Читаем Сильнее смерти онлайн бесплатно

Крестьяне деревни Плевы уходили на войну. Жены, провожавшие их до станции, горько причитали, то и дело вытирая заплаканные лица цветастыми передниками и подолами юбок.

— О, злая доля, куда ты гонишь наших мужей? На кого оставляешь нас, сирот, с малыми детьми?..

Молоденький деревенский пастух Йокан, у которого еще и усы не росли, сидел на берегу Пливы и смотрел на колонну людей, печально двигавшуюся по дороге. Овцы мирно лежали у его ног, а он разглядывал рекрутов, вслушивался в женские голоса и бормотал, про себя:

— Ох уж эти бабы! Встречают — плачут, провожают — плачут. Нет, пусть лучше я умру бобылем, но жениться не стану!

Сами рекруты шли спокойно, с каменными лицами. Только изредка взгляды их перебегали с ленточки дороги на холмистые поля зеленевшей пшеницы. «Да, — прикидывали они про себя, — если не ударит мороз, урожай будет отменный».

Во главе колонны шагал Симела Шолая. Сверкая колючими зеленоватыми глазами, он шутил.

— Пусть жены поплачут. Это нам сразу и за здравие и за упокой. Больше некому будет нас пожалеть.

Но плевичане принимали его слова всерьез. Полные недобрых предчувствий, они покрикивали на своих жен:

— Да перестань ты плакать!

— Что ревешь, я еще живой!

Женщины, уткнувшись в жесткое сукно мужниных курток, затихали, шмыгали носом и тяжело вздыхали.

А пастух продолжал размышлять: «Кабы знал немец, каких мы людей посылаем в армию, подумал бы, прежде чем нападать на нас. Уж они ему покажут! Один Шолая чего стоит!»

Паренек вскочил и крикнул:

— Симела!!! Счастливого пути! Бей немцев! Пусть знают пашу Плеву!

Плевичане оборачивались, махали пастушонку руками и, повеселев, говорили друг другу:

— Вот это парень! Ему бы с нами идти, а не овец пасти.

Кто-то затянул песню. Песня успокоила женщин, придала бодрости мужчинам. Из-за гор показалось солнце. Снежные шапки горных вершин вспыхнули белым пламенем, впитывая в себя первое тепло ранней весны.

На небольшой железнодорожной станции началось торопливое прощание. Товарные вагоны зияли мрачной пустотой, готовые поглотить свои жертвы и увезти их в неведомые дали. Мужчины с напускной грубостью говорили женам обыденные слова об обыденных вещах — что весна в этом году ранняя и надо побыстрее выгнать скот на горные пастбища, что с посевом ячменя тянуть нельзя.

— Кто знает, когда теперь увидимся, — говорил Шолая своей жене Зорке, запустив пальцы в прокопченную табачным дымом щетину бороды. Зорка, не отрываясь, смотрела на костистое лицо мужа.

— Береги себя, не забывай нас, как только сможешь, приезжай, — уговаривала она его.

Шолая сильнее потер подбородок, сплюнул в сторону и посмотрел на жену с упреком.

— Думаешь, с войны можно в отпуск приехать?

— Знаю, что нельзя. Когда война кончится…

В глазах Зорки стояла мольба.

— Это само собой, только с войны не все возвращаются, — тяжело вздохнув, произнес Шолая.

Зорка заплакала. Шолая сильно сжал жене ладонь и отвел глаза в сторону.

— Дочку береги. Если не вернусь, одна не оставайся, людей много вокруг. Как доеду до места, напишу… Ну, прощай, — глухо проговорил Шолая и быстро зашагал к вагонам.

Плевичане, распределившись по вагонам, столпились у дверей.

— Ну ладно, хватит слезы лить! — кричал Остоя Козина своей грудастой жене. — Иди-ка лучше домой, там же ягнята остались без присмотра!

Его жена, намного крупнее и выше его ростом, прижалась к вагону и, вытирая мокрое от слез лицо, не сводила глаз с Остои. Когда он окликнул ее еще раз, она опустила низко голову и заголосила.

— Ой, горе мне! И когда же ты вернешься домой? На кого же ты оставляешь меня, сироту? — причитала она, ударяя себя в грудь круглыми полновесными кулаками.

