Читаем Шолбан. Чулеш. онлайн бесплатно

Трещат пихтовые дрова. Высокое пламя лижет ветки оргея[1] и освещает плес. Иногда из костра выскочит с треском уголек, упадет в воду, зашипит и поплывет вниз по течению.

Темная ночь; месяц еще не взошел; над нашими головами мерцают далекие звезды. Горизонт скрывают огромные горы. Кажется, что мы сидим в глубокой яме. Кругом — безмолвие, только лес тихо шумит да изредка где-то запищит белка.

Завтра будем дома. Старый Канза готовит для своих детей, Петрончи и я уже устроились на ночлег. Петрончи вполголоса напевает. Мне знакомы слова его песни, но я слушаю ее как будто в первый раз.

Петрончи кончил петь и, смотря на старика, проговорил:

— Нынче белка сильно идет — где, интересно, остановится?

— Когда выпадет снег — видно будет, — коротко ответил Канза.

Он молчалив сегодня, беспрестанно курит, чем-то озабочен. Я вижу, что он часто посматривает вверх — на ярко — Что с Шолбан глаз не сводишь? — спросил я его. — Рассказал бы сказку.

Канза, не взглянув на меня, заговорил:

— Да, было же время... Вот эта черная гора как будто надвигается на нас. Над ней Шолбан сияет. Посмотришь на Шолбан — легче на душе станет, сердце обрадуется.

Канза помолчал, перевернул коптившихся хариусов и снова заговорил:

— Я помню ее слова. Она говорила мне: глупый ты, старик. Эта гора кажется тебе страшной. А мне она не страшна. Если ты будешь сидеть, сложа руки, в этой темной яме, — век эта гора будет для тебя страшной, век не увидишь света. Я не сижу в яме — и я все вижу. Если ты вылезешь из ямы, ты все увидишь, все узнаешь.

— Так говорила мне Шолбан. И вот я, старый Канза, смотрю сейчас на эту гору и на эту звезду — и вспоминаю девушку Шолбан. Эта звезда ярче всех других звезд. Девушка Шолбан была, как эта звезда. Прежде бедный человек жил в темной яме, богатый человек был для него страшной горой. Об этом пели в песнях.

— Шолбан звала нас к новой жизни. Хотите, я расскажу, вместо сказки, о девушке Шолбан?..

— Расскажи, Канза, — ответил я.

Старик привстал, заткнул за пояс полу шерстяного шабура, сел поудобнее, набил трубку табаком, закурил. Глубоко сидящие глаза Канзы загорелись внутренним светом.

Медленно покачиваясь, он начал свой рассказ.

- Тогда я пошел на Мрас-су искать работу и там нанялся к Толтак-баю. Богатый это был человек. Его амбары и тастаки* (*Тастак — хранилище хлеба в лесу) даже в голодные годы всегда были полны хлеба, меду, сушеного мяса. Говорили, что у него был целый мешочек денег, а золото он прятал в скалах, покрытых мхом. Бумажные деньги он хранил под полом в старом чирке. Я сам однажды видел, как он доставал этот чирок из-под пола.

Зачем, черт, берег деньги? Зачем прятал деньги? Может быть, думал: после смерти, на том свете понадобятся? Сколько же он схоронил трудов бедных людей в скалах, в дуплах вековых деревьев? Последние силы оставил я у этого Толтак-бая.

Шестидесяти лет не прожил — и вот уже я старый. Не шутка жить у Толтак-бая: день и ночь работал, а досыта не ел. Мяса много, меду много, пшеница есть, а мы утром с чаем ели толокно, в обед толокно и ужинали толокном. Редко-редко лапшу варили, но давали ее по горстке.

Мой новый хозяин говорил смирным голосом, зря как будто не кричал на человека, и я сначала сердился, что его Толтак-баем звали. Почему не называть человека его именем? И я звал хозяина дедушкой Иваном. Астанчи смеялся: поживешь немного и ты скажешь: «Толтак-бай». Правду он говорил. Есть пословица: «далеко камень лежит — золотом блестит, ближе подойдешь — черный камень найдешь». Она, как и Астанчи, правду говорит. Астанчи хорошо знал Толтак-бая, насквозь его видел. Родители Астанчи умерли, когда ему было десять лет, и с десяти лет он был рабом Толтак-бая. Сытые лошади Толтак-бая стояли у стога, — голодный Астанчи таскал на себе дрова и сено, чтобы согреть хозяина и накормить его лошадей и коров. И в двадцать лет молодой Астанчи согнулся, как хилое дерево.

Я полюбил Астанчи. Мы спали с ним на старой кошме рядом, кладя под голову чурку и одеваясь своими холщевыми шабурами.

Однажды мы пололи пшеницу. Нас было человек десять.

