Читаем Сила любви онлайн бесплатно

Сан-Тропе, август 1538 года

Луч солнца словно заблудился между двумя полуоткрытыми ставнями, а потом, поблескивая, поплыл через мягкий полумрак обширных покоев. Откликаясь на ласку дневного светила, заискрились роскошные цветные ковры, покрывавшие нежно мерцающие, белые как снег квадраты мраморного пола и, как в зеркале, отразились в шелках восточных подушек. Пробудился ото сна блеск тяжелой полированной мебели, замерцал по матовой черной поверхности оленьей головы с рогами, а солнечный луч наконец завершил свое странствие на другом конце комнаты, рассыпавшись, словно цветной фейерверк, всеми цветами радуги.

— О-о! Как красиво, бабуленька!

Ребенок, кажется, так бы и смотрел, не отрываясь, на это мерцающее великолепие, приоткрыв рот, словно завороженный игрой света, явившейся его восхищенному взору. Даже и после того, как пожилая дама открыла тяжелую, украшенную резьбой крышку большой шкатулки, дитя оставалось во власти волшебного видения.

Но и сама благородная дама смотрела не на драгоценности, лежавшие на бархатных подушечках, а на миловидное личико маленькой девочки. Еще не прожив и восьми весен, дитя воплощало прелесть чистейшей невинности в сочетании с неукротимым темпераментом.

Нежное тельце и тонкая шейка казались чересчур хрупкими, чтобы быть достаточной опорой для неуемного, буйного потока серебристо-светлых волос. То и дело из кос, заколок и лент выбивались отдельные пряди. Кажется, они были столь же свободолюбивы и неукротимы, как и их маленькая хозяйка, которая в этот момент взяла в руки одно из тяжелых, многозвенных колье и рассматривала его в свете солнца.

Отшлифованные рубины золотой цепочки мерцали пугающим своей яркостью огнем, и дитя уронило их так внезапно, словно и на самом деле обожглось.

— Какие тяжелые, — произнесла девочка, освобождаясь от наваждения, и теснее прижалась к старой даме.

Встретились взгляды двух пар глаз, сохранившие между собой сходство даже через несколько поколений. Словно кисть художника спустя много лет снова вернулась к прежнему сюжету. Несмотря на то, что яркая зелень глаз старой дамы уже немного поблекла, а взгляд казался слегка усталым, сходство оставалось поразительным.

— Что собирается мадам делать с этими драгоценностями? — допытывалась малышка, не получая ответа. — Мадам ведь никогда себя ими не украшает. Моя мама любит бусы и кольца, сестры тоже любят. А мадам носит только этот браслет…

— Я подарю эти драгоценности моим дочерям и внучкам, — тихо ответила благородная дама и повернула упомянутый девочкой простой золотой браслет вокруг руки. Почему-то казалось, что она хочет этим движением призвать к себе кого-то отсутствующего, кого ей сейчас недостает. — Там, где я скоро окажусь, малышка моя, мне драгоценности уже не понадобятся…

Грусть, прозвучавшая в этих словах, не укрылась от внимания ребенка.

— Я не хочу, чтобы мадам покидала нас, — упрямо проговорила девочка. — Лучше пусть мадам оставит себе драгоценности и нас не покидает. Мне не хочется, чтобы мадам удалилась к тете Фабьенн и другим ушедшим. Папа говорит, что мадам уже слишком стара для странствий по дальним дорогам! Мадам прошлую зиму долго болела!

Старая дама снисходительно улыбнулась.

— Не бойся, я буду слушаться твоего папу лучше, чем ты, маленький мой бесеночек. Ну, а теперь выбери себе что-нибудь из этой шкатулки. Мне хочется, чтобы ты первой сделала свой выбор, не получая ни от кого никаких советов…

Девочка нерешительно стала перебирать драгоценности. Она открыла кожаный мешочек, где лежали длинные белые нити жемчуга, насадила украшенный алмазами обруч на пышную копну своих локонов и, наконец, на самом дне шкатулки нашла завязанную узлом черную бархатную полоску, которую с любопытством развязала.

— Ой, как красиво! Вот это я и возьму себе, бабушка! Можно? Смотри-ка, какой красивый цветок! Это ведь роза?

Благородная дама, мысли которой явно витали далеко от шкатулки, вздрогнула. Увидев вещь, которую держал в своих руках ребенок, она побледнела. С трудом сохраняя присутствие духа, она все же заставила себя ответить, но голос ее звучал хрипло.

— Да, малышка, это роза. То есть изображение герба с розой. Ты и правда хочешь это кольцо?

Грубо отлитый кружок с широкой золотой полоской и тяжелым отшлифованным изумрудом, предназначенный скорее для мужской, чем для девичьей руки, будил воспоминания. Старая дама беспокойным движением разгладила складки своей тяжелой парчовой юбки. Прошла целая жизнь с того момента, когда один король снял этот перстень с правой руки и вложил в руку молодой девушки.

Чего только не произошло с тех пор! Столько, что даже этот символ власти был предан забвению. Его заслонила счастливая, полнокровная жизнь.