А в вагоне потешались:

— Такая тощенькая да слабенькая и впрямь пропадет!

— Эй, Остоя, чего ждешь? Не видишь разве, что жена падает от слабости?

— Вот кого в упряжку поставить, сразу бы две пушки потянула.

— Ха-ха-ха! Зато на мужа посмотрите! На его шею! Ветер посильнее дунет, и голова у него слетит.

Шея у Остои Козины действительно была необычно длинная и худая. Круглая рыжая голова болталась на ней как на шарнирах. Когда Остоя шел, голова у него качалась из стороны в сторону, и казалось, вот-вот оторвется.

— Ну что за вздор вы несете! — вмешался в разговор известный плевский охотник Шишко Козодера. — Его толстуха висит у него на шее уже десять лет, и, видно, не надоело, раз так убивается.

Это замечание вызвало всеобщий хохот.

— Тихо! — прогремел сочный бас, и в вагон просунулась огромная голова с приплюснутым носом. — Чего орете?

Плевичане разом умолкли. Из-под шапки на них строго смотрели светло-голубые глаза.

Офицер посмотрел на разбитые опанки Козодера, затем перевел взгляд на большой пестрый сундук Стояна Округлицы и равнодушно отвернулся.

— Сейчас отправляемся. Слушайте свисток, — бросил он, уходя.

— Это учитель Дренович из Рибника, — сказал Шишко, когда офицер ушел. — Я его знаю: встречались на охоте.

— А что он здесь делает?

— Нас сопровождает. Сейчас он офицер. И его мобилизовали.

— Ничего себе, учитель, — покачал головой Остоя Козина. — «Чего орете?» А еще детей наших обучает.

— Знаете, что про этого учителя люди болтают? — сказал Стоян Округлица. — Крестьяне из Рибника так говорят: «Большая у нашего учителя голова, а что в ней — один бог знает. Только мы видим, что наши дети от его учения глупеют». Вот так прямо и говорят.

— А зачем офицеру ум? Главное, чтобы мог зычно доложить начальству, подчиненного обругать или затрещину ему влепить. Другого не требуется.

— Да, этот, видно, из таких, — сказал черноусый Йованчич, подыскивая место, где можно было бы присесть.

Паровоз зашипел и выпустил облако пара, будто хотел поиграть с машинистом в жмурки. А тот, весь в мазуте и саже, с косматой, заросшей головой, прищурил мышиные глазки и выглядывал из-за черной шторки. Стоило ему обнажить в улыбке зубы, как женщины запричитали:

— Господи, какое страшилище! Не приведи бог во сне приснится, — раздались их голоса. — От такого привидения и выкидыш может случиться, если встретиться с ним один на один.

Машинист не остался в долгу.

— Эй, молодки! — кричал он, сверкая зубами. — Не долго вам в женах осталось ходить. Вот увезу ваших мужей на границу, и сразу овдовеете.

— Типун тебе на язык, черт безрогий! — шумно возмущались женщины.

— Ну что, поехали? — спросил машиниста подпоручник Дренович.

— Есть, сейчас, господин подпоручник! — ответил тот и протянул руку к рукоятке гудка.

Стремительный столб пара высоко взвился над паровозом. Надрывный гудок, как прощальный крик изгнанника, прервал стенания женщин. Обомлев на мгновение от испуга, они бросились к вагонам. Поезд тронулся. Разом взметнулись вверх женские руки с зажатыми в пальцах платками.

— С богом, с богом!.. Не забывайте!.. Пишите… Берегите себя! — неслось вслед поезду.

Суровые лица отъезжавших смягчились. Чтобы жены не заметили их минутной слабости и выступивших на глазах слез, мужчины начали скрываться в глубь вагонов. А женщины, стоя вдоль железнодорожного полотна, продолжали печально махать белыми платками. Их влажные от слез глаза были устремлены в туманную даль. Вот и уехали мужья. Может быть, ненадолго, а может, надолго или навсегда. Горькие женские слезы падали на землю, рельсы, шпалы.

