Читаем Шпалы онлайн бесплатно

Повесть ни в коем разе не основана на реальных событиях. Все возможные совпадения случайны.

Вступление

Но акция вызвала так много неврозов

и истерики,

Что лучше бы девушки на нее

не приходили.

«Пушкин и Пустота» А. Ястребов

о Pussy Riot

Аллегория власти

Лежу между шпалами. Весь с головы до ног вымазан черной краской. Наверное, усталому машинисту, который непременно выглянет в окно, я покажусь горой дерьма или деревом. Глаза закрыл. Не дышу. Немного опасаюсь за грудь и голову. Но вроде бы, ничего страшного произойти не должно.

Жуткий рев. Крики людей.

Зажмуриваюсь.

Вагоны оказываются прямо надо мной. Дребезжание колес прекращается.

Мышцы сводит. Почти не дышу.

Дрожу.

Мысли фиксируют.

Запах масла и это странное ощущение, что железная кромка, способная рассечь мое горло и лишить меня жизни находится всего в нескольких сантиметрах.

Гигантская махина, несущаяся с сумасшедшей скоростью, сшибающая любого, кто встанет на пути.

Прямо над.

Мои волосы касаются днища вагона. От поезда исходит тепло, растапливающее слипшуюся краску.

Дрожу.

Как осиновый лист.

Как промокший пес.

Как перфекционист, неспособный дойти до конца.

А в вагоне смеются.

«Веня – не выбрасывай в окно кожуру».

«Леля надень шарфик»

«Сколько еще здесь стоять?»

Сквозь колеса я вижу траву.

Крапива. Репейник. Кусок одуванчика.

И тут приходят еще строки

Кто-то соткал из железа вагон.

Кто-то угрюмо сошел на перрон.

Кто-то в вагоне пьет самогон.

Кто-то решил, что все это сон,

В рельсы упершись, глядит на вагон

Ощущение нереальности не отпускает. С тех пор как я впервые попробовал марихуану, совершенно особенное ощущение сказочности являлось ко мне раз в месяц. Оно заставляло иначе биться время, ускоряя его так, чтобы я переставал понимать, что произошло, замыкало цепь событий и причинно-следственные связи невозможными в обычных условиях алгоритмами. Взгляд мой в такие моменты отлетал куда-то далеко и высоко. Но разум сохранял умение думать.

Я лежу перепачканный краской на шпалах. Надо мной поезд. Как он похож на государство. Аллегорию государства. А я аллегория искусства. Искусства потрепанного и с сильно искаженным сознанием. Прогибаюсь под интересы властной структуры по собственной воле. Люди как-то организованы. Они купили билеты и имеют право ехать. Я же как маргиналы и деклассированные элементы не вхожу ни в один из вагонов и прекрасным образом, не входя ни в один из государственных институтов, нахожусь в зависимом состоянии.

Я не могу встать и расправить плечи, пока надо мной вагон-государство.

Эта акция была бы очень наглядной для всего человечества. Это был бы самый что ни на есть показательный перформанс, если бы хоть кто-то потрудился его заметить и задокументировать.

Я лежу перепачканный краской на шпалах. Надо мной поезд. Как он похож на государство. Аллегорию государства. А я аллегория искусства.

Бухло

Знаете, сколько стоит водка Зеленая Марка? Подорожала, зараза. Одно время я покупал элитные сорта бухла. Пил Джек Дэниэлс, закусывая льдом из холодильника, заказывал в баре Лимончелло или шел в Жан Жак за хорошим вином. И вот докатился. Жалуюсь на высокие цены.

Но после тридцати минут под поездом не выпить нельзя. И ничто не приведет тебя лучше в порядок, чем стопка водки, заеденная сухарем хлеба, обнаружившимся в кармане куртки. Я снимаю капюшон и умываю лицо в фонтане. Еще один плюс водки – спирт поможет оттереть оставшуюся краску. Дезинфекция опять же. Кажется, я поранил ладонь, когда вставал со шпал.

Продавщицы смотрят на меня подозрительно. Но молчат и ничего не говорят. А нет.

«Где ты так вымазался», – бормочет толстая Глафира Семеновна, пробивая хлеб, – «Такой молодой, а уже пьешь».

Ответить ей не могу. После лежания под поездом горло сводит судорога и, кажется, дергается глаз, колени трясутся. Сейчас она, наверное, решит, что я заправский алкоголик.

Хлеб распаковываю на улице во дворике. Там же делаю глоток прямо из горла. Стоило бы дойти до дома. Но если я не сделаю этого глотка, до дома не доползу. Даже пробегающие мимо собаки смотрят на меня как на чужака.

Голова начинает кружиться. Меня отпускает. Лежание под поездом удаляется куда-то в далекое прошлое. Как если бы это было где-то в совсем другой жизни и с кем-то не со мной. С тех пор как я впервые попробовал алкоголь в четырнадцать лет, с памятью творилась интереснейшая вещь. Каждый глоток спиртного напрочь перечеркивал все, что было до. Портвейн или коньяк, сидр или пиво, настойка или медовуха. Неважно. У меня этот эффект мог наступить абсолютно после чего угодно. Но после крепких напитков приходило еще и спасительное чувство расслабления, поэтому я предпочитал крепкие.

