Читаем Солнечный ветер (СИ) онлайн бесплатно

Часть первая

Интриги

1

— Да стой же ты спокойно, несносный мальчишка! — Госпожа Иголка сердито дернула его за пальцы и ловко расправила вдоль плеча кожаную мерку. — Что за репей тебе под хвост попал?

Шут порывисто вздохнул и переступил с ноги на ногу. Вовсе это был не репей, и не под хвост. Но не сообщать же каждому теперь, что этой ночью ему приснился совершенно чудесный сон. И что был этот сон даже не вещим, а самым что ни на есть говорящим. И больше всего Шуту хотелось не вытягиваться по стойке 'смирно' перед мадам Сирень, а бежать в цветочную лавку и скупать там подряд все букеты от полевых ромашек до королевских роз.

— Патрик! Ну в чем дело?! — портниха отложила наконец в сторону свою измерительную ленту и посмотрела на Шута так, что и захочешь — не соврешь.

— Я… я расскажу, — он даже не пытался спрятать глупой улыбки. — Расскажу. Потом. Сейчас не могу. Мне… мне к Элее очень надо!

— Ох, Пат…

— Что 'ох! , - весело передразнил он мадам Сирень. — Как будто вы мерок моих не знаете! Да уже сто раз мне шили!

— Сто не сто… — усмехнулась швея, — а глаза меня не обманули. Ты подрос немного. И в плечах чуть пошире стал. Малость, конечно, а все ж на новые-то размеры костюм получше выйдет.

'Подрос? Вот так фокус! — Шут мельком глянул на себя в большое зеркало, стоящее между полкой с отрезами ткани и большим цветком в кадушке. Отражение его было совсем обычным: ну отросли волосы ниже плеч (надо б их постричь давно уже), ну лицо не такое круглощекое, как во время последней примерки… и глаза будто стали темней, а взгляд тверже. Но, что ни говори, а росту в нем если и прибавилось, то это только мадам Сирень и могла разглядеть. — Выдумывает все, — решил он для себя и спешно стал натягивать просторную белую рубашку из Руальдова гардероба. Его собственные почти все пожрала моль, некому было перетряхивать да присыпать травами, которые гонят прочь всяких паразитов.

Цветочная лавка располагалась совсем недалеко от дворца. Шут даже дублет не стал застегивать, набросил как попало и, растрепанный, бегом побежал через оживленные улочки Внутреннего Города. Дыхание весны уже коснулось Золотой: воздух был наполнен запахами пробуждающейся влажной земли, теплыми ветрами с юга и птичьим щебетом.

Ворвавшись в лавку, Шут припечатал к столу большую серебряную монету.

— На все! — выдохнул он.

Перепуганный лавочник недоуменно посмотрел на монету, потом на всклокоченного дикоглазого посетителя с шальной улыбкой на лице.

— Чего это вы, господин Патрик, с утра носитесь, точно вас бешеный пес покусал? Кто же так шумит спозоранку. Дверь мне вон едва не разбили, — все-то он преувеличивал, этот зануда. Дверь у него, хоть и с окошком узорчатым, а покрепче иных ворот. — Каких цветочков изволите? В букетах, в вазах? По сколько штук?

Шут растерялся. Прежде он никогда не делал таких покупок. Если надо было произвести впечатление на дам, обрывал розы прямо с куста в саду. Лавочник поглядел на гостя и усмехнулся: все понял без слов. Выкрикнул двух своих подмастерьев и что-то им быстро растолковал.

— Куда доставить-то, — спросил он.

— Доставить… я думал сам отвезти, — Шут вовсе не хотел лишний раз давать пищу для дворцовых слухов. А если ученики цветочника побывают в новом доме бывшей королевы, то пересуд уж точно не миновать.

— Сами! — воскликнул лавочник. — Да на эти деньги знаете сколько выйдет? Только вдвоем и управиться.