— О да, бабушка! Перстень мне очень нравится! Камень с цветком — такого нет ни у кого из моих знакомых! Жаль, что он слишком большой и тяжелый. Придется мне носить его на шее. Пусть висит на цепочке!

Столь практичные замечания девочки по поводу подаренной ей вещи заслонили собой видения прошлого. Но все же в словах озабоченной благородной дамы, которыми она выразила согласие выполнить желание внучки, слышалась какая-то особая проникновенность, какое-то беспокойство. В эту секунду девочка, разумеется, не подозревала, что через много лет в ее жизни настанет такой момент, когда она вспомнит бабушкины слова.

— Боже, надеюсь, что не Провидение распорядилось твоим выбором, малышка! Этот перстень когда-то принадлежал одному очень старому и могущественному человеку. Вообще-то он составляет часть наследства твоего отца…

— Папа не любит перстней с розами, — испугалась девочка. — Или мадам считает, что мне надо его спросить?

Волнение, от которого у девочки дрожал голос, когда она задавала этот вопрос, заставило старую даму улыбнуться. Она погладила кудри малышки, а потом вложила драгоценность в руку внучки и обеими руками сжали ее пальцы вокруг перстня.

— Нет, можешь никого не спрашивать, сердце мое! Оставь перстень себе, и пусть он принесет тебе счастье!

— Спасибо… А что, я теперь тоже могучая, раз владею этим перстнем? — поинтересовалась девочка. — Я бы хотела быть могущественной, тогда бы мне не пришлось всегда поступать так, как велят братья!

— Ах, petite![1] — Растроганная старая дама заключила внучку в объятия. — Кто любит власть, тот не может любить людей.

Это был последний подарок, полученный Флёр де Параду от любимой бабушки. Всего через несколько дней старая дама тихо ушла из жизни. Семья похоронила ее в том же склепе, где уже покоились ее супруг и одна из дочерей.

Это очень грустное событие не было, однако, неожиданным для взрослых членов семьи, поскольку с тех пор, как несколько лет назад умер ее супруг, Изабель де Параду, носившая по второму мужу фамилию Торнабуони, стала совсем другим человеком. Она не перенесла разлуку со спутником жизни и теперь вновь соединилась с ним в другом, лучшем мире.

Но маленькая девочка была в отчаянии от смерти бабушки. Это событие стало концом ее беззаботного детства.

23 сентября 1548 года

— Поверьте, мадемуазель Флёр, если вы не станете, наконец, вести себя спокойно, то обязательно пропустите время выезда: вы ведь все еще бродите в нижнем белье, а герольды уже собираются трубить в фанфары!

Та особа, к которой были обращены эти упреки, покорно постаралась встать так, чтобы служанка могла наконец зашнуровать изготовленный по последнему крику моды упругий корсет, пронизанный стержнями из рыбьих костей, до предписанных узких размеров. Он придавал грациозной фигуре его хозяйки клиновидную форму, которая сокращала объем и без того осиной талии до такого состояния, что перехватывало дыхание.

Флёр де Параду до этого еще никогда не носила подобной удавки. Протестующим движением плеч она проверила плотность этой отвратительной затяжки, устроенной из тончайших шпилек и тугих опор и прижимавшей грудь вплотную к ребрам. Ощущение было такое, будто это сооружение выжимает весь воздух из легких.

— Ты уверена, что корсет должен сидеть так туго? — спросила она чуть сердито. — Как же мне дышать-то в этой штуке?

— Совершенно уверена! — Жанна, проделавшая путь от кормилицы Флёр и ее няньки до горничной, знала подход к молодой хозяйке. — Вы же слышали рассказ портнихи. Все придворные дамы предпочитают ныне строгую испанскую моду, а вы ведь тоже собираетесь войти в их число… Не так ли? Или, может, я не права?

Ответа не требовалось. Конечно, собирается. Флёр послушно позволила натянуть на себя жесткие нижние юбки, уплотненные конским волосом, конусообразные и спускающиеся до самого пола. После этого Жаниа, наконец, накинула на плечи Флёр новенькую, с иголочки мантию из шуршащего темно-фиолетового атласа и застегнула расположенные впереди по всей длине петли миниатюрными золотыми пуговицами.

За этим последовали отделенные от основной одежды узкие рукава. Чтобы на них не было складок, они прикреплялись лентами и булавками к нижней стороне надплечников. Горничная заботливо поправила этот истинный шедевр неизвестной кружевницы, белой пеной разлившийся вокруг рук девушки, и проверила, как сидит состоящее из четырех частей жабо из того же материала, украшавшее закрытое до самого верха платье под самым подбородком. Голова Флёр с высоко взбитыми волосами покоилась на жабо, словно на роскошной подушке, а когда девушка замирала в неподвижности, как в данный момент, она напоминала статуэтку, что и было плодом заслуживающих самой высокой похвалы усилий ее портнихи и горничной.

— Очень хорошо! — оценила эту работу довольная мадам Параду, войдя в низкий покой, чтобы взглянуть на дочь. — Поздравляю, Жанна! Выглядит весьма элегантно, хотя я все никак не привыкну к тому, что и незамужние женщины должны выбирать для облачения темные тона.