Сигарета

Нашел на скамейке не распакованный блок. Вспомнил, что когда начал курить, все было так же. Случайно подобрал пачку Беломорканала, который оказался дюже крепким. Но во имя всех богов я выкурил его за месяц. После чего еще месяц не мог откашляться. С сигаретами приходило в горло чувство горечи. Кончики пальцев начинали подергиваться. А мир как будто бы покрывался дымчатой пеленой. Сквозь эту пелену люди проступали в форме силуэтов, размытых призраков с полотен импрессионистов.

Девушки

Девушка мне нравилась вполне конкретная. У художника все должно быть оригинально и переменчиво. Но я не мог с собой ничего не поделать, мне хотелось рыжую с полотна Малколма Липке. Ту. Что первой появляется в поиске по запросу «картины Липке». С закрытыми глазами и желтыми веками, таящими за собой многообещающую страсть, соединенную с неземным всепрощающим спокойствием.

Я верил, что встречу однажды это небесное создание на земле. Но пока я проводил время в барах и кафе, временами забредая на вписки, на меня не могли случайно не сваливаться другие, отнюдь на нее не похожие.

Началось все с белобрысой девчонки. Мы ходили с ней вместе в музыкальную школу, и я знал ее, когда она еще не променяла голубые платьица и бантики на армейские камуфляжные штаны, почти полное отсутствие волос. Когда судьба изволила толкнуть меня в ее покои, она слушала панк-рок и всем своим поведением доказывала, что причисляет мужской пол к слабому полу. Я начал с того, что уверенно заявил, что такая позиция проистекает от незнания анатомии. Мы подрались. Затем стали увлеченно об анатомии спорить. Закончилось тем, что урок анатомии приобрел характер практического занятия, а ушел я от нее уже под утро. Довольный продемонстрированным доказательством.

Потом мы встретились несколько раз снова. Но на третьей встрече всерьез повздорили. И больше я не видел ее никогда.

Вторая была худеньким женственным созданием. Она полагала себя последним человеком на планете. И пока все веселились, танцевали под музыку или резались в карты, девица уверенно и быстро напивалась. Я начал с ней разговор о сюрреализме, но так как был пьян, представился Петровым-Водкиным, что не могло не заставить ее рассмеяться. Так, смеясь, мы медленно передвинулись в спальню, где смогли продолжить разговор о странностях Сальвадора Дали уже в гораздо более раскрепощенном состоянии. Я до сих пор помню, как очумело шептал ей: «И тогда одна форма перетекает в другую, и они сливаются вместе». А она отвечала: «Да!». И уже не напоминала воплощение тоски, но вся преображенная и сияющая обнимала меня, разделяя мгновение и сигарету.

С третьей я не выдержал. Мы обмывали мою новую студию, которую я впервые оборудовал так, как мне хотелось. У этой были взлохмаченные серые волосы и необыкновенно крупные глаза. Я сказал ей, что ее волосы просто требуют, чтобы им придали больше цвета. Она задорно согласилась. Я достал тюбики охры. Секунду помедлил, решая, гуашь или акрил. И наконец, сочтя, что акрил живописнее, выкрасил ее тут же акрилом. Она смеялась. Потом мы вместе разрисовали мои волосы белым. «Как снег», – улыбнулась она, – «Теперь, если ты выйдешь на улицу, люди решат, что ты мудрый седой старик». Ей нравились парни постарше. Я не стал спорить и нарисовал себе еще и белые усы и бороду. Тогда она совсем пришла в восторг, и два дня в мастерской творилась безудержная вакханалия. Но потом краска стерлась, мне пришлось проводить ее до метро, на прощание угостив в кафетерии облепиховым чаем.

Остальные упоминания не заслуживали. Девушки не могли не нравиться. Они заставляли иначе водить кистью по холсту. Каждая пробуждала свои цвета и линии. После каждой я все дальше уходил от плоскости и всей душой летел вглубь полотна, цепляясь за ведущую в никуда перспективу.

Найди я ту рыжую, я бы, возможно, удалился в глубинные поиски прекрасного в одном конкретно явленном предмете, но пока мне нравилось разнообразие форм и множественность чувств.

Поэтому у меня не было конкретной любимой девушки (но был идеал запечатленный Липке), конкретного любимого напитка (предпочел бы абсент, но на него мне было жалко средств), конкретно любимой марки сигарет (я курил бы чистый табак, если бы не ленился чистить трубку)…

Зато было любимое хобби. Жуткое хобби. Мне нравилось, облитым краской, лежать под поездом. (В идеале быть перерезанным поездом, но инстинкт самосохранения не мог не вмешиваться в ход событий, потому, я ложился на шпалы так, чтобы поезд проехал над, а не по).