Мгновение Шут колебался, потом махнул рукой и быстро объяснил, как добраться. А к словам своим добавил еще одну серебряную монетку поменьше.

— Узнаю, будто разболтали, — сказал он с самым серьезным видом, — пришлю к вам моего шамана. Он-то лишних слов не любит… — шутил конечно, но искренне надеялся, что получилось достаточно внушительно.

Кайзу при дворе побаивались, какие только слухи о нем ни гуляли. Поговаривали даже, что чужеземный колдун может убить одним взглядом. Или одним словом лишить мужской силы. Друзья смеялись над этим меж собой, но разубеждать никого не торопились.

Разобравшись с цветами, Шут ненадолго вернулся в свою комнату в Чертоге. Он хотел, чтобы букеты к его приезду уже доставили, и потому позволил себе недолго поболтаться на перекладине. Теперь ему редко удавалось доставить себе такое удовольствие.

Элея наверняка ждала его, сидя у окна, потому что когда Шут подъехал на своем новом жеребце, она уже стояла в дверях и улыбалась.

— Патрик, это все ты? — она обвела рукой гостиную, заставленную цветами. Шут кивнул, улыбаясь, и заключил ее в свои объятия.

— Ты почему молчала?

— Молчала? — Элея удивленно приподняла брови. — О чем?

'А вдруг я ошибся? — внезапный страх молнией обжег нутро, но в следующий миг Шут просто открыл глаза по-другому и теперь уже наяву увидел то, что узнал ночью. Вернув себя в привычный мир, он заулыбался еще шире.

— Об этом, — его ладонь бережно накрыла живот Элеи, а губы сами собой отыскали любимую ямку на шее. — Об этом…

Она замерла на мгновение и вдруг обняла его порывисто, жарко.

— Патрик… мой Патрик… Я боялась. Боялась сглазить…

— Глупенькая… — Шут целовал ее, уже не пытаясь остановиться. Но прежде, чем он успел зайти слишком далеко, Элея сочла, что пора несколько сбить высокую торжественность минуты. Лукаво улыбаясь, она вздохнула:

— Только, ради всех богов, выброси уже это несносное тряпье, — и со смехом потянула за воротник Шутова дублета. Он так и носил этот костюм из Брингалина… пропитанный кровью и потом, повидавший долгие дороги через степь. Шуту казалось, что некогда синяя, но давно потемневшая ткань хранит силу тех земель, тех испытаний, которые выпали на долю путников.

Два дня после этого он не ходил — летал… Не понимая в чем дело, придворные удивленно перешептывались у него за спиной, множа домыслы и предположения. Наверное, кто-то даже и угадал. Шуту было все равно. Он почти не общался с обитателями Чертога, и если б не Руальд вовсе не казал бы носу во дворец. Как Элея, которая наотрез отказалась даже на одну ночь остаться в этом муравейнике.

Уже больше недели они жили в небольшом, но очень славном особняке на окраине города. Совсем на окраине. Там, куда возницы только за двойную плату соглашаются ехать, потому что в обратный путь все равно желающих не найдется. Но Шуту возница был не нужен: у него теперь имелся свой конь — пепельно-серый жеребец, не особенно породистый, зато с добрым характером и длинной черной гривой, которая во время быстрой скачки больно могла хлестнуть по лицу. Шут не велел ее остригать, ему казалось, коню это не понравится… Элея на такие его домыслы только улыбалась, сама она вовсе не хотела никуда выбираться, часами могла сидеть у камина и возиться с нитками. Шута это удивляло — он помнил, что прежде королева была глубоко равнодушна к рукоделию. Впрочем, теперь Шут знал, откуда взялась эта задумчивость и склонность его любимой женщины к созерцательным неспешным делам.

А мог бы и раньше почувствовать, дурень слепоглазый.

Мысли чуде, что поселилось у Элеи под сердцем, наполняли Шута невыразимым теплым счастьем. Никогда прежде ему не доводилось испытывать подобных чувств.