Под критическим взглядом мадам Эме де Параду, которая и сама блистала роскошным платьем из итальянской парчи, Флёр повернулась к матери сначала спиной, а затем снова лицом, едва не споткнувшись при этом из-за непривычно тесного корсета. От ее слишком стремительного движения из волос выскочила одна из заколок, от чего высвободился и упал на плечо девушки тяжелый серебристый локон, нарушив искусно выстроенную прическу.

— Ох, ну что за волосы, — вздохнула одновременно с гордостью и отчаянием Жанна, пытаясь восстановить прическу. — Да с таким же успехом можно черпать воду решетом.

— Без решета никак нельзя обойтись, Жанна, — упрекнула ее мадам де Параду и, повернувшись к дочери, строго добавила: — Избегай резких движений, детка!

Это наставление сопровождало Флёр на протяжении всех восемнадцати лет ее жизни. Она уже давно не обращала на него внимания. Как можно избежать резких движений именно сегодня, в этот особенный, полный волнений день, которого она лихорадочно ожидала уже не одну неделю.

— Как жаль, что в этом доме нет даже нормального зеркала! — посетовала она, извиваясь всем телом, чтобы рассмотреть в маленьком ручном зеркальце, которое она держала перед собой, все великолепие необыкновенного нового облачения.

— Будь довольна, что в Лионе у нас есть хоть какая-то крыша над головой, душенька, — сухо заметила ей мать. — Или ты не понимаешь, что осенняя ярмарка в сочетании с королевским приемом привлекла сюда больше народу, чем когда-либо. Спасибо многолетней дружбе твоего отца с местным высокопоставленным распорядителем Телье, что нам не пришлось делить с незнакомыми людьми какой-нибудь сеновал в трактире.

В глазах Флёр блеснула озорная улыбка. В ней было столько же удовольствия, сколько и иронии. Она имела все основания сомневаться в том, что ее мать когда-либо хоть краешком глаза заглядывала в какую-нибудь тривиальную таверну. Она не знала никого, кто бы обращал такое большое внимание на этикет и приличия, как Эме де Параду. Эта дама никогда не опускалась до общения с простым народом.

Выйдя из среды низшего дворянства, она нашла себе для брака блестящую партию, выйдя замуж за наследника владельцев торгового дома Торнабуони, и уже в то время стала появляться при королевском дворе. Горьким разочарованием оказалось для нее то обстоятельство, что муж решительно отказывался от образа жизни придворного и ведения интриг, связанных с борьбой за почет и славу. Руководствуясь в торговых делах наставлениями своего отчима, он принял от него руководство фирмой и отказался от всяких привилегий, полагающихся придворным лицам.

И вот теперь торжества в Лионе дали его жене тот повод, за которым она тщетно гонялась не один год. Уклониться от участия во встрече короля, совершавшего путешествие из Савойи домой, в Париж, сеньор Параду не мог, потому что, как обычно в это время, находился в Лионе в связи с осенней ярмаркой. Теперь разве что сам дьявол помешал бы Эме де Параду найти путь в высший свет хотя бы для дочери. Предстоят приемы, балы, беседы, а значит, и будет достаточно возможностей представить двору хорошенькую девушку в самом лучшем свете.

Флёр знала, какие планы тайно вынашивает ее мать, и в данный момент не имела ничего против того, чтобы оказаться в центре внимания. Ее вдохновляло, уже то обилие новых вечерних нарядов, туфель, накидок, чулок и нижних юбок, которыми наполнялись и без того не пустые сундуки.

Эме де Параду обладала безупречным вкусом и была способна довести до отчаяния своей придирчивостью целую армию портных и портних. А между тем сегодня она была довольна, о чем можно было догадаться уже потому, что Эме лишь слегка поправила одну кружевную складку на воротнике дочери.

— Не вздумай опускать подбородок, — предупредила она девушку, — а то сомнешь кружева на шее.

Флёр повыше подняла голову, чтобы обезопасить душистые кружева, и протянула Жанне ручное зеркальце, оказавшееся бесполезным при попытке общего обзора туалета.

— Не забывай скромно опускать глаза и не делай слишком больших шагов! — продолжала мать свои наставления. — Придворные дамы не имеют обыкновения носиться по помещениям словно необъезженные лошади!

— Ничего удивительного, если их изо дня в день запихивают в эти корсетные решетки, — пробормотала Флёр, не столько отвечая матери, сколько раздумывая вслух.

Тем не менее родительница в знак порицания сморщила лоб. Как можно устроить дражайшей дочке выгодную брачную партию, если та мало прислушивается к ее советам! Всегда было трудно наставлять это дитя на путь истинный.

В сущности Флёр уважала лишь суждения отца, которого нежно любила. Мать же она встречала всегда со снисходительным почтением, все больше раздражавшим Эме. Непослушный ребенок превратился в молодую женщину, которая, кажется, вовсе не сознает собственной чудесной красоты и необычайной грациозности.