Толтак-бай и его жена Карга лежали в тени деревьев. Они разговаривали, смеялись. А мы, боясь их, работали, не разгибая спины. Солнце приближалось к закату. Наши руки уже одеревянели. Перед глазами порою роились блестящие искорки, временами расстилался мутный сумрак.

Толтак-бай на закате отправился со своей женой домой.

Мы вздохнули, словно новое солнышко взошло. И тут же, где работали, сели и стали дремать. Перед нами струилась Мрас-су. Она уходила вдаль, становилась уже, потом обрывалась, исчезала. Моя голова, как неживая, падала вниз. И сам я словно срывался — вслед за нею — с высокой скалы.

Я вздрагивал, поднимал голову. Сидевшие около меня люди тоже дремали. Я вновь смотрел на Мрас-су, опять дремал, опять вздрагивал. Наконец я уснул. И тогда увидел сон, который не забудется никогда.

...Хожу по ложбине. С одной стороны — высокий горный хребет. На самой гриве — одинокая сосна. Она касается своей вершиной неподвижных белых облаков. Напротив хребта, с другой стороны ложбины, за рекой — поднимается блестящий, словно зеркало, ледник. Он похож на Коль-Тайгу: его вершина, как стог. Ложбина, усеяна цветами. Над ними порхают птицы; перья у них золотые и серебряные; они поют, и пенье их, как музыка. У подножья горного хребта, вдоль скалы, бродят два марала. Рога одного, будто причудливое дерево.

До моего слуха долетает песня. Голос женский, тихий-тихий. Он постепенно усиливается. Я начинаю разбирать слова:

Я чувствую тяжесть, внезапно навалившуюся на меня. Сердце мое сжимается, и я плачу, как малое дитя. Прежний голос вновь поет:

Кажется, я слышал когда-то раньше эти песни? Их пела девушка-сирота...

Астанчи разбудил меня.

— Вставай, низовской![2] Что ты плачешь? Слушай песню... Какая хорошая песня!

Я плакал во сне, но на моих глазах, были настоящие слезы. И сквозь эти слезы я увидел наяву девушку и услышал наяву ее пение. Она пела не хуже той, которая только что снилась мне.

Астанчи повеселел и, тыча меня локтем, заговорил:

— Смотри, друг, какая красивая девушка. Ее зовут Шолбан. Она прекраснее солнца!

Шолбан, в светлом сатиновом платье, с венком на голове, шла среди цветов. Ее смуглое лицо обжег легкий румянец. Черные, как смородины, глаза были полны огня, жгли и цветы и землю.

На груди у Шолбан алела ленточка. И сама она, эта девушка, казалось, вьется, как лента[3] .

Подойдя к нам, Шолбан села рядом с Астанчи.

— Ой, жарко! — сказала она весело.

Астанчи усмехнулся и схватил девушку в объятия. Веселая девушка стала мрачной, как туча. Она с силой толкнула Астанчи в грудь, и он, ломая цветы, покатился под гору. Мы засмеялись.

— А! С девушкой не можешь справиться, — крикнул кто-то Астанчи. Астанчи встал на журавлиные ноги и, вытягивая длинную шею, сказал Шолбан:

— Подожди, я тебе дам жару, будешь просить помощи у отца и матери.

Шолбан быстро поднялась и громко сказала:

— Ти-ше!

О Шолбан мы слышали еще весной. Но мы слышали не о настоящей Шолбан, а о «рогатой Шолбан», о которой говорили баи. И мы, темные, запуганные, верили баям и рисовали себе эту девушку в образе черта с рогами.

Когда мы увидели живую Шолбан, ее улыбающееся красивое лицо, услышали ее чистый голос, — «рогатую Шолбан» словно ветер унес из наших голов.

Шолбан посмотрела на нас лучистыми глазами, и как будто жгучее, но ласковое солнце коснулось нас.

— Эх! Дурные у вас привычки, — сказала она, — живете в лапах Толтак-бая. Света вы еще не видели.

Старики грустно согласились:

— Да, так.

Один из стариков — Кастенчи — нерешительно спросил:

— Шолбан, ты, говорят, коммунистка! Верно это?

Шолбан покачала головой.

— Нет. Далеко мне до этого. Я комсомолка.

Мы переглянулись. Потом каждый тихонько произнес:

— Косомол!.. Эге!

Шолбан села на землю.

— Не косомол, а комсомол. Скажите: ком-со-мол.

Шолбан было двадцать лет. Она стала учить нас всех и молодых, как Астанчи, и седых, как Кастенчи. Все повторяли вслед за нею: ком-со-мол.

И все научились говорить это слово правильно, кроме Кастенчи.

— Мне, старому, учиться, Кара-тагу[4] будет смех, — сказал он печально.