Товарный вагон был битком набит людьми. И однако, всех не покидало ощущение какой-то пустоты. Все молчали. Молчали долго и упорно, как будто собираясь с мыслями. В настежь распахнутую дверь врывался ветер, неся с собой волны прохладного горного воздуха, запах влажной земли и гниющей прошлогодней травы. Время от времени его перебивал аромат ранних весенних цветов, росших на обочине полотна железной дороги. Плива, сверкавшая в ярких лучах солнца, то подбиралась прямо к насыпи, то змеей убегала за поворот. Только она одна, как самый верный друг, провожала своих земляков в пустынные приграничные дали. Леса и перелески, разбросанные между скал, не желали гнаться за поездом. Они торопливо пробегали мимо, чернея голыми ветками, среди которых лишь изредка попадались ветви дуба с крупными почками. «С богом, с богом, с богом!» — выстукивали колеса.

В Яйце в вагон ввалился Проле Шиповляк, известный на всю округу бунтарь, только недавно выпущенный из тюрьмы. Всегда, когда Проле наведывался из Ниша, где обучался ремеслу электрика, он шутил над плевичанами.

— У вас, у плевичан, все хорошо идет, — говорил он. — Вы ни на что не жалуетесь и от властей ничего не требуете. В Белграде министры даже говорят: «Вот кабы все были как плевичане, на все государство двух ослов бы хватило».

Плевичане сердились на такие слова Проле и, мрачно глядя на него, возражали:

— А что ты от нас хочешь? Какая Шолае корысть от того, что он против власти пошел? У нас лишних ребер нет, чтобы под жандармский сапог их подставлять, бог не дал. Зато мы целы и невредимы и в тюрьме не сидели. Так что занимайся-ка ты лучше своим делом, а в наши не лезь.

— Да я что, я ничего, — отвечал Проле, лукаво усмехаясь. — Только грызет меня мысль: неужели вы так и помрете при свете лучины, не увидев в своем доме света хотя бы керосиновой лампы? — бросал он и уходил.

Сейчас при появлении Проле все оживились.

— А, доигрался, чертов сын! Ну как, понравилось в кутузке? Укоротили тебе жандармы язык? — неслось со всех сторон.

Высматривая свободное местечко, чтобы присесть, Проле рассмеялся:

— Понравилось, да еще как! А язык они мне так наточили — можно бриться.

— Вот чудак! Ему, видно, мало… Ха-ха-ха! — смеялись плевичане.

Они наблюдали, как Проле ищет себе место, старались рассмотреть его длинную, веселую физиономию, непокорный вихор, вылезавший из-под кепки, заглянуть в светло-карие любопытные глаза. Одет Проле был в короткую кожаную куртку, на длинных ногах — потертые брюки и сапоги. Когда он наконец сел, они навалились на него с вопросами:

— Ты ведь, наверное, Проле, должен знать, какие дела творятся в нашем государстве. Нас вот собрали, а куда и зачем везут, не знаем.

— А разве вы не получили повестки?

— Получить-то получили, да только не знаем, что все это значит. Может, война, а?

— Нет, о войне я ничего не слышал, — сказал Проле. — Болтают, что в Белграде замышляют что-то…

— Вот и расскажи нам, кто там что замышляет, — настаивали плевичане.

— Ну что же, можно, только боюсь, что напугаю вас.

— Не беспокойся, не испугаемся. Рассказывай по порядку все, что тебе известно.

Проле поудобнее устроился и начал:

— В Германии, говорят, изобрели такую печь. В нее бросают человека, нажимают кнопку, и через две минуты от него остается кучка золы. Тогда в печь бросают следующего. Когда всех сожгут, золу из печи выгребают, упаковывают в мешки, грузят на машины и отвозят на поля. От такого удобрения репа вырастает по десять килограммов штука.

— Ну и ну! — удивлялись плевичане.

— Но ведь рано или поздно сырье-то кончится, что делать? — продолжал Проле. — Приходит тогда один ученый к Гитлеру и говорит: «Как показывает наша германская наука, самое лучшее удобрение получается из славян. Надо бы еще по кому-то из них ударить, тогда урожай будет обеспечен». Гитлер задумался, а потом сказал: «Разобьем югославов». Так что сейчас печи стоят и ждут нового сырья, — закончил Проле.

— Выходит, они собираются нас всех на золу пустить? — зашумели плевичане.

— Думаю, что нас затем везут, чтобы помешать этому, — спокойно заключил один бородатый плевичанин.

— Хорошо бы, если так… — произнес Проле.

— А что же ты думаешь, мы дадим немцам загнать нас, как мышей, в клетку? И правительство не допустит этого.

