Читаем Школьные истории онлайн бесплатно

© Алексей Комлев, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мы с Павликом учимся в одном классе. Когда я заболел, он каждый день после уроков приходил ко мне играть в шахматы. Мне же было скучно одному. Но и когда я не болел, мы всё равно каждый день были вместе — в основном гуляли, но, случалось, и уроки делали вместе. Мы дружим ещё с садика, а живём через дорогу.

Когда я выздоровел и пришёл в школу, выяснилось, что из-за нас класс отстаёт в сборке металлолома. Нам не хотелось подводить ребят. И девчонок тоже. Не хотелось подводить и нашу классную руководительницу — Тамару Ивановну. Оставался последний день, когда можно было спасти положение.

Накануне Павлушка как обычно зашёл ко мне вечером.

— Я знаю, — говорит, — где мы металлолому наберём.

— Где?

— Церковь за оврагом помнишь? Ну так вот — проберёмся туда и приволокём этот крест.

На краю нашего города за оврагом стояла заброшенная каменная церквушка с колокольней, а в прошлом году крест на главке рухнул. На этом овраге каждой весной проводили школьную Зарницу. С противоположного конца оврага церквушка казалась не большой, а крест уж совсем махоньким. Нам и в голову не пришла мысль, как мы его сможем дотащить.

И вот на следующий день со всех ног бросились за овраг. Добежали, отдышались. Храм был не запертым. Кровля его проржавела и прогнила. Оказалось, что крест с главки упал не на землю, а провалился под кровлю.

— Ничего, — ободрил меня Павлик, — сейчас проберусь и посмотрю что там к чему.

— А я-то?

— А ты охраняй здесь и гляди, если кто из взрослых случайно вдруг окажется.

— Давай лучше я полезу, а ты охраняй.

— Нет. Это же я придумал. Да к тому же там темно, наверное, на чердаке, а ты боишься темноты.

Я и в самом деле боялся темноты, поэтому спорить больше не стал.

Павлушки долго не было и от беспокойства я уж думал покричать его, но тут он появился.

— Нам даже не приподнять его вдвоём. — Сказал он сразу. — Это издали он казался маленьким, а на самом деле ого-го.

— Ерунда! — Не поверил я. — Позовём ребят, сбросим его вниз, погрузим на тележки…

— Тихо! — Вдруг прикрикнул на меня Павлик, показывая пальцем на губах. — Там какой-то старичок.

— Какой такой старичок? — Шёпотом переспросил я, глядя на друга широко раскрытыми глазами.

— Я когда крест осмотрел и назад было собрался, он внезапно так появился. В другой бы раз как заорал бы я от перепугу, а тут не испугался вовсе.

— Может это нищий здесь живёт или бездомный какой? — Предположил я.

В нашем городе был действующий храм, в который ходили одни бабки. А у входа в храм вечно сидел какой-то старичок, которого мальчишки дразнили при всяком удобном случае. Вот я и подумал: вдруг это тот самый дедок.

— Не он, не он… — зашептал Павлик и, потянув меня за рукав, побежал прочь.

Мы бежали не быстро и не оглядывались. На ходу Павлушка добавил:

— Он ещё меня по голове погладил. И ласково, так ласково смотрел.

Миновав овраг, мы вдруг увидели огромную груду металлолома, буд-то кто нарочно её здесь собрал и оставил. Странно, — подумали мы оба про себя, — ведь когда шли к оврагу этой же дорогой, никакой груды железа и в помине не было. Но удивляться и рассуждать было некогда. Я остался охранять такое бесценное для нас добро, а Павлик побежал к школе за ребятами. В общем, норму по металлолому наш класс выполнил, а случай про старичка в заброшенной церкви мы тогда забыли, тем более, что я-то своими глазами ничего не видел.