Я думал о том, что такое комсомол? Но спросить об этом у Шолбан мне было стыдно. Я был низовским и против верховских считался «ученым». На мое счастье Астанчи сказал Шолбан:

— Ты нам объясни, что такое комсомол?

И Шолбан стала рассказывать нам. Она говорила, что мы живем в яме, куда не заглядывают никогда солнечные лучи.

—Когда вы видели счастье? Вы вечно гнете спину перед баями. Вы перед ними, как безоружные охотники перед медведями... Ваше счастье душит в своих лапах Толтак-бай. И вам кажется, что так бог велел жить, что рай будет на том свете. Нет, рай будет на этой земле. Бедные, рабочие люди есть везде. И вот рабочие со всеми трудящимися России освободились от царя и богатых. У царя, у богатых была полиция, были войска. Но народ и царскую власть и власть богатых победил. Почему? Вот вы плывете на лодке. Если не править лодкой, то она пойдет как попало и остановится или перевернется. Если будешь править лодкой, она пойдет туда, куда тебе нужно. Коммунисты организовали и направили огромную силу рабочих людей на борьбу с властью богатых. Рулевым в этой борьбе был Ленин — величайший в мире человек. Он всем бедным, всем рабочим людям — как солнце.

Так говорила Шолбан. И все мы слушали ее, как слушают дети чудесную сказку. «Большая голова», — так звали парня с распухшим лицом и толстыми губами, — сидел, подобрав под себя ноги, около самой Шолбан и старался повторить каждое сказанное ею слово.

Когда Шолбан замолчала, Кастенчи проговорил:

— Большевики, говорят, плохие люди.

Шолбан покачала головой.

— Это баи так говорят. Большевики, хорошие люди, они борются за новую жизнь! Я такой же человек, как и вы. Мой отец такой же охотник, как и вы. Я вступила в комсомол, чтобы бороться за счастье всех бедных, всех, кто работает. Комсомол — помощник большевиков. И мы вместе сдернем глухой черный занавес, который скрывает от нас яркое солнце! Вы все увидите солнце!

Хорошо говорила Шолбан! Я не помню сейчас точно ее слов, но твердо запомнил, о чем она говорила, ее голос, ее горящие глаза. После ее слов, казалось, и Мрас-су, и поля, и леса изменились, стали чище, радостней. И я сам повеселел, и товарищи мои повеселели. Веселая кровь зарумянила наши лица.

Но в это время кто-то крикнул:

— Работать!

Это был неожиданный удар грома. Я оглянулся и увидел, какой-то гигант, заслонив небо своим огромным телом, топает громоподобно по земле. Он был без глаз, с громадным, как котел, ртом. От его крика, мне казалось, камни разбивались. от топота его ног — рушились горы. Он стоял перед нами, как злой богатырь в сказках. А мы перед ним, как швелдеи* (*Швелдеи — персонажи в шорских сказках небогатырского происхождения), поднимающиеся от земли всего на один вершок. Вот-вот схватит он нас, и мы погибнем в его лапах, как комары.

Это был Тоспан — сын Толтак-бая.

Мы все задрожали. И только Шолбан смело сказала ему:

— Жадный Тоспан, неужели этим людям нельзя отдохнуть?

Ну, девка была! Кто думал, что бедный человек, тем более женщина, будет когда-либо так разговаривать с сыном бая? Даже во сне не снилось нам ничего подобного!

Тоспан, услышав слова девушки, засмеялся и спросил:

— Далеко отправилась, Шолбан?

Шолбан ничего не ответила ему. Тоспан расставил руки, как медведь, и преградил путь девушке. И тогда мы услышали крик Тоспана и увидели его ноги, болтающиеся на колодине, а туловища не было видно. Нам стало и смешно и страшно. А Шолбан продолжала свой путь.

Тоспан, приподнявшись, кричал ей вслед:

— Подожди, попадешь когда-нибудь в мои руки! Не буду я Тоспаном, если не оттаскаю тебя за волосы!

Повернулся к нам и зарычал по-звериному:

— Работать, говорю! Все расскажу отцу!..

Мы приступили к работе. До наших ушей долетали слова песни, которую пела Шолбан, шедшая по берегу.

Песня затихла. Это уходила Шолбан, и казалось, что с ней уходило счастье. И опять грустила Мрас-су, тосковали горы, печально звучали птичьи песни. И в отчаянном горе твердила где-то кукушка: ку-куук! ку-куук!

С тех пор в нашей стороне стали часто говорить о Шолбан. Там, где она побывала, все, кроме баев, полюбили ее. Говорили, что у нее есть товарищи, и, если она им скажет: «прыгайте в огонь», — они сделают это. Еще говорили, что в спорах она побеждает даже стариков.

Много рассказывали о Шолбан. Сама Шолбан к нам в улус больше не приходила.