю, кто сделал это.

Я потерял сознание на секунду, может две, затем очнулся. «Не делай этого, Джефф, – сказал я себе. – Будь начеку».

Я помню все. Оборудование, навешенное на меня в «скорой». Санитаров, ожидавших нас, когда мы приехали. Я помню, как мы мчались по коридору и как полицейский в униформе бежал рядом со мной.

Я знаю, кто сделал это, пытался я сказать ему. Я знаю. Я знаю. И я хотел, чтобы еще хоть кто-то знал, просто на всякий случай. Но я не мог остановить его. Я не мог заставить хоть кого-нибудь себя слушать.

– Лежи спокойно, – продолжали они, – лежи и не беспокойся.

И вот я оказался на операционном столе. Десять или двенадцать человек стояли надо мной. Вот тут я начал паниковать. Я видел много больниц по телевизору и в фильмах. Мне не нравятся больницы.

– Дайте мне наркоз, – закричал я. – Я в сознании. Дайте мне наркоз!

Надо мной нависло чье-то лицо. Это был молодой парень. Он был похож на майора Винтерса из Братьев по оружию.

– Не беспокойся, – сказал он, – мы о тебе позаботимся.

И это было правдой. Каждый позаботился обо мне в тот день. Они спасли мою жизнь. Они герои, потому что они дали мне возможность. Они дали мне шанс доказать, что я – что мы – лучше трусов с бомбами. Что мы не сломлены. И что мы не боимся.

Мы сильнее.

Челмсфорд, Массачусетс, находится в двадцати четырех милях от Бостона, около производственного города Лоуэлл. Сюда часто ездят на работу из Бостона, но некоторые, я полагаю, приходят, чтобы окунуться в историю. Челмсфорд был центром текстильной промышленности в начале XIX века. В северной части города торговые центры, и апартаменты построили на месте старых мельниц. Центр города окружен старыми деревянными зданиями: Центральная баптистская церковь, Центр искусства Челмсфорда и Первая приходская унитарная универсалистская церковь, построенная в 1660 году и реконструированная в 1842-м. Люди здесь очень приветливые. Поблизости расположено небольшое здание школы (построенное в 1802 году) и Мидлсекский дом у реки (1832 год). Кладбище (1655 год) находится между центром города и торговым центром, в котором находится любимая мной и Бетруччи кофейня «Ява Рум».

Конечно, я не застал старые мельницы, деревянные церкви или реку Меримак, которая использовалась для функционирования мельниц, поскольку живу я тут с 1989 года. Я больше знаком с «Зести Пицца», лучшей пиццерией в городе. Или с «У Салли», около школы, где продавалось лучшее мороженое. «Брикхаус», бар с отличными сэндвичами, напротив унитарной церкви, где все тебе рады, если ты, конечно, фанат Ред Соке. И конечно, «Китайская американская кухня Гонконга», чья огромная неоновая вывеска возвышается над парковкой на Рэдисон. «Гонконг» был любимым местом моей тети Джен. Она заходила сюда с шестнадцати лет, и это довольно старое место никак не изменилось с 70-х. Тут можно заказать яичные роллы, но известен «Гонконг» своим танцполом и май-тай. Я думаю, в каждом пригородном городке Бостона найдется похожее место.

Признаю, я раньше ходил в «Гонконг» со своей тетей Джен и Большим Ди (мой двоюродный брат Дерек). Это традиция в Челмсфорде. Одной ночью, где-то за год до взрыва, бармен Винни, китаец, который работал в «Гонконге» каждую ночь начиная с 1982 года, показал пальцем на одного из моих друзей из старшей школы. «Он не вернется», – сказал Винни.

Я подумал, может и мне тоже пора покинуть это место.

Не то чтобы мне не нравилась моя жизнь. Все с точностью до наоборот. Я обожал свою жизнь, хоть она и не была слишком легкой. Я родился на юге Джерси, около Филадельфии, но мои родители развелись, когда мне было два года. Они разошлись не по-доброму. Мама, злая и с разбитым сердцем, уехала домой, чтобы быть ближе к семье, но ей было тяжело, особенно в плане денег, как и большинству одиноких матерей. Она работала в две смены официанткой. Она выполняла грязную работу. Она много беспокоилась: обо мне, о всех тех часах, что она проводила вдали от меня, о нашем будущем. Мы сменили четыре или пять квартир по мере того, как я рос; и каждый месяц мама беспокоилась об арендной плате.

Она любила выпить. Некоторые в семье хотели придать этому какой-то смысл, мол, ей нужно было выпить, чтобы снять напряжение, но я всегда видел в этом только одно: мама любила выпить. Днем никогда, но по ночам постоянно. Иногда, когда она выходила погулять со своей младшей сестрой, тетей Джен, или когда проводила время с друзьями. А иногда она сидела дома одна. Что я могу сказать об этом? Я ее ребенок. Я не могу сказать что-то еще.

Мой отец, Большой Джефф, оставил след в моей жизни. Он боролся за право на встречи со мной. Когда мне было девять, он переехал в Конкорд, Нью-Гэмпшир, в полутора часах от Челмсфорда, чтобы быть ближе ко мне. Он женился на своей пассии из старшей школы после развода и завел новую семью: две приемные дочери и еще два сына. Летом я неделями бывал с ним и всегда старался попасть туда, когда мои сводные братья, Крис и Алан, играли в хоккей. Я никогда не забуду жену моего отца, Большую Чиллу, которая брала меня собирать клубнику. Она всегда была добра.

Но именно мама вместе со своими братьями и сестрами воспитала меня. Самым запоминающимся было Рождество в доме ее отца, где рекой лилось вино. Когда умер дедушка, брат мамы, дядя Боб, забрал меня и маму к себе на полтора года, а ее сестры, тетя Карен и тетя Джен, разрешали мне жить какое-то время у них, когда я был в старшей школе. Тетя Джен была на шестнадцать лет старше меня и вела себя со мной как старшая сестра. Она всегда брала меня и Большого Ди за покупками, в кинотеатр или, когда я стал постарше, в этот ужасный «Гонконг».

Мы очень сдружились. Это действительно было так. Мы всегда устраивали семейное барбекю или вечеринки по случаю дня рождения. Если мы порой ссорились, всегда находилась игра Ред Соке, Патриотов, Селтикса или Брюинс, которую можно было посмотреть по телевизору, сесть рядом и вместе обсудить происходящее.