Сейчас нам с Павликом пошёл пятый десяток и жизнь разбросала нас по разным городам. Но мы стараемся встречаться хотя бы раз в три или пять лет, как получится. Он стал священником. В одну из таких встречь рассказал, что увидел однажды икону, на которой узнал того самого старичка. Это обстоятельство и определило его выбор на всю оставшуюся жизнь.

Я верующим человеком стал значительно позднее. С годами у меня появились другие интересы. Но не знаю почему, захотелось мне рассказать эту историю из нашего далёкого уже детства. Далёких 1970-х годов.

Наши с Павликом мамы учительницы. Только в разных школах работают они. Мама Павлика преподаёт русский язык и литературу, а моя мама историю преподаёт. Мы учимся в школе, где работает моя мама.

Однажды мы с Павликом прогуляли урок. Бродили по корридорам и вдруг попались нашему завучу Алексею Павловичу. Алексей Павлович был физиком, но кроме того он вёл в школе кружок фотографии и кинолюбителя.

Мы так испугались, что попались ему. Наверное, глупые были по молодости. Он ведь всё понял, что мы урок прогуливаем. Ох, как же я боялся, что мама узнает об этом. Но мама узнала спустя годы, пока я сам не рассказал. Рассказал в память об Алексее Павловиче, который по болезни рано ушёл из жизни. Сегодня же я вспоминаю другой эпизод, заслуживающий внимания ещё большего.

Близился к концу учебный год, а для меня последний. Я готовился поступать в военное училище, офицером мечтал стать. Однажды в наш класс зашёл Алексей Павлович с фотоаппаратом. Мы не удивились, так как он часто снимал эпизоды нашей жизни для школьной стенгазеты. На этот раз он привёл с собою трёх девочек из параллельного моему класса. Почему так, не знаю.

Их рассадили на первых двух партах у окна и нужно было посадить ещё мальчика. Вот тут и выбрали меня, буд-то случайно. Я оказался на переднем плане в окружении симпатичных девочек. Мы изображали будущий экзамен по сочинению. Конечно, когда мы написали свои сочинения на самом деле, то разъехались затем кто куда. Школьная стенгазета предназначалась уже не нам, а идущим за нами. И это прекрасно.

Эту фотографию со своим участием я увидел через полгода, когда приехал из военного училища в зимний отпуск и конечно-же зашёл в любимую школу. Стенгазета висела на стене рядом с кабинетом истории.

Тут есть любопытная деталь, которая как в хорошем детективном романе здорово бросается в глаза. Многие годы меня терзало смутное сомнение, почему же Алексей Павлович выбрал именно меня, когда я и фотографироваться-то не хотел. За неделю до этого я сам себе поставил фингал, тренируясь этими японскими нунчаку. Легко можно было понять моё состояние. Таким фингалом гордиться нечего.

Когда ты сам станешь взрослым, ты поймёшь. Эпизод этот понял я через четверть века. Отзвенел последний звонок для выпускников, сыновья разъехались. А мамы остались. Осталась и моя мама всё в той же школе. Единственным напоминанием обо мне служила неслучайная фотография, провисевшая у кабинета истории целый год. Тот самый год, за который человек привыкает к чему-то, чего уже никогда не будет в его жизни.

Поменяв много специальностей за свою жизнь, я остановился на фотографии. Нет, нет, я не стал профессиональным фотографом и работаю не в ателье. Но с фотографиями имею дело каждый день. Как в случае с Павликом, моя судьба определилась не сразу. Он-то, хитрый брат, много лет скрывал свой выбор и это понятно — время было странное. А я прошёл армию — семь лет; завод — четыре года; затем освоил компьютерную вёрстку и восемь лет отдал этому делу. Жизнь сама меняла планы, но никогда в работе я не был прежде счастлив, как теперь. Можно только молить Бога, чтобы это продолжалось как можно дольше. Да потому, что мне просто нравится эта работа.