'Он будет мой… по-настоящему мой. И никто не отнимет его у нас… , - Шут не знал, кого носит под сердцем Элея, но почему-то был уверен, что у нее родится именно мальчик.

А на третий день счастье закончилось. Как всегда неожиданно…

Шут просто шел к мадам Сирень, весело насвистывая мелодию, которая неожиданно сама родилась у него в голове. А потом вдруг замер, будто его чугунной сковородой по макушке огрели. Пошатнулся и сел прямо посредь коридора. Голова кружилась до тошноты, а плечо вспыхнуло яростной болью. Шут рывком задрал свободный кружевной рукав и с тоской уставился на ящерицу, темные узоры которой налились кровью и пульсировали в такт ударам сердца.

'Опять… — он с ненавистью стиснул зубы, стараясь не закричать от боли, которая закручивалась все сильней. — Что же это… Неужели теперь всегда… так будет?! — Шуту хотелось плакать от отчаяния. Не потому, что угольный рисунок жег горячей огня, а от осознания собственного бессилия и невозможности защитить то, что дорого…

Он понимал — эти люди доберутся до него. Рано или поздно доберутся. И никого не пожалеют из тех, кто окажется рядом.

До портнихи Шут так и не дошел. Кое-как дополз до своей комнаты и, опустившись на колени, до самой подмышки сунул руку в ведро с холодной водой для умывания. Боль стала не такой острой, теперь она тупо билась под кожей, но все равно была так сильна, что Шут подумал как бы его не стошнило в это же ведро.

Обошлось. Спустя еще несколько бесконечно длинных минут огонь, терзавший плоть, потух так же неожиданно, как и разгорелся. Шут устало свалился прямо возле ведра и уснул почти в тот же миг.

2

Он долго думал, как начать этот разговор. Сгрыз два ногтя под корень, выпил до дна здоровенную бутыль с вином, встретил закат, а потом и рассвет, сидя на подоконнике в своей некогда тайной комнате, которая теперь была совершенно обычной. По-прежнему ее украшали стеклянные бусы и заморские маски, но в двери не было больше засова, только дыра на месте прежнего замка. Сломали, когда искали беглого преступника…

Одну за другой перебирал Шут в голове умные и не очень мысли, пытаясь понять, как же лучше втолковать любимой женщине, что ее место не в чужом доме, а за надежными стенами Брингалина. И на каждый умный довод словно бы слышал голос своей королевы, сердитый, звенящий от обиды и слез… Она же не поймет. Не поймет, что все уже слишком серьезно! Начнет говорить эти женские глупости…

Нет уж! Довольно Хиргиной смерти…

Довольно…

Шут с отвращением посмотрел на почти пустую бутыль в своей руке и отбросил ее в сторону. Ему хотелось, чтобы она разбилась, но та оказалась слишком прочной. Лишь с грохотом прокатилась по каменному полу и остановилась, покачиваясь, в углу.

— А что б тебя… — неожиданно для себя он вдруг схватил бутыль и со всего размаху грохнул об стену, украшенную масками. И когда их разноцветные осколки, смешавшись с глиняными черепками, брызнули во все стороны, испытал болезненное, незнакомое доселе облегчение. Пьянея от собственной ярости, Шут принялся срывать и остальные украшения комнаты, швыряя их на пол, круша все вокруг себя, все свои мечты, все детские фантазии, которым не было места в реальной жизни… Он хотел, не теряя больше времени, запрыгнуть в седло и ворваться в сад, где ждала его Элея, прямо сказать ей о своем решении и не думать об извинениях и способах смягчить жестокие слова. Но вместо этого прислонился лицом к стене, обхватив руками обрывки стеклянных бус и затрясся в беззвучном плаче.