— В том-то и дело, что оно не будет им препятствовать, — продолжал Проле.

— Ну да!

— А ты не удивляйся. Так оно и есть.

— Как же так? Объясни! — рассердились плевичане.

— Очень просто, — отвечал Проле. — Наши министры думают вот как: «Раз вам, немцам, требуется удобрение для своих полей, мы можем с вами договориться без всякой войны. Только нас самих оставьте в покое. Да и для удобрения мы не подходим: слишком часто моемся».

— Гляди-ка, — рассвирепел бородатый, — выходит, нас собираются как удобрение везти в Германию?

— Очень может быть, — подтвердил Проле.

Плевичане оторопело посмотрели друг на друга и вдруг разом загоготали.

— Черт бы его побрал, чего наговорил. Ха-ха!

— Ну и мастер выдумывать небылицы! Дурная голова! Смотри, мы тебя из вагона выбросим, — все пытались разогнать страх, вызванный словами Проле.

Проле лукаво ухмылялся и вдруг заметил Шолаю, сидевшего молча в углу.

— Симела! А я тебя и не заметил! Здорово! Давно не виделись! — подскочил он к нему.

Шолая спокойно посмотрел на него и подвинулся, освобождая место рядом с собой. Выглядел он задумчивым и усталым. Тревожился о доме: как они там будут без него? Не знал и того, что ожидает его впереди. «Сволочи, опять до меня добрались», — со злостью повторял он про себя, хотя и сам в точности не знал, к кому обращается.

Он поднял голову и спросил Проле:

— За что ты сидел?

— Кто-то распространял запрещенные газеты, а подумали на меня, — ответил тот.

Шолая недоверчиво прищурился:

— А сейчас в армию идешь. Доволен?

— Не сказал бы. Но все же лучше, чем в кутузке сидеть.

— Да, вместо часового будет теперь капрал, а вместо одиночной камеры — окоп. Как-никак, лучше.

Проле уловил в словах Симелы издевку, но решил не обращать на это внимания.

— Ты сам-то давно из тюрьмы?

— Больше года, — ответил Шолая.

— Смирился, значит?

— Да нет, я-то не смирился. Но столько насажали политических, что нас стало негде содержать.

Как-то во время давнего спора Проле сказал Шолае, что тот всего-навсего бунтарь-одиночка, а не сознательный борец. Теперь он посмотрел на мрачное лицо Шолаи и дружески сказал:

— Забудь нашу ссору. Не обижайся на меня. На войну идем. Сейчас не до этого.

Шолая не ответил. Молча смотрел он, как развлекаются плевичане. «Недолго им осталось смеяться, скоро капралы оденут на них намордники, — думал он. — Глупые люди, беззаботные». Он вспомнил, как служил действительную службу, припомнил дни, проведенные в заключении и заполненные унижающей человеческое достоинство работой, пощечины… Больше он никогда не стерпит их. Обязательно даст сдачи. Боже, какой это невыносимый стыд! Шолая беспокойно заерзал на сиденье, провел ладонью по щетинистому подбородку и посмотрел на Проле.

— А война будет?

— Кто ее знает, — уклончиво ответил Проле.

— Ты хотел бы?

— Что ты имеешь в виду?

— Войны хотел бы?

— Не знаю. Не думал об этом.

— Может быть, было бы лучше… — задумчиво протянул Шолая.

В это время поезд проходил мимо голых скал, которые сильные ветры и дожди избороздили невидимым долотом времени. На них кое-где рос кустарник. Внизу текла река, и ее холодное дыхание заставило людей застегнуться на все пуговицы.

— Город! — крикнул Округлица и вскочил.

Плевичане сгрудились у двери вагона.

Пока рекруты длинной колонной проходили через Сараево, Шишко стрелял по сторонам воровскими глазами и разглагольствовал:

— Смотрите, братцы, сколько здесь магазинов! Видите этих толстых торговцев, спокойно восседающих у своих лавок, этих надушенных дамочек, что выглядывают из окон? О, злая наша доля! Нам остается только смотреть да пальчики облизывать. Господи, да за что же ты нас так наказал!

— Не богохульствуй, — крикнул кто-то. — А вдруг на твоих внуков снизойдет небесная благодать, и будут у них шелковые подштанники?