В нашем городе особенно в 1970-е годы стали много ломать старых деревянных домов. Сносили целые кварталы, уничтожая при этом же сады и огороды. Нам, мальчишкам, всегда можно было чем-то поживиться, когда последний жилец покидал дом. Тут тебе и макулатура, и металлолом, и какие-то брошенные игрушки. Мы ничего не понимаем во многих вещах, даже когда становимся взрослыми. Поэтому запоздалая жалось пуста. Но прозрение бессмысленным я назвать не могу, даже если оно запоздало.

Вот мы с Павлушкой бежим на одну из глухих улочек города, где четыре деревянных дома выселены. Завтра их не будет и какое счастье узнать об этом заранее. Мы успеем поработать сегодня. Через год придёшь на это место — пятиэтажная кирпичная хрущёвка или современная паннельная девятиэтажка. Не могу назвать это архитектурой. Подобное строительство сделало нашь город типичным, почти типовым. В общем — без своего лица. Ну не сдела окончательно. Но ещё каких-то 30—50 лет и можно переименовать.

До нас уже кто-то поработал. Ничего интерестного в этих домах мы не нашли. Оставались сараи, но что там может быть? Ничего. Действительно, ничего. Груда разбитого стекла. Только какие-то странные стёкла. Два железных ящика этих стёкол, на которых буд-то бы изображения какие. Так и есть, точно изображения. Это называется негативом. Как интерестно! Разве так бывает? Что с ними делать-то? Как получить живую фотографию с такого негатива. Да и кому, собственно, нужно это старьё.

Один из ящиков был кем-то уже опрокинут и содержимое высыпано на землю. Всё перемешалось. Целых стёкол было очень мало. А нам и в голову не могло прийдти начать подбирать куски и кусочки, чтобы посмотреть… А что смотреть? Какие-то лица. Портреты. Одиночные и групповые, в основном семейные, наверное. В негативном представлении очень сложно понять.

По содержимому первого ящика кто-то прошёлся ногами. Второй ящик был таких же размеров. Мы открыли крышку. Замок на ней был сбит чем-то тяжёлым, возможно, ломиком. Это сразу бросалось в глаза при виде покорёженных ушек. Стёкол здесь оказалось поменьше, поэтому нашлось место для старого допотопного утюга. Кто-то старательно этим утюгом колотил эти стёкла. Может быть в подобном занятии есть определённый смысл?

Я взял один из более-менее уцелевших кусков. Какая-то улица. Наверное, типа той, которую сейчас как раз и ломают. Набрал ещё с десяток. Павлушка присел на корточки рядом. Опять одни улицы. А вот и церкви. Одни сплошные церкви. Да как много церквей!

— Это не наш город. — Определённо заметил Павлик. — Разве в нашем городе есть столько церквей?

— Да, — согласился я с наблюдением Павлика.

Но мне захотелось добавить и свою мысль. Поэтому я тут же сказал:

— Неверное, здесь жили приезжие.

Мы перевернули второй ящик и высыпали его содержимое рядом с содержимым первого ящика. Ногой я ещё немного пошивырял по стёклам. Что с ними делать? Не знаем. В общем, ничем не поживились.

Вы хотите знать, что бы сегодня я отдал за возможность вновь зайти в этот сарай спустя тридцать лет? У меня нет ничего. Только жизнь, но она мне не принадлежит всецело. И потом, если бы и можно было бы поменяться, то какой в этом смысл? То, что мы видели тогда с Павликов в этих ящиках, нужно живым, а не мёртвым. И оно, кстати, не имеет цены. Да-да, для меня во всяком случае. Поэтому мне и нечем заплатить.

Последние годы я работаю в музее. Занимаюсь сканирование старых негативов. Тех, которые каким-то образом уцелели. Коллекции неизвестного фотографа из нашего с Павликом города не повезло. Сегодня я могу говорить, что нам повезло — мы это видели. Павлик видел какого-то старичка на чердаке храма. Он стал священником. На меня же сильное впечатление из детства произвели эти битые стёкла, предназначение которых я тогда не понимал. Но жизнь привела меня к ним снова.