Я мог сочинять миллион оправданий, почему я снова крашу лицо черной краской и ложусь под поезд. Наверное, мне перестало хватать в жизни драйва, и всеми своими увлечениями я довел себя до того, что окончательно разуверился в реальности происходящего и только стук колес, ударяющий по ушам, мог приводить меня в чувство хотя бы ненадолго и позволял создать очередную картину вперемешку с чем-то отдаленно напоминающим стихотворные строки. Иногда я выводил стихи на холсте и тогда ощущал себя новым Приговым. Стихи разбегались по полотну как рельсы и почему-то попутно напоминали людей.

Работа

Холсты обычно продавал через свой сайт, но основную прибыль, как ни постыдно, приносила правка дизайна чужих веб-сайтов и второе высшее по специальности программист. Я работал по принципу «три недели пахай – одну неделю бухай». И система казалась мне высокоэффективной. На подгонку шаблонов и редакцию титулов и шрифтов уходило много времени. В этом было много бездушного и механического. Тяжело говорить через компьютер, кисти проще отзываются на вялые звуки души. Но вынужденно я три недели в месяц чувствовал себя с головой в Интернете. Интернет казался чем-то вроде грязного болота, подсовывающего тебе горы и трухи бесполезной информации, которую ты должен каким-то образом воспринять и распихать по полкам разума, где и без того все место занято.

Я едва укладывался в сроки. Безумное количество времени отнимало обсуждение с клиентами, чего же именно они хотят и каким образом. Иногда плевал и делал так, как хотел я, и безумно радовался и удивлялся, когда оказывалось, что угадал.

Несколько раз. Я был настолько задолбан этой работой, что, лежа под поездом, не чувствовал почти ничего. Приходилось догоняться и попутно еще и бродить по самому краю крыши. Что примечательно, но спрыгнуть вниз или перерезать вены меня не тянуло почти никогда. Солнце светило. Птицы пели. И жизнь была слишком маленькой и неоткрытой, чтобы уничтожать ее.

Только одно но: я в нее не верил. А в остальном все представлялось почти превосходным.

В офисе

Они тщательно перечитывают то, что я написал.

Поэтому вы решили стать пожарником?

Я киваю:

Если во мне есть такая тяга к экстриму, то, может быть, туша пожары, я каким-то образом перестану лежать на рельсах.

Вам надо было пройти медобследование. Вначале получите справку. Форма есть на сайте. Потом приходите.

Потом я не пришел. Мне стало лень возиться с документацией.

У психолога

– Я прочел то, что вы написали. Не было ли у вас в детстве стресса, связанного с поездами?

– Нет. Я всегда хорошо переносил поездки на поездах. Мне они даже нравились. Мне казалось, что если сильно растрясет, возникнет ощущение невесомости.

– Вам хотелось его испытать?

– Да. Но умирать я не хочу. Понимаете, доктор. Это что-то вроде радикальным образом обретенного вдохновения. Мне достаточно полежать под поездом. И я снова чувствую радость. От того, что живу.

– Если у вас все так хорошо решается. В чем же проблема?

Я не мог ему объяснить. Что чем дольше я работаю, тем дольше мне хочется лежать под поездом. И я уже могу пролежать на шпалах так долго, что надо мной за день могут проехать два поезда, а не один. Что чем дольше я занимаюсь этим хобби, тем сильнее у меня возникает ощущение, когда я иду куда-то, сижу в кино ли, брожу по музеям ли, что не вставал я с этих шпал, и по-прежнему там нахожусь. Люди в вагонах, а я под вагоном, и мы перекрикиваемся, не понимая разницы своего положения. Они уверены, что я где-то рядом, где-то в соседнем вагоне. А я внизу. Свободный и несвободный одновременно.

Никто меня не тащит и не вынуждает. Я сам ложусь под вагон, чтобы испытать себя. Мне нужно ощущение максимальной оторванности от всех людей на свете. Подавленности, поваленности. Потому что только тогда, когда шпалы уткнулись тебе в плечи, и на лоб капает мазут, ты понимаешь, что то, что ты все еще живой – уже твое гигантское достижение.

Мне нравится, что я не могу сбежать. Мне нравится, что меня не раздавило и не расплющило. Это обостренное ощущение безысходности, подогреваемое знанием, что поезд проедет, и я смогу расправить плечи и вздохнуть.

Когда впервые ложишься под поезд, мир съезжает с привычных рельс и не возвращается обратно. Любой полежавший так меня бы понял. Но доктор под поездом не лежал.

– В последнее время, я испытываю депрессию после этого. Это все равно что… представьте, вы возвращаетесь домой и вдруг понимаете, что больше не любите жену. Видеть ее не можете.

Доктор покраснел и пожал плечами:

– Я вас не понимаю

Мне было нелегко объяснять:

– Когда то, что давало кайф, кайфа вдруг не приносит. Куда бы я ни пошел, я чувствую себя человеком под поездом. Мне больше не нужно под ним лежать, чтобы пришло это самое ощущение отчаяния, смешанное с радостью. Достаточно закрыть глаза и я мысленно снова там. А на самом деле, я всегда там. Застрявший между колесами.

– Какого рода совет вы хотите?

– Есть ли какая-то практика, способная более мирным образом заставить поверить, что ты живой, двигаешься и дышишь? Лежать под поездом – уже не работает.