Как трудно стало, как непонятно и зыбко с той поры, как он вернулся…

Время не стоит на месте, тем более в таких местах, как королевский дворец — Шут многого не узнал, многие не узнавали его. А узнавшие делали такое лицо, словно на месте прежнего дурачка видели жалкое подражание самим себе. По крайней мере, Шуту так казалось. Никто из господ не спешил проявлять любезность к нему, дамы тоже смотрели с сомнением, как всегда не зная, чего ожидать от бывшего паяца.

Только слуги встретили Шута с радостью. Весть о том, что господин Патрик жив, облетела дворец быстрей, чем ветер несется по гулким каменным коридорам. Но в дни перед походом к Таронским горам Шут был сам не свой, ничего не замечал. Зато когда он вернулся с Руальдом от разрушенного замка, то обнаружил, что ему искренне рада не только мадам Сирень.

И больше всего обрадовался, когда в первый же день встретился на кухне с Миртой. Служаночка как была, так и осталась невысокой, тоненькой и хрупкой. Сама она Шута и не заметила бы — слишком сосредоточенно смотрела перед собой, неся на вытянутых руках поднос с пустыми чашками из-под чьего-то завтрака. И очень удивилась, когда нос к носу столкнулась с господином Патриком… Они долго потом сидели у Шута, вспоминали прошлое, рассказывали друг другу о главных и не очень событиях своей жизни. Шут узнал, что после его побега из дворца, Мирта твердо решила для себя никогда больше не оказываться в роли беспомощной затюканной простушки… Упросила старшую горничную взять к себе в помощницы и очень скоро научилась многому, что прежде считала невозможным. А еще у нее появился жених из кузни, и теперь уж точно никто не смел обижать эту девочку. 'Вы принесли мне удачу, господин', - тихо сказала она Шуту, и тот понял, что это для нее это чистая правда.

Разве он имеел право спорить?

Вместо этого Шут с надеждой спросил, не хочет ли Мирта вновь, как и прежде, наводить порядок в его комнате, ведь ей удавалось это лучше всех… Но девушка лишь печально покачала головой и призналась, что уже несколько месяцев, как прислуживает лично господину главному ловчему. Увидев искреннее расстройство на лице Шута, она и сама загрустила. 'Я не могу сейчас уйти от него к вам, господин Патрик… — прошептала она, опустив глаза. — Простите… Я… если я уйду просто так… и если вы… вдруг снова… уедете… мне никогда больше не видать хорошей работы… . Вот и все. Что тут скажешь… Шуту осталось только вздохнуть и пожелать девушке счастья. В те дни он и сам от радости почти летал.

А теперь… теперь и радость, и счастье походили на те осколки, которыми был усеян весь пол.

За спиной послышалось осторожное покашливание.

Шут стремительно обернулся, махнув ладонью по мокрым глазам. На пороге стоял какой-то лакей.

— Чего тебе?! — голос оказался хриплым и звенящим одновременно. Шут бросил на слугу такой взгляд, что тот лишь чудом не обуглился кучкой пепла. — Чего надо?! — обычно он был вежлив с прислугой, но этот малый зашел слишком невовремя.

Лакей отвесил поклон и без тени эмоций доложил, что король желает видеть господина Патрика немедленно. При этом он смотрел исключительно господину в подбородок, как и положено хорошему слуге, а не пялился по сторонам. Да только Шут все равно был убежден, что уже сегодня весь Чертог будет обсуждать странную истерику Руальдова любимчика.

Ох, как его утомили эти придворные игры, эта бесконечная необходимость скрывать свои истинные чувства за маской веселья и благополучия.

Он знал, слишком хорошо знал, как радостно будет приспешникам короля, узнай весь этот паучатник про чужую беду. Меньше всего Шуту хотелось таких развлечений за свой счет.

Мысленно он представил себя непроницаемым как камень и спокойно кивнул:

— Хорошо… Передай королю, что я скоро буду.

Когда лакей вышел, Шут устало ополоснул лицо в умывальной чаше, тяжело оперевшись о деревянный комод, посмотрел на себя в зеркало.

Мрак. Такой мрак в глазах, что самому боязно.