Может ли сон повлиять на человека? Вернее будет сказать — тронуть его душу. Мы с Павликом в этом совершенно убеждены. Мне приснился однажды такой сон, когда я стал вполне зрелым человеком.

Шли киносъёмки. По сюжету положительный герой фильма должен был сразиться в рукопашную с несколькими врагами. И меня пригласили на замену, как человека, обещавшего классно поставить сцену боя. Время действия и образы врагов я умышленно не сообщаю, ибо не это главное.

Будущие мои враги, которых я должен был победить в кадре, искоса посматривали на меня, мол, откуда такой взялся? Я решил продемонстрировать кое-что, и когда все были заняты съёмкой подготовительного эпизода, полез по лесам на какую-то старую башню.

Итак, во сне я очень хорошо помню, как выглядела эта башня. Она была сложена из больших камней и внутри не имела перекрытий. Со временем конструкция расшаталась и изнутри её укрепили строительными лесами. Вот по ним-то я и решил добраться до верха и выглянуть в проём. Полез.

На половине пути оглянулся, чтобы посмотреть вниз. Ужас охватил меня. Леса подо мною осыпались, шаткая конструкция начала дышать. Начала своего пути я не увидел — оно скрылось в темноте бездны. Я посмотрел наверх и вдруг обнаружил, что не вижу света. Таким образом я оказался висящим внутри башни между двумя бесконечностями. Продолжать лезть наверх было бессмысленно. Инстинкт подсказывал, что нужно возвращаться назад, то есть спускаться вниз.

Когда большой камень оторвался от кладки и полетел вниз, я замер и прислушался. Удара о землю так и не услышал. Что было делать? Я запаниковал. Путь вниз был отрезан, а наверх лезть сил не оставалось, да и страх парализовал меня. Я решил закрепиться на месте и ждать помощи — вдруг кто-то вспомнит обо мне.

Жёстко закрепиться мне не удавалось. Конструкция по прежнему дышала и осыпалась. Нужно было срочно покидать опасное место, но в какую сторону лезть? Я почувствовал, что руки стали лихорадочно хвататься за всё подряд. Но за всё, за что они не схватились, отрывалось и ускользало и в ту же секунду пропадало в бездну. Это конец. Скоро и мой черёд.

Так Господь наказал меня за гордыню, с которой я приехал на эти съёмки, будь они трижды неладны.

Подумав об этом, я схватился за кусок провода, торчавший из стены. Немного он помог мне. Оборвавшись, канул в бездну. Ещё какое-то время я хватался за самые разные предметы, буд-то нарочно дразнящие меня. Они появлялись из стены, предлагая себя. Но как только я думал, что крепко держусь, сама стена отторгала их. Вскоре в ногах появилась слабость и я приготовился к погибели.

Тут снова ухватился за какую-то верёвочку и чувствуя, что она стала выскользать из стены, закрыл глаза и приготовился к полёту в бездну. И последней моей мыслью оказалась мольба ко Господу. Это я хорошо помню, как со слезами и ни о чём более не думая, не помышляя, я прошептал: Господи! Протяни руку Свою.

В последний раз я открыл глаза, чтобы увидеть небо. Конечно же внутри этой башни никакого неба не было. Но я увидел более неба. Я увидел, что верёвочка, за которую я держался, не кончается. Она плавно опустила меня и как только ноги встали на твёрдую почву, я проснулся.

Была глубокая ночь. Я долго ещё лежал и думал. Мне было хорошо на душе.

У моего двухлетнего сынишки есть бегемотики. Один большой бегемотик, величиною со взрослую ладонь, а другой совсем крохотный, величиною со спичечный коробок. Сынишке очень было интерестно узнать, как они попали в наш дом. Известно как. Это была очень простая история.